Хроники Метатрона: Учебник души, или 1000 моих жизней. Том I. Книга II

Тот стражник. Он сменил моего старого охранника. Этот пожилой дед был добр ко мне. Иногда он оставлял мне свечу, и я смотрела безотрывно, как она догорает. И только потом ложилась обратно.

Новый стражник оскорблял меня. Первое время я отвечала ему, а потом начала игнорировать. Я чувствовала его ненависть. Интересно, он ненавидит свою мать или другую женщину. Однажды он залез ко мне. Я почувствовала страх. Но он был другим. Это был животный страх. Я отскочила в противоположный угол ямы. Его рот не закрывался. Я поняла, что он собирается сделать. Я не кричала. Я будто бы лишь на мгновение что-то почувствовала. Но это слетело как наваждение. Поняв, что я не кричу и не сопротивляюсь, он стал спускаться чаще. А я начала плести веревку, собрав куски грязных тряпок.

Он делал это снова, в этот раз спереди, что случалось редко. У меня было уже несколько возможностей, но я терпеливо ждала. И в этот раз он был сильно пьян. Он схватил меня за горло, сжав его. А я протянула руку к его щеке и погладила ее. Но я гладила не его, а мужчину с чёрными волосами и карими глазами.

— Я люблю тебя, — я сказала это вслух.

И стражник растерялся. Я резко перевернула его, сев сверху. И положила свои руки ему на лицо.

— Я люблю тебя, — снова сказала я. Кажется, я никому никогда этого не говорила.

И, резко сместив положение рук, воткнула свои большие пальцы в его глазницы, почувствовав, как лопаются его глазные яблоки. Раздался крик. Он попытался тут же скинуть меня, и у него почти получилось, но я надавила ещё сильнее, утопая руками в образовавшихся дырах. Я чувствовала свои ногти, которые отрывались от пальцев, но мне было всё равно. Затем я резко отпустила его, кинувшись за своей верёвкой. Он пополз, ища лестницу. Но боль дезориентировала его. Я слишком хорошо знала этот принцип. И давно придумала этот план. Боль от проколотых глаз. Я поняла, что если у меня получится, даже сильный мужчина не сможет среагировать сразу. И я накинула ему на шею верёвку в два оборота и начала тянуть. Я долго душила его. Раньше это получалось у меня гораздо быстрее. И когда он наконец умер, я вернулась к его изуродованному лицу. Я поднесла к нему свечу, которую он принёс с собой. И, держа одной рукой свечу, другой я начала выковыривать остатки его глаз.

Его пропажу заметили утром, когда пришли забирать мои горшки, в которые я справляла нужду. В яме так и стояла лестница, которую он спустил. Я не поднялась по ней. Что мне делать там наверху? — спросила я себя.

И началась паника. Сбежались монашки. Они были далеко, я слышала гул голосов и старуху, которая разгоняла их. Кажется, сплетни в этом святом месте распространяются слишком быстро. Но никто не спустился, видимо, они кого-то ждали. Голоса стихли, и крышка открылась. И по лестнице ко мне начала спускаться женщина. В её руке был фонарь, огонёк в котором осветил мою яму. Я машинально закрылась руками от света. Спустившись, старая монашка подняла фонарь и осмотрела комнату. И увидела удушенного стражника, без глаз и без штанов, а потом посмотрела на меня. Я сидела на корточках в позиции защищающегося животного. Интересно, почему спустилась она. Я думала, они отправят мужчин.

— Вылезай наверх, — сказала монашка.

Я лишь покачала головой, зарывшись в угол.

Позже они вытащили меня. Я кричала. Я не хотела наверх. Когда я успокоилась, монашки отмыли меня и заперли в каменной камере. Но я всё равно была в той земляной яме. Когда я просыпалась по ночам, я сначала чувствовала запах грязи и сырости, затем видела вокруг земляные стены и привычные тени. И только потом видение спадало, и я видела новую камеру.

Так случилось и в этот раз, когда я проснулась и снова трогала свой округлившийся живот.

---

Живот становился всё больше. Я боялась, что они заметят. Заметят, что я беременна. Лежа в каменной камере и трогая живот, я пыталась вспомнить, что случилось с другими моими детьми. Я вспомнила мальчиков, как их увезли из поместья, когда началось следствие. Но не могла вспомнить, что стало с девочкой. Я помнила, что родила девочку. Это был третий ребёнок. Почему я не могу вспомнить?

В итоге о моей беременности узнали. Живот стал слишком явный, ряса, что мне дали, не могла его скрыть. Но был один плюс — меня стали кормить чаще. Я знала, что они заберут ребёнка, если он родится живым. Монашка даже привела кого-то осмотреть меня. Но я не позволила притронуться к себе.

Прошли последние два месяца. Я чувствовала, что скоро начнутся роды. Я родила ночью. Я прикусила тряпки, чтобы не кричать. Чтобы они не услышали, что я рожаю. И я родила одна. В каменной камере. Коридор оглушил детский плач. И к камере тут же примчался охранник. Но я уже держала ребёнка на руках. Это была девочка. Я родила девочку.

Утром возле моей камеры стояло несколько монашек. Они хотели забрать её. Но я не отдала. Они не стали забирать её силой, побоявшись, что ребёнок пострадает. У меня появилось молоко. Кажется, это было впервые. Или нет?

Прошло несколько дней. Я постоянно держала ребёнка на руках. Я даже спала сидя с ней на руках, просыпаясь от любого шороха. Я не понимала, что со мной происходит. Я знала, что ребёнка заберут. Я вспомнила, как Строганов убивал недоношенного младенца. Почему я не могла отдать этого ребёнка? Я что-то забыла. И уже несколько дней безуспешно ковырялась в своей повреждённой памяти.

Они пришли снова. Они снова хотели забрать её. И у меня случился приступ. Я начала ходить по камере с ребёнком на руках и бессвязно бормотать:

— Моя девочка. Они забрали её. Забрали мою девочку. Моя девочка. Они забрали её. Забрали мою девочку.

Я вспомнила. Я родила девочку. Роды были тяжёлые, но ребёнок родился здоровым. «Это девочка», — объявила повитуха, и я расплакалась, протянув руки. И она дала мне ребёнка. Я помню, как держала её на руках. Она была такая крошечная. Моя девочка.

Через несколько минут в комнату зашёл муж. Если бы я отравила его раньше… Моя девочка осталась бы со мной?

— Заберите ребёнка.

Я не успела среагировать, повитуха забрала младенца из моих рук. Но что бы я смогла тогда сделать?

— Найдите кормилицу и отправьте её с ребёнком в соседнее поместье, — услышала я его следующие слова.

— Нет. Я хочу, чтобы она осталась здесь, — в панике проговорила я.

Но он просто развернувшись вышел из комнаты. Я бросилась за ним с кровати и упала на пол.

— Не увозите её. Пожалуйста, не увозите.

Я начала рыдать, пытаясь подняться, но не смогла. Открылось кровотечение. Кажется, я тогда потеряла сознание.

Я не знаю, сколько дней прошло. Когда я проснулась, первое, что вспомнила — он забрал моего ребёнка, мою девочку. И я побежала к нему, к своему мужу. Но его не было в поместье. Он просто уехал. Оббежав всё, я рухнула в гостиной. Моя истерика не прекращалась. Вокруг меня собрались все слуги. Они не знали, что делать.

— Мой ребёнок. Отдайте моего ребёнка. Моя девочка. Где моя девочка?

Я ползала по полу гостиной, как будто потеряла зрение.

— Мой ребёнок. Где моя девочка?

Это продолжалось, пока я не упала без сил.

Молоко. Боли в груди мучили меня несколько месяцев. Я плакала и кричала ночи напролёт. Пока не приехала Кристина. Она начала спать со мной, обнимая меня, пока я рыдала. Я не помнила, сколько провела в таком состоянии.

Наконец муж вернулся. Я смогла с ним встретиться. Моя депрессия превратилась в гнев. Я вспомнила тот скандал в его кабинете. Я требовала, чтобы он вернул ребёнка или отпустил меня к ней. Я скинула все его вещи со стола и начала сбрасывать книги, крича, чтобы он вернул моего ребёнка.

Он ударил меня, и я упала, начав плакать.

— Это не твой ребёнок! Ты слышишь! Это не твой ребёнок! — я кричала это со всей ненавистью, на которую была способна.

Как я могла забыть это. Я поняла. Поняла, о чём сожалею. О этих словах, которые сказала ему в порыве гнева.

В какой момент я забыла? В какой момент я начала ненавидеть ее вместе с остальными? Я никогда не пыталась узнать, что с ней стало. Убил ли он её после моих слов или куда-то отослал?

---

В тот день монашки снова ушли, не став вырывать у меня из рук ребёнка. Я кормила её. И смотрела, как она спит. Моя девочка. Моя маленькая девочка.

Я поняла, что важным в моей жизни была не Кристина. И не Стельман. А та девочка, которую у меня забрали. И она вернулась. Но они снова заберут её. Осознав это, я начала плакать. Слёзы. Как много лет их не было?

---

Девочка заснула. Я продолжала держать ее на руках, смотря, как она спит. Я ждала, когда они снова придут. И они пришли. Мой слух обострился, и я услышала шаги еще до того, как они оказались в коридоре, который вел к моей камере.

Я думала, их будет много. Но, кажется, было всего двое. В камеру зашла только одна старая монашка. Та самая, которая тогда залезла в мою яму. В руках у нее был тот же самый фонарь. Я только сейчас поняла, что была ночь. Почему они пришли ночью?

— Ты же понимаешь, что не можешь оставить ее здесь. Ты хочешь, чтобы она, как и ты, была узницей этой камеры? — услышала я слова старой монахини.

Но я только сжалась в стену, сильнее обнимая ребёнка. Я понимала это. Но я не могла отдать ее. Я не могла.

Монашка присела рядом и задала вопрос, который я уже слышала много тысяч раз.

— Хочешь покаяться?

— Хочу, — ответила я, глядя в её старые глубокие глаза.

— В чём ты раскаиваешься?

— В том, что я тогда сказала мужу. Сказала, что это не его ребенок, — проговорила я, сильнее сжимая младенца.

Монашка поднялась, и я увидела за решеткой силуэт. В камеру зашла ещё одна монашка. Я еще сильнее сжала ребёнка.

Монашка наклонилась к мне. Это была молодая девушка. На вид ей было 20-25 лет.

— Мама…

Это сказала она? Я испугалась и закрыла глаза.

— Отдашь мне ее? Я смогу позаботиться о ней.

Я открыла глаза и в свете лампы посмотрела на ее лицо. У нее были, кажется, карие глаза. Было темно, но я так подумала. Я хотела спросить, какого цвета у неё глаза, но не смогла.

Она продолжала сидеть и ждать, пока я отдам ей ребенка. И я отдала.

---

Я не помнила, сколько времени прошло. После того как они унесли ребёнка, я просто лежала лицом в стену. Я не ела, ни пила, даже не ходила в туалет, я просто лежала. Лишь изредка меняя положение, перекатываясь на другой бок. Я не хотела жить. Я умирала. Периодически я проваливалась в сон, а когда просыпалась, продолжала смотреть в стену. Я начала чувствовать слабость и головокружение.

Я спала. Меня разбудил голос. Я не сразу поняла, что он звучит наяву, а не в моём сне. Я узнала её голос. Девушка, которая приходила ко мне со старой монахиней. Девушка, которой я отдала своего ребёнка. Я поняла, что она сидела за решёткой моей камеры и читала писание. Закончив, она покинула коридор, оставив еду.

Но я не встала, так и продолжая лежать. И на следующий день она пришла снова. Снова принесла еду и снова начала читать писание. А потом также ушла. И я стала ждать, когда она придет снова.

И она пришла снова. Я снова услышала её голос. И захотела развернуться, но не смогла почувствовав страх.

Когда она закончила, как обычно подняла нетронутую тарелку и поставила новую. Но в этот раз я услышала тихие слова:

— Я сама его приготовила.

Сказав это, она вышла. Я развернулась от стены, впервые встав на четвереньки за последние несколько дней. И через головокружение подползла к месту, где она оставила тарелку. Это был свежий монастырский хлеб. Взяв его в руки, я поняла, что он был еще тёплый. Но он должен был уже остыть. Значит, она его во что-то завернула. Так я снова начала есть.

---

Она пришла еще трижды. И я задала ей три вопроса.

Она, как обычно, садилась возле моей камеры и читала писание. До этого я не слушала. Её голос был лишь фоном. Первый отрывок, который я слушала, был про Бога. Про снисхождение Бога на землю и про спасение грешных людей. Когда она закончила, также поставила еду на каменный пол моей камеры.

Она уже поднялась, чтобы уйти, когда я задала свой первый вопрос.

— Какого цвета твои глаза?

— Зелёные.

Второй рассказ был про дьявола. Про заповеди и искушение человеческих сердец. Сегодня она принесла суп. Это было что-то похожее на овощную похлёбку. Она отдала мне глубокую деревянную тарелку сразу, сказав, что он остынет. И я забрала эту тарелку из её рук.

Когда она уходила, я задала второй вопрос.

— Как тебя зовут?

— Агния. Агнесса.

Третий рассказ был про прощение. Что все в этом мире заслуживают прощения. Что все грешники заслуживают прощения.

Она принесла хлеб и кашу. И книги.

— Я уезжаю. Я увезу её отсюда, — услышала я её слова, когда она поставила стопку книг на каменный пол. Я сидела на противоположной стороне камеры. Когда она сказала это, я приблизилась, перебираясь на четвереньках, и коснулась книг, которые она положила. Я ничего не сказала, и она продолжила свою речь.

— Я постараюсь приехать снова, если получится.

Книги. Это было её прощание. Она собиралась уходить, и я задала свой последний вопрос.

— Простила ли ты своих родителей за то, что они бросили тебя?

— Простила, — ответила молодая монахиня, которую звали Агния. Агнесса.

---

Я накручивала круги по камере, опираясь на свою сухую палку. Ноги уже давно подводили меня, кости каждый день болели. И без неё мне было тяжело передвигаться. Сегодня у меня было отличное настроение. Вчера я узнала, что императрица умерла. И рассмеялась.

— Это что, был смех? — услышала я голос своего старого надзирателя.

— Тебе показалось.

Он присел на пол рядом с камерой, по другую сторону от решетки, а я продолжила ходить кругами.

— Тебя же периодически выпускают, зачем наматываешь круги?

— Чтобы ты спросил.

На самом деле я не знала, зачем постоянно хожу по камере. Казалось, я должна куда-то идти, но я уже и правда выдохлась. Доковыляв до места, напротив которого сидел сторож, я аккуратно присела рядом.

Я вспомнила день, когда он впервые появился. Кажется, это было лет семь назад. Я не сразу его заметила. Я погрузилась в книги. Я прочитала всё, что оставила мне Агнесса. Днём в камеру попадал свет от узкого окошка в верхней части стены, я садилась так, чтобы он падал на книгу, и читала. Иногда я читала вечером и даже ночью, если были свечи, которые монахини периодически приносили мне. Эти жадные женщины постоянно бубнили, что я быстро трачу их. Настоятельница умерла. Но монашки также продолжили приносить книги. До своей смерти этим занималась она. И периодически она разговаривала со мной. Она спрашивала, не хочу ли покаяться в чём-нибудь ещё. Но я всегда отвечала короткое «нет». Были книги, которые я ждала больше прочих. Те, которые присылала Агнесса. Она больше не приехала. Но несколько раз отправила мне книги. Это стоило того, чтобы ждать.

Все годы до назначения на службу этого старого сторожа я ни с кем не разговаривала, за исключением редких бесед с настоятельницей.

Он первый заговорил со мной.

— Что читает барыня?

Барыня?

Я резко повернулась в его сторону, прожигая глазами.

— Ты что, крепостной?

— Был когда-то, — ответил старик, присаживаясь рядом с моей камерой. Я прищурилась. Он рассмеялся, продолжая:

— Десять лет назад получил вольную от старого барина.

— А я бы убила тебя, если бы ты был в моём поместье, — почему-то решила проинформировать я старого сторожа.

— Но ты не убила, — ответил старик. И я снова прищурилась. Он знал меня? Но я не стала спрашивать.

Так мы начали общаться. Его звали Семён. Он не умел читать, и я начала пересказывать ему содержание прочитанных книг. И рассказывать про миры, которые видела. Он называл их сказками. Сказки Барыни. Он часто приходил вечерами и, садясь у решетки, говорил:

— Какие сказки барыня расскажет сегодня?

Я пыталась вспомнить, в какой момент начала видеть их. Другие миры. Кажется, после того, как ко мне в камеру попала книга Парацельса. Или это было раньше, но я поняла их только после прочтения этой книги.

Но это точно было после того, как успокоились голоса. Я думала, что начала слышать их только в яме. Но я вспомнила, что слышала их ещё в детстве.

— Завтра тебе разрешили выйти. Милость по случаю траура великой императрицы.

— А её смерть не бесполезна, — снова рассмеялась я.

Когда Семён ушёл, я нарезала ещё несколько кругов по камере и легла спать. Перед сном я снова увидела её. Слепую старуху с посохом, которая шла через пустыню. Это я?

---

Семен пришел за мной в полдень. Он протянул верёвку, которую я надела на свою шею, и повёл меня из камеры на улицу. Когда я вышла, сразу закрыла глаза от яркого света. Моё зрение было плохим. Я хорошо видела вблизи, но очень плохо вдаль. Семен держал верёвку, а я шла рядом, опираясь на трость. Он остановился. Проследив за его взглядом, я поняла, что впереди были дети. Он хотел увести меня.

— Я не буду их пугать, — пообещала я, и он успокоился.

Я вспомнила, как однажды мы гуляли. Кажется, это был второй раз, как меня вывели. Я была уже стара и не представляла угрозы. В тот день в монастырь приехала большая семья. И нашу прогулку застали дети. Они прыгали, крича: «Людоедка! Людоедка!» Кто-то сказал им это. И я прыгнула в их сторону, рыча и показывая зубы. Они испугались и убежали. А я рассмеялась.

Было ещё несколько случаев. Однажды он застал, как я совала палку в решётку и проклинала кого-то наверху. Это были очередные посетители, пришедшие поглазеть на узницу. Я была достопримечательностью этого монастыря. Самый смешной случай был, когда я побежала за двумя мужиками, а Семён потерял верёвку. Им посчастливилось застать нашу прогулку. И они начали плеваться в мою сторону. Но я увидела, что они боятся. И, сделав безумное лицо, кинулась в их сторону. Семён всегда держал верёвку просто так. Он не ожидал, что я побегу, и веревка легко вырвалась из его рук. Его тогда отчитали по первое число.

— Зачем ты это делаешь? Зачем пугаешь их? — спросил старик Семён, когда наконец догнал меня. — По Москве уже давно ходят слухи, что ты превратилась в безумное животное.

— Они думают, что всё поняли. Но на самом деле они ничего не поняли, — ответила я тогда.

Мы подошли ближе, и я увидела детей. Это была девочка лет семи, которая держала за руку маленького мальчика, очевидно её брата. Они молча смотрели на нас. Потом появились их родители и быстро увели детей на внутреннюю территорию монастыря.

— Давай посидим тут, — предложила я. И мы присели рядом с аллеей деревьев, за которыми начинался небольшой овраг.

— У тебя сегодня хорошее настроение, — констатировал Семён.

— Императрица умерла, — ответила я.

— Почему её смерть так радует тебя?

— Потому что эта Великая сука снова проиграла мне, — ответила я. А Семён тут же шикнул на меня, оглядываясь по сторонам.

— Если барыня будет такое болтать, то больше не сможет выйти сюда.

Я снова рассмеялась.

---

Два маленьких чертёнка:

— Значит, это всё потому, что у неё забрали ребёнка... — понял глупый чертик, когда этот сюжет закончился, и спросил: — А почему она так отреагировала на девочку, но ей было всё равно на мальчиков?

— Хм, может, потому что она ненавидела мужчин? — сделал правильное предположение умный чертик.

— Значит, если женщина ненавидит мужчин, то это распространяется и на её детей? Если даже она ненавидит какого-то одного мужчину, это тоже распространяется на всех?

— Получается, что так.

— А насколько сильно надо ненавидеть, чтобы убить своего ребёнка? Это какая-то болезнь? Это ведь противоречит базовому природному инстинкту, — пребывал в недоумении глупый чертик.

— Ну, крыша у неё давно протекла, это было ещё в прошлом сюжете очевидно, — ответил первый чертёнок.

— А почему она кричала и не хотела вылезать из ямы? — задал ещё один вопрос тот, который всегда много спрашивал.

Но тот, который всегда отвечал, не понял этого и решил спросить в ответ.

— А сам что думаешь?

Глупый задумался. А потом выдал свою теорию.

— Я думаю, это снова связано с чувствами. Точнее, с их потерей. Эти сюжеты — пребывание в яме и в Нижнем Астрале — они ведь связаны. За свою человеческую жизнь она дошла до девятого уровня астрала, а значит, она потеряла всё. Все чувства. И себя. Как Хозяйке Нижнего Астрала не зачем было выходить наверх, так и ей это было не нужно. Получается яма стала физическим воплощением Нижнего Астрала в человеческом мире.

— А что, если она выжила в той яме только благодаря тому, что потеряла чувства. Нормальный человек не вынесет такое заточение. А вот если ты стал демоном, то совсем другое дело. Получается, чувства местами крайне бесполезная вещь, — сделал свои выводы первый чертик.

Глупый чертенок вздохнул.

— А связано ли её освобождение из ямы с тем, что в Нижнем Астрале к ней вернулась часть души, которую принёс светловолосый? Те моменты, когда она вырывала ему глаза возле трона на девятом уровне и когда выкалывала глаза этому насильнику в яме, они перекрестные? Получается, здесь реальности встретились? Получается законы метафизических миров проецируются на физические? — продолжал рассуждать маленький глупый чертёнок.

— Очень на это похоже, — согласился с ним товарищ.

— Значит, все происходит одновременно. Все жизни происходят одновременно... Но тем не менее они связаны, одни жизни вытекают из других и наоборот. Но как нам найти начало и конец... Как мы сможем разобраться, если ничего непонятно? — распереживался глупый чертик.

— Ну чего опять раскис! Тебе повезло! У тебя есть я! Я во всём разберусь! — ударив себя в грудь, заявил умный чертик.

— Кстати, эта Агнесса — ведь та девочка из Версаля, которую Филипп подобрал в Англии. Тогда он спас её, а сейчас она спасла барыню. Но я так и не понял: Агнесса — это её дочь или нет? Она назвала её мамой, но в итоге всё равно не понятно.

— А какая разница, настоящая она дочь в этой жизни или нет? Она пришла как её дочь, — как всегда логично рубил умный чертёнок.

— А та вторая девочка, которую она родила в камере…

— Маленькая Элис из Парижа, которой перерезали горло на постаменте вместе с остальными детьми, — закончил первый чертёнок мысль второго.

Они собирались продолжить обсуждение, но сфера снова засветилась.

---

Дополнение: История сторожа Семёна

Сторож Семён украдкой прошёл в коридор, который вёл к тюремной камере его барыни. Она лежала свернувшись калачиком лицом к стене. Недавно ей предлагали поставить кровать, но она отказалась. Он не знал, спит она или нет. Иногда она могла просто часами так лежать, игнорируя окружающих.

Семён принёс две книги. Он регулярно узнавал о появлении новых книг. И как только в монастырь попадали книги, он просил монашек принести их барыне. Иногда он делал это сам. Как сегодня. Он держал в руках две книги и красное яблоко.

Он аккуратно положил книги через решётку на пол камеры, а сверху на них поставил яблоко. Он знал, что она очень любила яблоки.

Он снова вспомнил тот день. Он всё ещё чувствовал вину. Он вырос в поместье Ивановых. Ему было тогда, кажется, восемь. Он работал с дядей на ферме. Его крепостные родители умерли, когда он был маленьким, он даже не помнил их. О нём заботилась тётя. Ему очень нравилась дочка барина, которую звали Даша. Он часто подглядывал за ней, когда она гуляла в саду, если была такая возможность. Даша постоянно ела яблоки. Ей было двенадцать. Недавно был её день рождения. Барин отпраздновал его пышно и угощали даже крепостных. У барина были еще дочери, но Даша постоянно была одна. Он не видел, чтобы она с кем-нибудь из них играла.

Однажды она заметила его, когда рвала яблоки. И она сама подошла к нему, протянув одно.

— Ты хочешь яблоко? Ты постоянно смотришь, как я их рву.

Оказывается, она видела, что он подглядывает за ней. Так они подружились. Они стали убегать на самый дальний двор. Там стояли высокие стоги сена, и за ними можно было спрятаться, чтобы их не видели. За стогами, в метрах тридцати, стояли старые бараки. Там раньше были свинарники. Но барин уже давно приказал построить новые, ферму перенесли, а бараки так и не разобрали.