Рождённые чужой ложью

Она медленно опустила ключ.

— Тогда кто меня звал?

Лючия вдруг приблизилась к собственной двери.

— Антонио, — позвала она тихо. — Что у тебя сейчас в руках?

— Лючия, любимая, я один, — немедленно ответили из-за двери. — Открой, нам нужно поговорить.

Она зажмурилась.

— Нет. Антонио не попросил бы меня открыть, не услышав вопроса. Даже когда мы ссоримся, он отвечает на вопрос. Иногда слишком подробно.

Голос попытался повторить её имя. Лючия отошла на два шага и вцепилась в перила.

Я смотрела на пожилую женщину и понимала: только что она отказалась не от обмана, а от последней надежды, которую ей протянули. За такое решение никто не выдаёт медалей. После него остаётся лишь закрытая дверь.

— Не знаю, — призналась я. — Но я слышала другое имя и другой голос. Мы не можем открывать, пока не поймём, что происходит.

Лючия прислонилась к перилам. Ей было около семидесяти. На пальце у неё сидело тонкое обручальное кольцо, истёртое до почти незаметной полоски. Я вдруг представила, сколько раз эти двое расходились по разным комнатам и не думали, что однажды расстояние между кухней и прихожей станет больше целого города.

— Я не могу оставить его там, — произнесла она.

— И я не прошу, — ответила я.

Этторе присел перед дверью. Между деревянным порогом и кирпичной стеной, отрезавшей квартиру, чернела вода. В ней теперь плавал не один белый малёк, а целая стайка. Рыбки двигались кругами, но теней не отбрасывали.

Я хотела спросить, откуда они взялись, когда за кирпичами раздался один короткий удар.

Этторе вздрогнул и поднял голову.

— Это не тот стук, — сказал он.

Вслед за первым ударом раздались два быстрых — и пауза.

Лючия зажала рот ладонью.

— Так Антонио стучит тростью, когда не хочет меня будить. Один раз и два следом. У него суставы болят, он не всегда может позвать громко.

— Спросите его о том, что он видит сейчас, — сказал Этторе. — Не о прошлом. И не о том, что обещает сделать.

Лючия наклонилась к стене.

— Антонио! Что у тебя перед глазами?

Долгое молчание. Потом сквозь кирпичи пробился слабый мужской голос:

— Стол. Нож для хлеба. Твоя синяя чашка… Лючия, дверь исчезла.

Это был не уверенный, ласковый голос с площадки. Голос был хриплым, испуганным, с привычным для Антонио растянутым «ч» в имени жены. Я слышала, как соседка всхлипнула, впервые за вечер поверив собственным ушам.

— Я здесь, — сказала она. — Я стою у стены. Слышишь?

— Слышу. Но здесь ещё одна дверь. Она зовёт меня твоим голосом.

Мы переглянулись.

— Не открывайте её, — сказала я, не обращаясь ни к будущему, ни к обещаниям. — Вы сейчас стоите у стола. Мы сейчас слышим вас через стену.

Под порогом белые рыбки остановились.

Кирпич прямо напротив лица Лючии покрылся тонкой сеткой трещин. Из них потянуло тёплым воздухом и запахом супа с шалфеем.

— Антонио? — позвала она.

— Лючия, — ответил он совсем близко. — Я не знаю, сколько ещё смогу стоять.

Этторе осторожно провёл ладонью по стене, но даже не попытался её ломать.

— Почему вы ничего не делаете? — спросила я.

— Потому что за кирпичами не только он. Если мы сломаем стену силой, она отнимет ещё часть дома.

— Она уже забрала кухню.

— И потому ищет, чем восполнить пустоту.

— Что ей нужно?

Этторе бросил взгляд вверх, к нашему этажу.

— Комната. Настоящая, отданная добровольно. Иначе она выберет комнату сама.

Несколько секунд мы молчали. Внизу хлопнула входная дверь подъезда. Кто-то из спасателей наконец приехал — я различила голоса мужчин, споривших о лестнице и просевшей стене. Их обычная, деловитая речь вызвала у меня острое желание заплакать.

— Моя, — сказала я.

Этторе медленно повернулся.

— Что?

— Возьмите мою комнату. Спальню. Там нет никого, кому будет больно, если она исчезнет.

— Вы не знаете, что предлагаете.

— Тогда объясните. Только быстро.

Он смотрел на меня с таким выражением, будто видел не женщину, только что пережившую развод, а человека, который собирался шагнуть под поезд, чтобы остановить его голыми руками.

— Комнату нельзя вернуть, как кошелёк, забытый в кафе, — сказал он. — Останутся дверь, иногда стены. Всё, что было внутри, уйдёт туда, где пространство оказалось нужнее. Вместе с частью вашего дома.

Я представила кровать, в которой восемь лет ждала Ливио, и кресло у единственного настоящего окна. В том кресле я читала книги, пытаясь не услышать, как он открывает входную дверь слишком поздно. В этой комнате я плакала тихо, чтобы соседи не слышали. Там же однажды наметила карандашом высоту воображаемой колыбели и сразу стёрла линию.

— Пусть, — сказала я.

Виэлла, до сих пор стоявшая за моей спиной, резко схватила меня за рукав.

— Нет!

— Что такое?

— Там окно Адрины. Если ты отдашь комнату, она останется по ту сторону.

Она была права. Я слишком быстро решила, что могу заплатить только своими вещами. У моей комнаты уже была чужая судьба.

— Я должна найти её, — сказала я, и собственные слова отдались болезненным толчком под рёбрами.

— Ты обещала, — прошептала Виэлла.

Я опустилась на корточки, чтобы мы были одного роста.

— Да. Я обещала. И теперь не знаю, как сдержать слово, если Антонио здесь погибнет. Я не хочу снова говорить тебе, что всё будет хорошо. Я не знаю, будет ли.

Девочка отвернулась. Щёки у неё были мокрыми, но она не всхлипнула.

Этторе присел рядом.

— Есть ещё возможность, — сказал он. — Узнать, согласна ли Адрина помочь. Пока мы видим её через окно, можем спросить. Пусть она выберет сама.

— Вы говорите об этом слишком спокойно, — бросила я.

— Я не спокоен. Просто у нас сейчас нет времени, чтобы сделать вид, что выбор легче, чем он есть.

Он поднялся и подал мне руку. Я приняла её. Странно было ощутить уверенную тёплую ладонь человека, которому я не доверяла, в минуту, когда больше не на что было опереться.

* * *

В моей квартире стало холоднее. По мере того как мы поднимались на четвёртый этаж, запах корицы усиливался. На ступенях лежала мелкая белая пыль, будто кто-то только что распилил камень. Из-за моей входной двери уже никто не звал.

От этого она не стала менее страшной.

Я открыла замок, не торопясь. Этторе встал рядом, заслонив меня плечом. Дверь распахнулась в знакомую прихожую. Ничего не двигалось. Коврик лежал на месте, лишь один его угол побелел, словно примерз к полу.

— Оно ушло? — спросила я.

— Оно ждёт, пока мы захотим чего-нибудь настолько сильно, что перестанем различать голоса.

Я посмотрела на Виэллу. Она не сводила глаз с закрытой двери спальни.

— А если я захочу вернуть Адрину, — спросила девочка, — оно тоже придёт?

Этторе медлил.

— Может.

— Тогда я не хочу.

— Не надо отказываться от желаний из-за страха, — вырвалось у меня.

Он повернулся ко мне.

— Она может желать. Но мы должны научить её не открывать дверь тому, что желает притвориться ответом.

Виэлла подумала и кивнула, как ребёнок, которому объяснили сложное правило дорожного движения. Только дорога в данном случае проходила по стенам наших домов.

Я вошла в спальню первой.

Чужая кухня за вторым окном ещё существовала. Адрина отпустила воротник Ливио, но нож держала на виду. Муж стоял у печи, опустив руки. С его лица исчезла улыбка. Он выглядел усталым, почти старым, и меня поразило, как мало мне теперь было его жаль.

Я нашла лист бумаги и чёрным маркером написала крупно:

«АНТОНИО ЗА СТЕНОЙ. ЕМУ НЕ ХВАТАЕТ ВОЗДУХА. ЕСЛИ Я ОТДАМ СВОЮ СПАЛЬНЮ, ЕГО КУХНЯ ВЕРНЁТСЯ?»

Прижала лист к стеклу.

Адрина читала медленно, всматриваясь в каждую строку. Потом повернула голову к Ливио. Тот что-то сказал. Она сделала резкое движение ножом, заставив его замолчать.

Затем взяла с подоконника тряпку и протёрла запотевшее стекло. Подышала на него и вывела пальцем всего три слова:

«КОМНАТА ЗА КОМНАТУ».

У меня подкосились ноги. Это был ответ. Не спасение, но по крайней мере ответ.

— А как? — спросила я вслух, забыв, что она не слышит.

Я вынула из кармана карандаш Адрины — синий, заточенный с обоих концов.

— Не рисуйте ничего нового, — сказал он. — Только границу того, что уже есть. И ни одной линии дальше порога.

— Вы можете просто объяснить, почему эта штука способна помочь?

— Она отмечает, где кончается одно место и начинается другое. Здесь наши стены перестали помнить это сами.

Я посмотрела на карандаш. На потёртом лаке всё так же виднелось слово «дом». Я уже знала, что это не сувенир из чужой жизни. Такой вещью можно было отрезать человека от его семьи.

Адрина снова постучала по стеклу. На этот раз один раз, костяшкой пальца. Она написала ещё:

«ПУСТЬ ЛИВИО ПОЛОЖИТ КЛЮЧ».

Я показала надпись мужу. Он прочёл её и покачал головой.

— Значит, не хочет, — сказала я Этторе.

— Значит, боится.

— Это разные вещи?

— Иногда. Но не сегодня.

Ливио тем временем подошёл к окну вплотную. На долю секунды мне показалось, что он пытается попросить прощения. Он прижал указательный палец к запотевшему стеклу и медленно вывел несколько слов.

«СПРОСИ ЭТТОРЕ, КОГО ОН ВЕРНУЛ».

Я прочла их дважды. Ливио коснулся стекла ещё раз и показал на мужчину рядом со мной. Его лицо впервые за долгие годы не было ни обаятельным, ни надменным. Он выглядел испуганным.

Адрина шагнула между ним и окном. Одним движением ладони стёрла надпись. Она не пыталась ударить Ливио, хотя нож оставался у неё в руке; скорее, не хотела, чтобы я читала дальше.

— Вы видели? — спросила я Этторе.

— Да.

— Кого вы вернули?

Он смотрел на опустевшее стекло.

— Это вопрос, на который нельзя ответить одним именем.

— А двумя?

Этторе впервые за всё время не нашёлся с ответом. Мне захотелось ударить кулаком по стене. Каждый из них, включая Адрину, знал о моей жизни больше, чем я сама, и каждый решал, какую часть мне позволено узнать.

Я взяла лист с вопросом об Антонио, перевернула и написала: «Я ОТДАЮ КОМНАТУ РАДИ АНТОНИО. НЕ РАДИ ВАС».

Прижала его к стеклу так, чтобы прочли оба — Адрина и Ливио. Затем повернулась к Этторе.

— И вы это тоже запомните. Я не верю ни одному из вас. Но за стеной есть человек, которому нечем дышать.

Этторе опустил глаза.

— Я запомню.

Это не было примирением. Но решение снова принадлежало мне.

Я взяла ещё один лист:

«ЛИВИО. ЭТО Я РЕШАЮ. ПОЛОЖИ КЛЮЧ».

Сначала он не пошевелился. Потом посмотрел на Адрину — так, словно именно она была человеком, способным ему приказывать. Медленно снял с запястья цепочку с квадратным ключом и положил на стол.

Чёрная головка коснулась скатерти.

В то же мгновение у нас в комнате что-то тяжело опустилось. Не предмет. Тишина. Дом будто перестал тянуться к несуществующей двери и впервые прислушался к той, которую собирались отдать ему мы.

Адрина отложила нож.

Виэлла бросилась к окну, но остановилась в шаге. Не коснулась стекла.

— Мама, — прошептала она. — Я здесь.

Адрина приложила ладонь с другой стороны и улыбнулась. Не радостно. Так улыбаются, когда ребёнок вернулся живым и больше ничего в мире не имеет значения.

Я хотела отвернуться, чтобы не подглядывать за их встречей. Но вдруг поняла: это может быть последняя возможность для Виэллы увидеть её.

— Можешь поговорить с ней, — сказала я девочке. — Она не слышит, но видит твоё лицо.

— Если я скажу, что люблю её, это тоже станет обещанием?

Голос у Виэллы дрогнул.

— Нет, — ответил Этторе. — Любовь — это не обещание будущего. Это правда о том, что с тобой происходит сейчас.

Девочка прижала ладонь к своей груди.

— Я люблю тебя, мама.

Адрина прочитала слова по губам. И повторила их.

Потом Адрина быстро произнесла ещё несколько фраз. Теперь её взгляд был обращён только к Виэлле. Девочка напряглась, как будто услышала нечто страшнее прощания. Её пальцы машинально коснулись шнурка на ботинке.

— Что она сказала? — спросила я.

— Чтобы я держалась подальше от двери.

— И всё?

— Она сказала, что ты умеешь принимать решения сама, — добавила Виэлла.

Похоже, это тоже было правдой. Но не всей. Я слишком хорошо знала выражение лица человека, который старается не произнести одну-единственную фразу. За восемь лет брака я выучила его до мелочей.

Мне захотелось расспросить девочку. Я не стала. Виэлла только что попрощалась с женщиной, которая вырастила её. Не ей было сейчас отвечать за тайны взрослых.

У меня защипало глаза. Я отвернулась к настоящему окну. За стеклом были мокрые мусорные баки, провисшие бельевые верёвки и облупленный балкон напротив. Я никогда ещё не была так благодарна за право видеть самые обыкновенные вещи.

— Нам пора, — сказал Этторе.

Я взглянула на комнату.

Здесь оставалось восемь лет моей жизни. Платье, в котором я вернулась из свадебного путешествия. Книги с закладками, вложенными в них в ту пору, когда я верила, что у нас впереди бесконечно много вечеров. Небольшая шкатулка, где хранились билеты и фотографии. На стене — светлая полоса от картины, которую Ливио увёз при переезде.

Раньше я боялась потерять эти вещи, потому что они доказывали: всё хорошее в нашем браке было настоящим хотя бы когда-то.

Теперь я стояла среди них и понимала, что настоящее — не то же самое, что вечное.

— Дайте мне минуту, — сказала я.

Я взяла со стола фотографию матери. На ней она стояла у моря, ещё молодая, смеющаяся, с выбившейся из причёски прядью. Снимок лежал в этой комнате задолго до Ливио. Его я забрала.

Потом вынула из верхнего ящика шкатулку, открыла и увидела на самом дне маленький листок в клетку. Почерк был мой, несомненно. Несколько торопливых строк, написанных синим карандашом.

«Если когда-нибудь снова появится второе окно, не проси его остаться. Оно всегда берёт больше, чем ты согласилась отдать».

Я перечитала записку два раза.

— Этторе.

Он стоял у двери.

— Это написала я?

Этторе взглянул на листок. Лицо его не изменилось, и именно это испугало меня.

— Похоже на ваш почерк.

— Не играйте словами. Вы знаете, когда я это написала?

— Сейчас у нас есть другая задача.

— Вы всегда уходите от ответа, когда он касается меня.

Он подошёл ближе. Я снова заметила серо-зелёный цвет его глаз, тонкую усталость возле рта, неровный край бинта у воротника. На расстоянии вытянутой руки он казался совсем не тем человеком, который спокойно объяснял, как отдать спальню чужому городу. Он казался человеком, который слишком хорошо помнит цену.

— Я отвечу, — произнёс он. — Но если мы останемся здесь ещё на пять минут, отвечать будет некому.

Я спрятала записку в карман, закрыла шкатулку и поставила её на комод.

— И это, по-вашему, честно?

— Нет.

Неожиданный ответ заставил меня замолчать.

— И всё же идёмте, Фьоренца.

Он не притронулся ко мне. Только отступил, освобождая дорогу. В этой сдержанности было больше близости, чем в десятках прикосновений Ливио, которыми тот когда-то заменял разговоры.

Я подошла к порогу и обернулась.

Адрина стояла за вторым окном, держа Виэллу в поле зрения. Ливио сидел у стола, ладони его лежали рядом с квадратным ключом. Теперь я видела, что Адрина не собиралась убивать его. Она удерживала его там, где он не мог снова незаметно повернуть ключ.

Я подняла лист бумаги:

«Я ПОПРОБУЮ ВЕРНУТЬ АНТОНИО. Я НЕ ЗАБУДУ О ВАС».

Последнюю фразу я перечеркнула. Я не могла знать, что будет со мной через час. Написала вместо неё:

«Я ВИЖУ ВАС СЕЙЧАС».

Адрина кивнула.

Я крепче сжала карандаш и провела линию вдоль внутренней стороны дверного проёма — от верхнего левого угла к полу, по старому порогу и вверх по правому косяку. Не замкнула её до конца.

Синяя черта легла неровно. Никаких искр. Никакого мерцания. Только царапанье грифеля по дереву.

— Последнюю линию нужно провести снаружи, — сказал Этторе. — Когда все выйдут.

— А если я передумаю?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Тогда не проводите.

Мы вышли. Виэлла остановилась между мной и дверным проёмом. Глядя на неё, я вдруг поняла, какую страшную вещь отбираю у ребёнка: не только возможность увидеть Адрину, но и единственное доказательство того, что её прежний дом был настоящим.

— Ты можешь сердиться на меня, — сказала я ей.

— Уже сержусь.

— Знаю.

— Но Антонио умрёт, если мы ничего не сделаем?

— Возможно.

Она молчала. Потом расправила маленькие плечи.

— Адрина научила меня, что нельзя оставлять человека за дверью, если знаешь, что он там.

Я присела и обняла её. Девочка не ответила на объятие, но и не оттолкнула.

— Я не говорю, что прощу тебя, — прошептала она.

— И не должна.

Когда я выпрямилась, Этторе уже стоял у стены. Его пальцы были в белой пыли, губы сжаты. Бинт на шее снова намок от крови. Не знаю, в какой момент этот человек успел стать для меня тем, на чьё лицо я смотрела в поисках уверенности. Меня напугало это сильнее, чем мне хотелось признать.

Я перехватила карандаш удобнее.

— Эта комната моя, — произнесла я. — Я сейчас отдаю её место, чтобы вернуть Антонио туда, откуда он исчез.

Затем замкнула синюю линию.

Сначала не произошло ничего.

Потом дверная ручка повернулась сама.

Из комнаты донёсся звук переворачиваемых страниц. Один за другим зашелестели листы моих книг. Щёлкнула крышка шкатулки. Зазвенела вешалка в шкафу. Всё, что я оставила, продолжало жить своей последней минутой без меня.

Дверь медленно втянулась в стену — не захлопнулась, а стала дальше. Сначала на сантиметр. Затем на два. Я видела собственную кровать за порогом, но пол тянулся к ней всё длиннее и длиннее. На потолке открылись полосы чужого кирпича. В глубине комнаты показался кусочек дождливой улицы, которую я видела в нотариальной конторе.

И тогда я заметила вторую синюю черту.

Она проступила на внутреннем откосе, прямо под свежей линией, которую только что оставил мой карандаш. Старый след был почти чёрным. Его закрывали несколько слоёв краски, и теперь, когда стены вытягивались, тонкие полосы штукатурки осыпались одна за другой.

Старая черта повторяла ту же границу. До миллиметра.

Я не успела даже испугаться этого открытия. Этторе увидел след одновременно со мной и резко шагнул вперёд.

— Не подходите к ней, — сказал он.

— Она была здесь раньше нас?

Он не ответил. Синий след уходил под наличник, туда, где прежде стояла моя кровать. Восьми лет брака было достаточно, чтобы заменить обои, перекрасить двери, переставить мебель. Но я впервые подумала, что эта комната могла пережить нечто, о чём никто не сказал мне ни слова.

Виэлла вскрикнула.

За вторым окном Адрина подняла руку. Я успела увидеть, как она повернулась к дочери, открыла рот и что-то сказала — возможно, попрощалась, возможно, велела быть смелой.

Затем окно отдалилось вместе со всей комнатой.

Ливио резко вскочил. Схватил квадратный ключ, но Адрина перехватила его запястье. В последний момент он повернул голову ко мне. Сквозь растущее расстояние я прочитала по губам только два слова:

«Ты опять…»

Дверь превратилась в узкую тёмную щель. Щель затянулась штукатуркой. На её месте осталась ровная стена, тёплая на ощупь, как будто за ней проходила отопительная труба.

Исчезла не только спальня. Из моей квартиры пропал и участок коридора перед ней. Наши шаги вдруг стали звучать иначе — дом как будто укоротил собственный вдох.

И тогда снизу раздался крик.

* * *

Лючия звала мужа по имени.

Мы сбежали на третий этаж. У двери её квартиры уже стояли двое пожарных в касках. Один держал фонарь, второй говорил по рации. Он осёкся, когда кирпичная стена перед ними начала светлеть, становиться прозрачной — не от магического сияния, а словно кто-то постепенно смывал с неё толстый слой грязи.

За ней проступила кухня.

Сначала клетчатая скатерть. Потом стол, кресло, шкаф с посудой. На полу лежала трость Антонио. Рядом с ней, в нелепой домашней рубашке и тапочках, сидел сам Антонио. Он хватал ртом воздух и не мог подняться.

Лючия бросилась к нему прежде, чем кто-либо успел её остановить.

Пожарный успел подхватить мужчину под руки. Второй отступил на шаг и потряс фонарь, словно решил, что тот показывает ему неправильную картину. По рации кто-то несколько раз потребовал повторить сообщение.

Я осталась на пороге. Впервые за весь день невозможное принесло не новую потерю, а возвращение.

Антонио закашлялся. Лючия прижала ладони к его лицу и стала выговаривать ему какие-то сердитые слова сквозь слёзы. Он улыбнулся ей той усталой, почти детской улыбкой, которой улыбаются люди, не верившие, что их ещё увидят.

— Дай я сначала подышу, — прохрипел он. — Потом можешь ругать сколько захочешь.

Лючия рассмеялась и заплакала одновременно.

Я смотрела на них и не могла отвести глаз.

За моей спиной Этторе тяжело прислонился к стене.

— Сработало, — сказала я.

— Да.

— Вы сомневались?

— Я надеялся, что не придётся проверять.

Я обернулась. Под воротником его рубашки проступало тёмное пятно. Он заметил мой взгляд и попытался выпрямиться, но не успел.

Я подхватила его под локоть.

— Садитесь.

— Со мной всё в порядке.

— Вы требуете от меня говорить только правду, а сами не можете произнести ни одного честного предложения о своём состоянии.

Он едва заметно улыбнулся и всё-таки сел на ступеньку.

Пожарные занялись Антонио. Слышались вопросы о самочувствии, звонок медикам, требование всем покинуть опасную часть здания. Я понимала, что объяснений будут требовать и от нас, но сейчас мне было важнее другое.

— Вы уже теряли комнату? — спросила я Этторе.

Улыбка исчезла.

— Да.

— И в ней кто-то был?

Он долго смотрел на собственные ладони.

— Был.

— Он умер?

— Я не знаю.

— Как можно не знать?

— Можно знать, что человек остался за дверью, — произнёс Этторе, — и не иметь права утверждать, что знаешь, чем закончилась его жизнь.

— Вы это говорите так, будто речь не о другом человеке.

Он обхватил запястье, на котором я только сейчас разглядела тонкий белёсый шрам, и промолчал. Я не стала задавать следующий вопрос. Было страшно, что он наконец ответит.

Этого молчания хватило, чтобы между нами снова выросло расстояние.

Я знала, что он спас меня в нотариальной конторе. Знала, что не бросил Виэллу, хотя имел возможность уйти. Знала, что сейчас помог вернуть Антонио. И теперь узнала ещё кое-что: был момент, когда он сам позволил комнате исчезнуть вместе с человеком.

— Я не стану говорить, что понимаю, — сказала я.

— И не надо.

Он поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, почти невыносимо открытым.

— Но если однажды вы захотите услышать, что произошло, я расскажу. Без просьбы простить меня.

Я почувствовала, как сжимается горло. Мне хотелось прикоснуться к его лицу, убрать мокрую прядь волос со лба, наконец перестать видеть в нём одни загадки. Вместо этого я опустила руки.

— Тогда сначала останьтесь в живых, — сказала я и тут же поправилась: — Простите. Сначала дайте осмотреть вашу рану врачу.

Он заметил исправление. И кивнул.

Мы посидели рядом всего несколько секунд. Наши плечи не соприкасались, но я остро чувствовала тепло его тела. Я ещё не была готова ему довериться. И всё же впервые за долгое время мне захотелось, чтобы мужчина рядом не исчез, когда разговор станет трудным.

С верхнего этажа донёсся звук открывающейся двери.

Я подняла голову.

— Там никого нет, — сказала Виэлла.

Девочка стояла у перил, прижимая к груди мой шарф.

— Фьоренца, — повторила она, — в твоей спальне больше никого нет. Я проверила.

Этторе резко поднялся, хотя я пыталась его удержать.

— Где ты была?

— Я не входила. Только смотрела на стену. Она была пустая.

— Тогда кто открыл дверь? — спросила я.

Мы поднялись на четвёртый этаж и вернулись в квартиру.

Стена на месте моей спальни оставалась гладкой. Только на уровне моих глаз появилась маленькая прямоугольная ниша — не глубже ладони. В ней лежала шкатулка, которую я оставила на комоде.

Я узнала её сразу: потёртое дерево, латунная петля, крошечная царапина у замка. Шкатулка не должна была вернуться. Она ушла вместе с комнатой, и я это видела.

— Не трогайте, — сказал Этторе.

— Подожди, — неожиданно попросила Виэлла.

Она стояла у входной двери. От прежней решимости на её лице ничего не осталось.

— Ты ведь спрашивала, что Адрина сказала мне у окна? — произнесла девочка.

Я кивнула.

— Она велела, если что-нибудь вернётся из отданной комнаты, сначала посмотреть, для кого это вернулось. И никому не отдавать, пока ты сама не прочтёшь.