Обскур

Не знаю, в какой момент задремала, но просыпаюсь я от лая соседских собак. Диктор даже не позвякивает, отключившись окончательно. Похоже, еще ночь, ведь утром бы уже вернулась Хильде, а снизу слышались бы шаги и возня с кофемашиной.

Собаки постепенно замолкают. Они часто лают даже на тех, кого видели тысячи раз. Да что уж там, и мне частенько доставалась порция их оглушающего лая, если я проходила мимо. Эта мысль проносится в голове, не задерживаясь, но тревога хватается за нее и раскручивает…

Итак, псы лают, если замечают кого-то. Но кто может бродить по ночам? И почему они затихли? Вероятно, тот, кого собаки пытались прогнать, где-то скрылся…

Например, в моем доме.

Хочется стукнуться лбом об стену, чтобы прекратить запугивать саму себя. Сердце бахает в груди громко и быстро. Но двери и окна ведь закрыты, да?

А остановит ли маньяка подобное?

Я стягиваю одеяло, пытаясь дышать глубже, чтобы успокоиться, но тут слышу скрип. Слепота вынудила вслушиваться в звуки дома внимательнее и научила различать даже то, как и какая дверь хлопает. И я уверена в том, что именно сейчас скрипнуло — средняя ступенька лестницы.

Напуганная часть меня уже вопит внутри, и нужно снова успокаивать ее. Все объяснимо, если допустить, что пришло утро. Тогда собаки лаяли из-за людей, спешащих на работу, а ступенька скрипит под ногой тети, вернувшейся со смены. Но доводы не срабатывают, они разбиваются по одной причине…

Хильде всегда обходит скрипучее место, особенно если я сплю. Она морочьи внимательна и знает дом, в котором выросла. Она бы не наступила туда, значит…

Чужак!

Несмотря на то что мой рассудок тонет в ужасе, я нахожу в себе силы шевелиться и ползу к тумбочке по кровати. Трясущиеся руки выискивают нусфон, но натыкаются лишь на книги, на полупустой стакан воды, на блистер таблеток, на бесполезную для меня лампу, провод которой даже не подключен к магической сети. Самого важного нигде нет. Нусфон будто испарился или…

Кто-то забрал его!

Я застываю, потому что по коже пробегают мурашки. Тело реагирует на опасность, которую еще не в полной мере осознал ум. Сомнений не остается, когда по воздуху разливается знакомый свист…

Пальцы сами обхватывают лампу и швыряют ее в сторону звука. Звон и удар импровизированного снаряда то ли об стену, то ли об пол меня не интересует. Главное — свист прервался. Я спрыгиваю на пол и выскакиваю в коридор, однако торможу у самой лестницы и почти вою от отчаяния. Опять спуск. Опять смерть за спиной.

«Ты справишься. Ты в знакомом доме. Ты изучила лестницу!» — уговаривает рациональная часть. Вцепившись в перила, я спускаюсь, сосредоточившись на своих ногах, а не на свисте, который уже несется вдогонку.

Проклятый Ворон играет. Он мог бы поймать слепую девчонку мгновенно, но вместо этого лениво идет по пятам.

Когда ступни касаются пола первого этажа, из меня вырывается выдох облегчения. Справилась! Я быстро двигаюсь по стенке к выходу, натыкаюсь пальцами на ключницу… Пусто! Чтобы открыть дверь, мне нужен ключ, которого нет! Естественно, этот урод забрал его!

Страх душит, но я бегу в зал, спотыкаясь о ковер. Приглушенный смех рядом дает понять, что маньяк видит меня, более того, его забавляет неловкость жертвы. Я боюсь и ненавижу этого урода одновременно, но не останавливаюсь, ощупывая прохладное стекло.

— Куколка-Куколка, — цоканье языка раздается так близко, будто Ворон стоит прямо за спиной, — ты заперта в вольере с хищником.

Я не комментирую дурацкую метафору и дергаю за оконную ручку. Ничего не происходит даже спустя несколько попыток. Очевидно, мерзкий убийца просто не позволит выбраться. Вероятно, он крепко держит створки, а моих сил не хватит, чтобы распахнуть их. Проклятие!

Я снова срываюсь с места, а Ворон смеется над моими попытками спастись. Злость закипает, разгоняя леденящую панику. Вбежав на кухню, я хватаю первый попавшийся нож, а затем отхожу к стене так, чтобы упереться в нее лопатками, и жду.

— Разве можно Куколке играть с заточенными лезвиями? — язвительно интересуется Ворон.

— Я зарежу тебя, если подойдешь! — Фраза выходит более жалкой, чем я надеялась. Голос дрожит, а раздражения не хватает, чтобы быть достаточно храброй и игнорировать ужас, извивающийся внутри.

Ворон молчит. Я не вижу его, но ощущаю запах — сплетенные ароматы деревьев, мха и стали. Его шаги — пар над водой. Они абсолютно бесшумны. Распознать, где он находится, нельзя.

— Что я сказал, Куколка? — В воздухе вибрирует низкий баритон.

Ворон легко перехватывает мои запястья, поднимая их одной рукой, а второй без труда вырывает из пальцев нож. Он наклоняется, упираясь своим носом в мой. Его тело настолько близко, что почти вдавливает мое в стену.

— Нельзя играть с острыми предметами. А что, если ты поранишься? — продолжает Ворон. Его длинные волосы скользят по моей щеке, а шепот щекочет ухо: — Или ты хотела пораниться? Хотела, чтобы я полакомился тобой?

Я пытаюсь вырваться, но тщетно.

— Мне понравились наши догонялки, Куколка, — говорит Ворон, и теперь его дыхание обдает мое лицо. — Будем считать это разминкой, да?

Было бы проще, если бы из его рта вырывалась кариозная вонь, но вместо нее я ощущаю ментол и… кровь. Ну еще бы!

— Хорошая игрушка, сама дала мне в руки оружие, какая умница. Ты будешь послушной куклой?

К моей шее прислоняется холодное лезвие, его острие царапает кожу над пульсирующей веной. Я застываю, лишь бы не шевелиться лишний раз и жалобно всхлипываю.

— О, ты издаешь прелестные звуки, Куколка. — Ворон подается вперед, вжимаясь в меня тазом. — Если постараешься, у меня точно встанет.

То есть эта сволочь собирается не просто убить свидетельницу, а предварительно трахнуть? Ненавижу его! Настолько сильно, что сдерживать слезы отчаяния становится проще. Я сглатываю, стараясь говорить ровно:

— Что тебе нужно?

Ворон касается моего лба губами, но не целует. Он делает так для того, чтобы я могла понять — сейчас он улыбается.

— Мне нужна моя Куколка. И ее сладкая кровь.

— Ты что, вампир?

Ворон хохочет так, будто услышал самую смешную шутку за год. Но, по крайней мере, убирает нож в сторону.

— Ты думаешь, я холодный засранец с драматичными приторными фразочками из сопливых книжек?

— Думаю, ты просто маньяк, который хочет убить жертву.

— Маньяк? Не-ет, Куколка, я кое-что гораздо хуже. Я Ворон…

Я резко выдыхаю, получая подтверждение имени, которым сама нарекла его. Он продолжает:

— …чудовище из чащи Великого леса. — Легко представить, как разгораются его рдяные глаза, как он скалит зубы и ухмыляется, как на его лице отпечатывается зловещее выражение. — И я здесь для того, чтобы насладиться новой игрушкой так долго, как получится. Ведь пока к тебе не вернется зрение, ты не сможешь опознать меня. Пока к тебе не вернется зрение, ты, Мия, будешь моей послушной Куколкой.

Собственное имя, сорвавшееся с губ убийцы, заставляет ладони вспотеть. Оно звучит угрожающе. В висках болезненно пульсирует, а в горле скручивается ком, мешающий воздуху проникать в легкие.

— Что насчет твоего убийства… Я хочу забрать гораздо больше, чем только твою жизнь… — Ворон опять вдавливает нож в мою шею, требуя: — А теперь скажи, кто ты.

— Кукла, — едва слышно отвечаю я. Нельзя спорить с сумасшедшими и монстрами. А Ворон и то и другое.

— Не так… Еще раз. Кто ты?

— Твоя послушная Куколка.

— Вот так, умница, — хвалит он и перебирает пряди моих волос. — Ты подстриглась. Я заметил сразу…

Будто меня волнует, заметил ли маньяк изменения в моей внешности. Ответ — нет! Что действительно волнует, так это нож в его руке.

— Тебе идет новая прическа, — заключает он.

Его пальцы крепче сжимают мои запястья, поднятые над головой и прижатые к стене. Холодное лезвие распарывает кожу на одном из них, и кровь стекает вниз. Ворон делает судорожный вдох и прижимается еще теснее, вминаясь в меня и ловя губами каждую каплю.

— Ты такая вкусная, Куколка. Тобой я делиться не стану ни с кем…

Снова нож. Теперь он царапает щеку. Язык вылизывает ее, а я ощущаю шарики пирсинга на нем с каждым движением. Острие спускается дальше, раня шею, и горячий рот втягивает новую порцию крови.

Мне хочется биться в руках Ворона, мешать, но это все равно бесполезно. Крики и рыдания я тоже сдерживаю, кусая губу. Он не получит от меня никакой реакции. Никакой, даже самой крошечной.

Запах крови перекликается с ее привкусом во рту из-за того, как сильно мои зубы впились в тонкую кожицу. Морок! Я будто помогаю добыть еще больше того, чего Ворон так жаждет! И он явно замечает это, потому что мой жалкий контроль рушится, когда широкая рука обхватывает подбородок, вынуждая запрокинуть голову. Я непроизвольно стону, когда Ворон впивается поцелуем в мои губы…

Глава 5

КУКЛА

Я вздрагиваю и резко выдыхаю, пытаясь понять, что происходит. Только что меня терзал Ворон, а теперь… Первым делом я хватаюсь за свою руку, где он оставил порез, но кожа ровная, без намека на рану или хотя бы шрам. Снова сон? Такой же натуральный, как в больнице… Обычно мне являлся образ с первой встречи, когда глаза еще видели, но эти два раза отличались…

Голова болит так, будто ее сжимает металлический обруч, который к тому же затягивается. Откинув одеяло, я поднимаюсь, потирая виски, и выхожу из комнаты. Слышится жужжание и звяканье кофемашины внизу. Очевидно, вернулась Хильде. Стоит спуститься, как предположение подтверждается.

— Рано ты, — вместо приветствия говорит тетя.

— Голова разболелась из-за кошмара, — уныло бормочу я, нащупывая графин с водой.

Хильде, судя по звукам, роется в верхнем шкафчике, а затем вручает мне блистер с таблетками. У нее частенько случаются мигрени, так что обезболивающих дома хватает. Я принимаю лекарство и соглашаюсь на чашку кофе. Состояние паршивое, так что взбодриться не помешает. А потом хорошо бы зайти в душ и надеяться, что вода смоет даже страх…

— Выглядишь ты так, будто не спала, а марафон бежала, — бурчит Хильде, явно недовольная вялым состоянием несчастной племянницы. — Что снилось-то?

— Как и в больнице. Маньяк, пьющий мою кровь.

— Возможно, реакция на стресс, твои ассоциации и… — Тетя тяжело вздыхает. — Но мы могли бы…

— Не надо, — прерываю я. — Если станет совсем плохо, обещаю, пойду к мозгоправу, а сейчас… Несколько кошмаров после пережитого — не так уж и много. Моя психика неплохо справляется, хоть приз выдавай! Например, огромным лотком мороженого.

Хильде одобряет инициативу. Мы переходим к планам на день. Утром тетя должна выспаться, а после пойдет по своим «подопечным» — местным, которым требуется помощь. Помогать им — это ее личная инициатива, она давно с ними знакома и иногда навещает.

Хильде уходит к себе, а я съедаю приготовленную ею яичницу и иду в душ на первом этаже. На втором есть ванная, но для меня она сейчас неудобна. Перелазить через бортики кажется настоящей пыткой. Первые пару раз я набила себе синяки, а потом чуть не упала. С тех пор предпочитаю исключительно душ внизу. Тут он застеклен, с прорезиненным бортиком высотой меньше моего мизинца. Переступить через него проще простого. Мои вещи остались на ящичке со всякой мелочью, вроде запасного мыла, туалетной бумаги и прочего.

Я быстро обмываюсь и выхожу. Капли воды холодят до мурашек, так что хочется скорее укутаться в полотенце, висящее на крючке. Однако нащупать удается только пустоту… Морок! Наверное, оно упало.

Для удобства и устойчивости я опускаюсь на колени, на мягкий пушистый коврик, впитывающий все больше воды. Мои руки слепо шарят по полу пока вдруг не натыкаются на…

Ладони ложатся на тупые носы какой-то обуви и поднимаются, чтобы изучить высокие ботинки со шнуровкой. Размер слишком большой. Пальцы задевают грубую ткань брюк и впиваются в чью-то ногу…

Ужас мгновенно вгрызается в мои внутренности и усиливается, когда кто-то свистит… Из-за ароматов геля, шампуня и бальзама хуже ощущается другой — запах леса. Но сейчас он становится болезненно отчетливым, наполняя легкие ядом.

— Очаровательно, — Ворон кладет руку на мою макушку, — ты на коленях передо мной. Абсолютно голая…

Я дрожу не столько от прохлады, сколько от паники, вновь врывающейся в сознание и разливающейся льдом по жилам. Она вынуждается оцепенеть, пока чужие пальцы зарываются в мои мокрые пряди и поглаживают так, будто я любимый питомец.

— Готова к играм, Куколка?

Прозвище заставляет дернуться. Это простое движение избавляет от невидимых пут страха. Я отшатываюсь, задевая что-то по пути. Кажется, какие-то чистящие средства, ведь при падении они издают глухой звук пластика. Затылок случайно ударяется об дверь, создавая больше шума, а голову пронзает боль.

Маньяк резко хватает меня и легко поднимает. Я задыхаюсь и почти вишу на нем, едва касаясь пола. Ворон впечатывает меня в стену.

— Мия? — кричит тетя, похоже, с лестницы. — Все в порядке?

Влага с обнаженного тела пропитывает одежду убийцы, пока он вдавливает свою руку в мои губы, не позволяя произнести ни слова. Вместо этого шепот ласкает мое ухо:

— Если кто-то узнает о наших играх, я убью всех, кто тебе дорог. — После угрозы Ворон убирает ладонь, разрешая действовать самостоятельно.

— Мия? — зовет Хильде и, кажется, торопливо спускается вниз.

— Все нормально! — восклицаю я, кое-как сдерживая рыдания. — Просто задела ногой флаконы. Не беспокойся.

— Точно? — с сомнением уточняет тетя.

— Прекрати обращаться со мной, как с беспомощной! — резко отвечаю я.

Хильде явно не хочет вступать в полемику и ретируется. Мне все же не удается унять слезы, и они стекают по моим щекам. Отчаяние горечью остается на языке.

Я превращаюсь в Куклу. И нечего нельзя с этим сделать.

Тихий всхлип, когда маньяк отстраняется. Колени трясутся, словно я вот-вот рухну на пол к ногам проклятого Ворона, но его руки возвращаются… Они скользят по мне змеями. Проводят по животу, сдавливают талию, сминают грудь… Руки всего две, но кажется, будто их сотни… Они словно изучают меня, оценивают товар…

Я стараюсь успокоиться и дышу через рот, когда вдруг понимаю, что Ворон слишком близко. Его язык с пирсингом проходится по моей щеке.

— Послушная Куколка, — бормочет он хриплым голосом и снова слизывает мои слезы, — ты такая умница. Я позабочусь о том, чтобы никто не заметил следов наших игр на тебе.

Вот оно что… Он как-то лечит меня? Потому ран и не осталось? Значит… Значит, ночной визит мне не приснился. Это правда… И в больнице, вероятно, тоже… Не зря маг упомянул колдовство. Возможно, тогда Ворон и правда что-то сделал, чтобы сохранить свою тайну.

— А теперь отдыхай, потому что, когда я вернусь, мы продолжим…

Я охаю, когда Ворон стискивает мою задницу, притягивая к себе. Он прижимается и прикусывает кожу на шее, а затем резко исчезает. Его тепло больше не согревает. Но вместо того, чтобы поскорее взять полотенце и накрыться, я опускаюсь на пол и рыдаю от абсолютной беспомощности перед своим мучителем…

***

Я не чувствую безопасности дома. Осмотреться нельзя, а слух и нюх не настолько остры, чтобы безошибочно угадывать, точно ли вокруг никого нет. Перепуганное воображение то и дело подкидывает образы Ворона, бродящего поблизости или вообще сидящего напротив. Он ведь сраный сталкер, который всегда где-то рядом, всегда смотрит…

Пока Хильде отсыпается после смены, я сижу в гостиной на диване, поджав ноги. Она поднимается днем, и мы обедаем. Вести себя как обычно не получается. Тетя это, конечно, замечает, а я списываю все на плохое настроение. В конце концов и без визитов Ворона у меня вполне веская причина быть недовольной — слепота.

Клянусь, если кто-то скажет, что мне пора полностью смириться, я истыкаю его глаза вилкой и предложу смириться с этим! Поморщившись от собственных мыслей и вымышленного недовольного критика, я отпиваю ягодный чай. Хильде общается по нусфону с Сагой, потому что мне нельзя. Доктор Штрауд до сих пор не разрешает пользоваться этим устройством без особой надобности…

— Она заедет вечером, завтра у нее два экзамена, — сообщает наконец тетя. Слышится негромкий стук — нусфон положили на столешницу. — Можешь побыть тут, дождаться Сагу. Ну, или мы вместе сходим к моим подопечным.

Я знаю, что погибшая соседка была из таких «подопечных», знаю, что помимо нее есть еще старик на инвалидной коляске, по имени Бо, и какой-то парень Хоук с умственной отсталостью. Хильде иногда рассказывала о них. Очевидно, я теперь в каком-то смысле очередная подопечная… Повезло, что тетя — сама доброта, привыкшая помогать.

— Нет, пойду с тобой, — настойчиво хмурюсь я.

Перспектива остаться дома в одиночестве мне не нравится до скрежета зубов. И это при условии, что я действительно буду одна… От того, что Ворон в любой момент может попасть сюда как-то не по себе…

Собравшись, мы с тетей выходим наружу. Я тут же цепляюсь за руку Хильде, а она замедляется. Это позволяет в какой-то мере насладиться прогулкой. Раннее лето выдалось достаточно теплым, в прогретом воздухе ощущаются ароматы цветущих растений и свежескошенной травы. Вероятно, облака не загораживают Инти, потому что чем дольше мы идем, тем явственнее чувствуется жар ее лучей.

Не знаю, куда конкретно ведет дорога, и не могу представить. В детстве меня больше волновал песок во дворе и маленькая лейка, с которой я важно расхаживала по тропинкам сада, поливая цветы вместе с бабушкой. Во взрослом возрасте мне хотелось отдохнуть дома или посидеть с книгой на широких качелях, а затем поболтать с тетей, ну и, конечно, съездить в центр города, чтобы погулять с подругами или посидеть в кафе. Так что знакомство с этим районом ограничивается сравнительно небольшими маршрутами от двух ближайших остановок до родного дома.

Когда мы сворачиваем, я окончательно теряюсь в пространстве и стискиваю руку Хильде сильнее. Под подошвами новеньких кроссовок вместо асфальта оказывается более неровная поверхность с мелкими камешками. Каждый шаг сопровождается легким шорохом, а иногда хрустом. Наконец мы останавливаемся. Раздается скрип старой деревянной калитки, и тетя ведет меня дальше.

Она громко зовет:

— Бо! Это я!

— О! — почти сразу доносится восклицание, за которым следует хлопок. — Я же говорил, что она попозже заявится!

— И ты был прав, старик, — хмыкает голос поблизости.

От неожиданности мои ноги подкашиваются, и я почти повисаю на Хильде.

— Мия? Ты чего? — удивленно интересуется она.

Я качаю головой, выпрямляясь. Проклятый низкий баритон! Кому он принадлежит? И почему так похож на тон Ворона?

— Здравствуйте, — звучит приветствие уже совсем рядом.

— Эйнар! А ты тут что делаешь?

Это наш сосед? Вакан? Точно… Это его я слышала вчера, когда он говорил про… Про игрушки. По позвоночнику ползут мурашки, а я ежусь, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие.

— Вы как-то навещали мою бабулю, как и Бо с Хоуком. А вчера были в ночь, вот я и захотел помочь. Зайти, правда, не решился, не знал, во сколько вы подниметесь, — объясняет тот.

Хильде тает, рассыпаясь в благодарностях. А мне хочется закатить глаза. Этот Эйнар меня раздражает. Тем не менее мы на какое-то время задерживаемся у старика Бо. Тетя растолковывает ему, как принимать новые таблетки. Мы находимся там так долго, что я, сидя на стуле у распахнутого окна, уже ощущаю прохладное дыхание вечера.

— Скоро закат, — напоминает Эйнар, — а нам нужно к Хоуку.

Нам? Я морщусь, но поднимаюсь и жду, когда Хильде подойдет ко мне. Двигаться самостоятельно нельзя, есть вероятность запнуться о какой-нибудь ковер и распластаться посреди гостиной.

Тетя прощается с Бо, обещая заглянуть, как только сможет, а тот лишь понимающе бубнит что-то о новых заботах Хильде, мол, ясно, почему не забегала. «Новые заботы» — это, разумеется, незрячая племянница… Я делаю вид, что не разобрала слов, а после, наконец ухватившись за тетю, покидаю дом Бо.

Эйнар идет рядом с нами. Он рассказывает Хильде что-то про работу, но я слушаю его вполуха, потому что занята своими мыслями. Все они сводятся к проклятому Ворону. Мозг пытается сверить вибрирующий голос из воспоминаний с голосом Эйнара. Потому и не важно, что говорит сосед, важно, как он это делает.

— У Хоука я тоже давно не была… Беспокоюсь вот, все ли с ним хорошо. У него простенький нусфон, и пару раз я с ним связывалась, но…

— Он мало что скажет, — с пониманием заканчивает Эйнар. — Ничего, теперь я живу рядом с вами и помогу. Можете на меня рассчитывать.

Разумеется, я не телепатка, но все равно почти слышу мысли Хильде о том, какой Эйнар милый юноша. Уверена, она бы еще и посмотрела на меня с укором, мол, а ты его подозреваешь во всяком… Я тяжело вздыхаю, осторожно следуя за тетей.

— Хоук? — Хильде притормаживает и вопит так, что у меня начинает звенеть в ушах. — Хоук? Это я!

Раздаются глухие стуки, а затем хлопок.

— Тетишка! — Звучит так, будто кто-то ведет по стеклу, извлекая противный скрип.

— Хоук! Ты что, искупался в грязи? — причитает Хильде. Она отрывается от меня и идет дальше.

Я же почти задыхаюсь, оставшись без нее в незнакомом месте, и едва не падаю в обморок от ужаса, когда чья-то ладонь ложится на мою поясницу, подталкивая вперед.

— Спокойнее, Мия, это я, — говорит Эйнар, — расслабься, путь прямой до самой лестницы…

Еще чуть-чуть, и меня вырвет от волнения. Либо все это совпадение, либо гребаный Эйнар — Ворон! Иначе какого Морока он говорит то об игрушках, то о лестницах? Однако логичная часть меня все еще ищет оправдания и напоминает, что это просто слова, а у большинства домов есть крыльцо и ступеньки. К тому же все нормально, ведь совсем рядом звучит голос Хильде и невнятная речь Хоука.

Я отказываюсь от руки Эйнара, пытающегося меня поддержать, и поднимаюсь, ухватившись за перила. Сосед же идет позади… Если он пялится на мою задницу, обтянутую джинсами, я выколю ему глаза! Однако любые мысли о мести исчезают, когда я захожу под крышу дома…

В нос бьет запах гнили, и тошнота подкатывает к горлу. Полы скрипят под ногами, а под подошвами чувствуется что-то липкое — возможно, остатки еды или грязи. Следующий шаг дается с трудом, слышится негромкий хруст…

— Кажется, ты только что убила какого-то таракана, — насмешливо комментирует Эйнар.

— Фу! — не выдерживаю я.

— Мия! Стой там, — кричит Хильде. — Эйнар, помоги-ка мне. Предки милостивые, Хоук! Нельзя таскать в дом мертвых животных! Они не оживут, даже если ты будешь пытаться кормить их кукурузными хлопьями!

Я уже жалею, что не осталась дома. Там хотя бы не смердит и не ползают тараканы. Уже начинает казаться, что они забираются под мою одежду… Мерзость! К счастью, тетя уводит меня, а основная вонь исчезает вместе с Эйнаром. Вероятно, он вынес тушу. Не хочется даже уточнять, но я почти уверена, что в гниющей плоти копошатся личинки…

Все еще думаешь, что встреча с Вороном хуже?

Я не отвечаю на собственные дурацкие мысли и с благодарностью принимаю поручение от Хильде. Приятно, что из-за моей слепоты меня все же не считают совсем никчемной. Так что теперь я увлеченно тру столешницы кухонных тумб губкой со средством, пахнущим мыльной сиренью. Ориентиром служат липкие места, по которым поверхность губки проходит с трудом. Наверное, это жир, или масло, или и то и другое. Хорошо, что на мне тетины перчатки.

— Тут всегда так? — уточняю я.

— Нет, если сюда кто-то заходит. Хоук вполне может жить самостоятельно какое-то время, но ему все равно необходима помощь… Ума не приложу, почему его не забирают в специализированное место! — сердится Хильде. — Хотя, кто знает, вдруг там еще хуже…

До меня доносится плеск воды — то ли тетя отжимает тряпку, продолжая мыть полы, то ли это отголоски из ванной, где Эйнар помогает смыть грязь с головы Хоука.

— Он родился таким. Потом ему диагностировали дебильность.