Обскур

— Вероятно, целители-хирурги были так увлечены ее ранами и переломом позвоночника, что не заметили… Мне жаль, Хильде…

— Что? Что такое? — Мой голос срывается.

— Потеря зрения вследствие травмы головы. Подобное случается, — продолжает целитель.

— Вылечи ее! Магия может вернуть зрение!

— Это было бы возможно раньше, хотя бы двенадцать часов назад, но теперь… Теперь нам нужно проводить лечение традиционными методами и постепенно.

— Я теперь ничего не буду видеть? Совсем? — немного истерично уточняю я.

— В конце концов, если не получится, — Штрауд явно решает игнорировать меня, — всегда можно воссоздать глаза магией…

— Это не лучшее решение! Ты же целитель, Викар, сам знаешь!

— Прости, Хильде, но сейчас это все, что можно сд…

— Я СЛЕПАЯ? — вскрикиваю я, не выдерживая.

Тишина повисает в палате, но в ней все равно слышится утвердительный ответ.

Теперь я способна увидеть только одно — тьму.

Глава 2

КУКЛА

Я лежу на больничной койке, скованная слепотой, и чувствую себя беспомощнее младенца. Даже чтобы сходить в туалет, нужно прибегать к помощи, иначе я просто не найду дорогу или не нащупаю гребаную кнопку для слива бачка унитаза.

Знаю, что ночь, что надо попытаться задремать, но продолжаю кусать губы и всматриваться в черноту. Надежда различить сквозь нее хоть что-то тщетна. Но по крайней мере, я могу представить, как выглядит окружение, в отличие от тех, кто слеп с рождения. Однако такая мысль ни капли не утешает, ведь никак не отменяет того, что отныне мне доступен лишь мир абсолютной тьмы. Здесь следует полагаться только на обоняние, осязание и слух.

Обоняние.

Я глубоко вдыхаю. Помимо запахов антисептиков, бинтов и хлорки, ощущается аромат цедры, лежащей на тумбочке после мандарина, съеденного на ночь, и благоухание парфюма тети с нотами жасмина и пачули. Никогда раньше не чувствовала запахи так четко, но чем больше времени провожу во мраке, тем лучше разбираюсь в том, что улавливает нос.

Осязание.

В спину мне впивается матрас, к коже прижимается стерильное постельное белье из грубоватой ткани. Хильде сказала, что это бязь. Я никогда раньше не задумывалась о подобных вещах, а теперь невольно вожу пальцами по шероховатой простыне, запоминая ощущения.

Слух.

Даже ночью в больнице хватает звуков: где-то скрипит дверь, дежурная медсестра торопливо шагает мимо, вдали ровно попискивают магические аппараты. Приоткрытое в палате окно впускает шепот ветра и редкое рычание мотоциклов. А еще Хильде уснула и теперь похрапывает.

Она нянчилась со мной до самого позднего вечера, а после договорилась, что переночует тут же, в палате. И хорошо, что тетя здесь. Перспектива остаться одной в незнакомом месте без зрения не прельщает. Тревога до сих пор таится где-то под ребрами, а ощущение присутствия Хильде помогает хоть немного унять перманентный ужас перед собственной слепотой.

Слепая.

Проклятое слово гудит в голове, рыщет в разуме, откапывая панику. Я пытаюсь сосредоточиться на тете и осторожно шевелю рукой, чтобы нащупать кисть Хильде. Сжав ее, стараюсь выровнять дыхание. Нужно поспать, ведь следующий день обещает быть насыщенным…

Сегодня сделали все анализы, их результаты станут известны завтра. А еще полиция… Детективы приходили, чтобы опросить меня, однако ушли ни с чем. В тот момент я переживала истерику и походила больше на вопящую слизь, чем на человека, способного внятно коммуницировать. И судя по всему, им сообщили, что я ослепла, потому они уже не надеялись создать портрет нападавшего.

Доктор Штрауд предупредил, что завтра полицейские вернутся с магом из Службы, чтобы вытянуть лицо преступника из воспоминаний. С одной стороны, я рада, что есть способ увидеть маньяка хотя бы в моем сознании, а с другой… Телепатия пугает. Впрочем, она и вполовину не так плоха, как пережитое.

Лишь бы ублюдка нашли! Он обязан поплатиться за то, что сотворил!

***

Картинка настолько четкая, что невозможно не улыбаться. Зрение вернулось! Я бегу по кулуарам родного университета. Лучи Инти9[9] пронизывают окна, их свет слишком ярок для той, кто весь день провел во мраке.

Я проношусь по коридору, наполненному студентами в красочных одеждах, и настойчиво двигаюсь к выходу, надеясь увидеть мир, по которому успела соскучиться. Увидеть газон перед корпусом, увидеть ротонду с голубой крышей, увидеть оскал дракона с университетского герба, увидеть свое отражение в ручье, увидеть башню обсерватории с куполом…

Просто увидеть.

Я толкаю стеклянную револьверную дверь, чтобы она крутилась быстрее. Однако стоит мне выскочить наружу, как краски гаснут. Все тухнет, будто кто-то щелкнул выключателем. Небо почти черное. Оно выглядит как картина неумелого художника, забывшего нанести на холст хоть какие-то детали вроде точек звезд.

Холодок пробегает по позвоночнику, во рту пересыхает. Смутное предчувствие опасности зловещим шепотом наполняет тишину. Сердце бьется быстрее, ледяные пальцы страха сжимают шею, и дыхание застревает в горле. Я пристально гляжу на знакомый поворот и уже понимаю, что за ним…

Там смерть.

У смерти багряные глаза и маска в виде птичьего черепа. У смерти голос с хрипотцой и кровь на губах. У смерти лицо молодого мужчины. Я не смогла бы его забыть, даже если бы сильно захотела. Ворон врезался в память так хорошо, будто я лицезрела его сотни тысяч раз. Может, потому что он — это последний, кого мне довелось увидеть?

Хочется уйти, проснуться, но вместо этого глупые ноги несут меня вперед, словно телом управляет незримая рука кукловода, дергающая за нити. Шаг. Еще один. В сером мире вспыхивает единственная краска — алая. Цвет крови. Цвет жутких глаз.

Я дергаюсь, резко выныривая из сна, и нервно сглатываю. Просто кошмар. Все в порядке. Чтобы успокоиться, я жадно вдыхаю больничные запахи и стискиваю руку Хильде… Шипы ужаса впиваются в меня быстрее, чем мозг успевает понять, что не так.

Ладонь слишком широкая, кожа на ней грубее. Это не тетя.

Дрожа, я провожу по выступающим плетениям вен, по костяшкам и пальцам с короткими ногтями. Мужчина… Кто он?

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, палату наполняет…

Свист.

Знакомый темп унылой мелодии прожигает пространство и вызывает мурашки.

Это он!

Ворон.

Чужое дыхание скользит по коже, а затем шепот ласкает ухо:

— Соскучилась, Куколка?

Я боюсь пошевелиться, даже не могу заставить себя перестать сжимать ладонь маньяка. Страх вновь парализует, а тело не подчиняется, как бы сильно я ни старалась. Меня словно придавило прессом шока.

— Как хорошо тебя починили. — Низкий голос звучит настолько близко, что кожа на шее ощущает каждый звук. — Но глазки…

Чужая рука сгребает мои длинные волосы и тянет их вверх, вынуждая поднять голову. Ворон явно упивается своей властью.

— Глазки как у настоящей куклы, — продолжает маньяк, — они стеклянные.

Болезненное натяжение на макушке прекращается — отпустил. Я снова опускаюсь на подушку.

— Ты создана для моих игр.

Хочется закричать, позвать на помощь, но если Ворон в чем-то и прав, так это в том, что перед ним гребаная кукла. Абсолютно безвольная, будто марионетка, которая способна шевелиться лишь тогда, когда позволят.

— Кукла, но из плоти и крови… Идеально!

Ворон наконец вырывает свою руку из-под моей.

— И все же… Мы ведь не хотим, чтобы наш маленький секрет раскрыли, правда, Куколка?

Его губы почти касаются моих. Я могу поклясться, что маньяк улыбается так, как и положено маньяку — безумно и мерзко. Что он сделает с беззащитной и податливой сейчас жертвой?

Его пальцы впиваются в мою кисть, разворачивая ее ладонью вверх. Я с замиранием сердца понимаю, что на запястье, там, где обычно проглядываются синеватые вены, ложится что-то ледяное и острое. Лезвие! В висках пульсирует, живот скручивает, а на коже выступает испарина. Что теперь? Смерть?

Я чувствую каждое неспешное движение стали, которая прорезает кожу, пуская кровь… Однако почти мгновенно холод сменяется жаром. Жаром чужого рта. Ворон стонет, а я абсолютно уверена, что он высасывает кровь из раны…

Гребаный псих!

Нужно пошевелиться! Нужно закричать! Нужно сделать хоть что-то!

Я дергаюсь, пытаясь вырвать руку. Это оказывается на удивление просто. Настолько, что мое измученное тело едва не падает, однако кто-то успевает спасти от синяков…

— Предки! Мия, что такое? — раздается взволнованный голос тети. Она бережно подталкивает меня обратно на койку.

— Хильде? — Я выворачиваюсь, сажусь и недоверчиво ощупываю ее покатые плечи.

— Все хорошо, Мия. Мы в больнице. Помнишь?

Я порывисто обнимаю тетю. Та тут же начинает успокаивающе поглаживать мою спину, продолжая повторять, что все в порядке. Остается лишь всхлипывать и жадно вдыхать жасминовый аромат духов, въевшихся в одежду Хильде.

— Он был тут… Убийца был тут!

— Что? — Тетя напряженно замирает.

— Он пил мою кровь прямо из раны на руке! — Я вытягиваю ее вперед, а Хильде отстраняется.

Она осторожно исследует многострадальную конечность. Когда ее пальцы скользят по запястью, я ожидаю вспышку боли, но… Ничего. А позже тетя подтверждает, что обе руки целы и невредимы, на них ни царапины.

— У тебя стресс, дорогая, — Хильде ободряюще похлопывает меня по плечу, — плохие сны бывают. Но мы что-нибудь придумаем, хорошо?

Я рассеяно киваю. Прикосновения Ворона казались мне такими же реальными, как и прикосновения тети. Возможно, кошмар воспринимался так из-за того, что все чувства сейчас напряжены до предела в безуспешной попытке заменить зрение.

***

Утро проходит как, наверное, и обычное больничное утро. По крайней мере, я его именно так и представляла: уколы, таблетки, затем пресный завтрак, физиотерапия и лечебная физкультура. Как ни странно, после этого телу становится легче, а боль, которая возникала при малейшем движении, притупляется настолько, что почти незаметна. Хильде уверяет, что завтра я буду как новенькая. Сомневаюсь. Едва ли зрение волшебным образом вернется…

Однако доктор Штрауд заходит сообщить, что мои анализы весьма неплохи, а шансы на восстановление зрения в ближайший год высоки. Это радует, как и болтовня с подругами по тетиному нусфону. Мой сломан, но, к счастью, у Хильде есть идентификаторы Саги и Ринды, да те и сами уже связывались с ней, чтобы узнать мое состояние.

Начало дня кажется на удивление насыщенным, так что не приходится умирать от скуки в ожидании вечера, когда начнутся приемные часы, а ко мне заглянут подруги. Хильде тем временем ведет переговоры с администрацией насчет потери зрения. Она настроена чуть более воинственно, чем я…

Меня доставили в критическом состоянии, смерть была близка, как никогда. Кости собирали по частям, а позвоночник удалось восстановить настолько безупречно, что спустя три дня я уже могу ходить. Промедли бы полицейские или врачи в приемном отделении, Хильде готовила бы очередные похороны. Поэтому ругаться я не собираюсь.

Разумеется, это не мешает тете выбить для меня лечение, которое будет оплачиваться больницей. Судя по тону администратора, он тоже доволен мирным решением дела.

В любом случае это не отменяет того, что я все еще незрячая, а следовательно, не смогу учиться, как раньше… На самом деле, не смогу даже просто существовать без тети. Потому она пишет заявление для университета с просьбой предоставить мне академический отпуск, а затем зачитывает его вслух, чтобы проверить. Как раз в этот момент раздается стук.

Когда дверь приоткрывается, сквозняк поднимает в воздух знакомый древесно-ментоловый аромат. Я слегка поворачиваю голову, хотя смотрю почти наверняка мимо. Могу предположить, что просто глупо пялюсь в стену…

— Госпожа Силдж, госпожа Варди, — произносит доктор Штрауд. — Полиция прибыла для проведения опроса. Мои рекомендации о покое их мало волнуют, но если…

— Я готова, — приходится прервать мне. В том, что целитель в первую очередь думает об обеспечении отдыха для своей пациентки, сомнений нет, но расследование сейчас гораздо важнее.

Хильде взбивает мне подушку, чтобы сидеть стало удобнее, а я терпеливо жду, пока внутрь заходят люди. Слух различает шаги, но сказать точное количество гостей сложно.

— Добрый день, госпожа Силдж.

Каждый слог звучит отчетливо и пугающе. Низкий хриплый мужской голос напоминает о том, другом, который до сих пор болезненно пульсирует в голове одним лишь словом…

Куколка.

Мне нужно успокоиться, ответить на приветствие, но вместо этого я цепляюсь за одеяло с такой силой, что, кажется, вот-вот порву его. Неужели теперь меня будут пугать все мужчины? Но почему не было подобной реакции на Штрауда? Возможно, потому что его ровный и спокойный тон, звучавший иногда слишком тихо, не вызывает ассоциаций с маньяком.

«Просто похожие голоса», — мысленно успокаиваю я саму себя и повторяю, что убийца не может быть полицейским, не может прийти в мою палату, не может… И все же, пока Хильде здоровается, больше всего на свете мне хочется прервать ее и спросить, как выглядит тот, кто заговорил первым.

По палате рассыпаются буквы чужих имен, которые ускользают от меня из-за волнения. Зато удалось понять, что опрашивать пришли трое: двое мужчин и одна женщина.

— Наш коллега, маг из Службы, — говорит тот самый полицейский, приветствовавший меня, — заглянет в ваши воспоминания. Не беспокойтесь, он будет искать только моменты, связанные с самим преступлением, ничего лишнего. Вы даете на это согласие, госпожа Силдж?

— Да, — бормочу я почти сразу. Чем быстрее подробности встречи с маньяком станут известны, а его внешность увидят остальные, тем больше шансов, что преступника найдут.

Маг приближается, говоря сухим ломким голосом что-то успокаивающее. Судя по тому, что его руки, накрывшие мой лоб, кажутся морщинистыми, он стар. Учитывая, что маги стареют позже, он очень стар. Сколько ему? Сотня? Больше?

— Сто три года, — смеется маг. — А теперь сосредоточьтесь, пожалуйста, на вечере, когда все произошло.

Я успеваю рассеянно подумать о том, как быстро он проник в мое сознание, а еще удивляюсь возрасту, но после спешу показать ему то, что он ищет. Воспоминания все еще яркие, живые настолько, что у меня кружится голова от подступающего ужаса. Злосчастный поворот, кишки и лицо…

***

Не понимаю, что произошло. Только что я пыталась через разум показать маньяка, а теперь уже лежу на койке. Тетя недовольно шипит, на носу у меня что-то холодное, а в ноздрях неприятно свербит, и с каждым вдохом запах крови становится отчетливее.

— …воздействия! — слышится обрывок фразы Хильде.

— Такие эффекты крайне редки, — отвечает маг, — но обскурация памяти встречается при травмах или колдовстве…

— Моя племянница вам не ведьма, чтобы скрывать мысли! — злится тетя.

— О, я ни в чем ее не обвиняю, не поймите неправильно, госпожа Варди. Просто перечисляю возможности.

— Так или иначе, — подает голос Штрауд, — дальнейшие попытки телепатического воздействия могут привести к тяжелым последствиям, вплоть до кровоизлияния в мозг.

— Риски высоки, но…

— Вы не будете мучить мою племянницу! — осаживает Хильде.

— В таком случае шансы полиции отыскать преступника ничтожно малы, — спокойно произносит маг.

— При всем уважении, жизнь и здоровье пациентки мне важнее, чем расследование. — Судя по тому, как недовольно пыхтит тетя, Штрауд не дал ей резко высказаться, взяв на себя роль переговорщика. — А у полиции есть и другие инструменты. Обычный опрос через разговор, например. Да и если вы не будете пытать мою пациентку, есть шанс, что она быстрее восстановит зрение и сможет помочь с портретом нападавшего.

— Это не пытка.

— Вы поняли, о чем я. Полагаю, сотрудники полиции ожидают вашего мнения, так что будьте любезны, сообщите им, что если они не хотят закончить начатое преступником, то им придется полагаться на улики и слова госпожи Силдж.

Маг молчит, а затем слышатся звуки закрывающейся двери. Вероятно, он ушел, о чем свидетельствует и тетя:

— Слава предкам! Еще немного и я бы начала душить его морщинистую шею!

— Хильде, — насмешливо начинает Штрауд, — ты ведь медсестра, должна помогать людям.

— О, я бы помогла ему увидеть праотцов! — фыркает тетя и тяжело вздыхает. — Извини, Викар.

— Все в порядке, ты можешь на меня рассчитывать…

Рассчитывать? Теплота в голосе целителя настолько очевидна, что мне становится неловко. Я негромко стенаю, шевелясь на койке. Штрауд и Хильде спешат ко мне, объясняя, что это всего лишь обморок.

— Кровь пошла носом из-за резкого повышения артериального давления, вызванного телепатическим воздействием, —объясняет целитель и одновременно давит на насос, заставляя манжету на моей руке надуваться.

Прохладная головка стетоскопа вдавливается в сгиб локтя, а манжета постепенно сдувается. В какой-то момент пульсацию ощущается сильнее, а затем Штрауд отстраняется, освобождая от оков тонометра.

— Уже в норме.

— Значит, лицо маньяка так и не увидели? — уточняю я, потирая предплечье.

— Нет. Это обскурация, возникшая, скорее всего, из-за травмы физической и психической. Магия внутри тебя концентрируется на воспоминании, а при столкновении с чужеродным воздействием затемняет или смазывает условную картинку в голове. Это своеобразный барьер, преодоление которого может закончиться плачевно. Вплоть до гибели. Поэтому тебе противопоказана телепатия в любых ее проявлениях.

— А нусфон?

— Придется ограничить его использование. Естественно, он не затрагивает память, а только мысли в настоящем… Тем не менее я бы предпочел перестраховаться. Так что используй его как можно реже.

Мечты о покупке новой модели нусфона и болтовне с подругами при скуке теперь несбыточны… А главное — лицо маньяка так и осталось внутри моей головы. Фантазия легко рисует мне его довольное выражение лица и хищную ухмылку. Мерзавец! Ему повезло! Или…

Я делаю несколько кратких вдохов и осторожно касаюсь волос, за которые Ворон в ночном кошмаре поднимал мою голову… Что, если это был не сон? Или не совсем он. Вдруг он как-то проник ко мне в разум, чтобы скрыть свое лицо от других?

— …с ними? — заканчивает Хильде.

Несмотря на то что понятия не имею, о чем она, я все равно киваю, а затем прислушиваюсь к тому, как Штрауд выходит из палаты. После возвращаются полицейские.

— Госпожа Силдж, — начинает женщина, — к сожалению, телепатически ничего не удастся прояснить, поэтому мы с коллегой проведем опрос. Вы готовы?

Дождавшись утвердительного ответа, она просит меня рассказать все с самого начала. Я делаю это, но запинаюсь на самом важном моменте. Моменте, когда я стала свидетельницей убийства. Хильде дает мне стакан воды.

— Госпожа Силдж, — обращается тот самый детектив, который представлял мага, — постарайтесь максимально подробно все описать, это важно для расследования. Вы ведь хотите поймать вашего красноглазого монстра?

Все внутри меня холодеет, я кашляю, подавившись, и отдаю тете стакан дрожащей рукой. Реакцию на фразу полицейского невозможно контролировать. Его низкий голос все еще напоминает о Вороне, а красные глаза… Но я ведь еще не говорила про них!

Страшно что-то уточнять, потому что в палате лишь Хильде, полицейская и я… Будь тут Штрауд, было бы проще. Хоть и целитель, он все же маг, к тому же явно близок с тетей, значит, мог бы в случае чего помочь, а сейчас…

— Вы бредили, когда вас нашли, и упоминали красноглазого монстра при патрульных. Те внесли это в отчет, — полицейский смягчается, похоже, поняв, что именно в его словах меня напугало.

Это успокаивает, однако я все еще хочу рассмотреть его, чтобы выяснить, как он выглядит. Зловещее ощущение, что это Ворон, не отпускает…

— Если вам некомфортно, могу выйти, — предлагает детектив.

Какая учтивость! Тем не менее я качаю головой и продолжаю рассказ, описывая ту кровавую картину. Несмотря на все свои филологические познания, мне трудно передать образ маньяка в деталях. И если его одежда и маска вопросов не вызывает, то вот черты… Этого явно недостаточно, потому я перехожу к «особым приметам»:

— У него была смуглая кожа и длинные волосы. Так что, очевидно, меня пытался убить какой-то вакан…

Почему-то образуется неловкая пауза. Она длится некоторое время, пока полицейская снова не спрашивает меня о том, что случилось дальше. Остаток встречи говорит только она.

После прощания с детективами я выдыхаю, расслабляясь. И все же один вопрос терзает меня до сих пор:

— Как выглядел полицейский?

— Детектив Куана? — нехотя произносит тетя. — Он вакан.

***

Остаток дня я провожу в опасениях, мысленно возвращаясь к разговору с полицейскими. Мог ли тот Куана быть Вороном? Конечно, ваканов в Сахеме немало, и маньяк вполне мог быть кем-то еще, но все же…

Переживания не отпускают, особенно когда отвлечься почти не на что. К счастью, приходят Ринда и Сага. Забавно, но я никогда раньше не замечала, насколько подруги громкие: какие звонкие у них голоса, как стучат каблуки Ринды и как топает Сага с таким усилием, будто пытается проломить пол. А еще они пахнут. Ринда — теплым миндалем и молоком с медом с нотами пачули, а Сага — мускатным орехом и белым шоколадом с цветочными отголосками. Подруги заполняют собой пространство небольшой палаты, кажется, они повсюду: что-то говорят, ходят, шуршат пакетами и нарезают яблоки.

Я улыбаюсь, как идиотка, потому что их присутствие возвращает меня в нормальность — место без маньяка, без полиции и без слепоты… Тем не менее сложно не заметить, что что-то не так: Сага выделяется не только топотом, но и резкими движениями. Задетый ею предмет падает с глухим стуком.

— Блять, — бурчит подруга. Она никогда не стеснялась в выражениях.

— Все нормально? — Я поворачиваю голову в ее сторону.

— Блять! — громче повторяет она. — Ты морочьи жуткая, когда смотришь мимо меня!

— Я не смотрю.

— И когда вернется зрение?

Я пожимаю плечами, откусывая дольку яблока, которое нарезает Ринда, сидя на краю койки. Слышится движение ножа по мякоти плода.

— Не знаю… Точных сроков нет. Доктор сказал, около года.

— Год? — Сага, кажется, подпрыгивает на стуле, потому что его ножки скребут пол с мерзким звуком. — Так долго? Вот уроды! Сами пропустили, так еще не торопятся что-то с этим делать!

— В приоритете явно был позвоночник, — слабо заступается Ринда, явно выражая солидарность с врачами. Она и сама учится на медицинском, так что это не удивительно.

— Вот-вот, — подхватываю я, — так что благодарите предков, что не кормите меня из ложечки. Ну и еще мне оплатят все лечение.

— Какая удача! — язвительно отзывается Сага.

— Ты так ругаешься, будто сама пострадала. — Я наугад веду рукой по воздуху и попадаю по ее плечу, а затем хлопаю по нему. — Ты всегда была злобной сукой, но сегодня будто заразилась бешенством… Воды не боишься?

— Иди ты! Я, между прочим, за тебя переживаю!

— Она начиталась газет, — вступает Ринда. — А я говорила просто подождать новостей от тебя лично или Хильде, но кто меня слушает?

— Прости, мамуля, виновата, — хихикает Сага. — Но только попробуй сказать, что ты тоже не читала этот словесный понос.

— Предки! Нет! Ну то есть… Слушала пересказы парня.

— И что написали? — интересуюсь я.

— Глупости в основном…

— Писали, что ты была пьяная и потому свалилась с лестницы.

Я давлюсь яблоком и наклоняюсь, чтобы откашляться. Вот же ублюдки! Нет, они правы, но лишь отчасти. Я выпила несколько бокалов сидра, но причина моего падения заключается в крутом спуске, высоте порожков и гребаном маньяке за спиной! Сами бы побегали от него, я бы на них посмотрела!