Рождённые чужой ложью

Рождённые чужой ложью

Рождённые чужой ложью

Irena Merano

Глава 1. Стена, за которой жили

Я хотела, чтобы из моей жизни исчез только Ливио.

Вместо него исчезла стена.

Произошло это в нотариальной конторе, в четыре часа семнадцать минут, когда мой муж — к тому времени уже почти бывший — посмотрел на пункт о детях в нашем соглашении и сказал:

— У нас их никогда не было. И я никогда не обещал Фьоренце ребёнка.

Госпожа Моретти замерла с ручкой над бумагами. Я посмотрела на Ливио. За восемь лет брака я научилась отличать три его улыбки: ласковую, светскую и ту, которой он прикрывал окончательно принятое решение. Сейчас на лице была третья.

— Ты сам придумал ей имя, — произнесла я.

— Воображаемому ребёнку можно придумать что угодно.

С правой стороны кабинета раздался звук, похожий на треск льда под ногой.

Я обернулась.

Дубовый шкаф с нотариальными архивами медленно отъезжал от стены. Не скользил по полу — между ним и паркетом оставалось несколько сантиметров. Вслед за шкафом отступили обои, известковая штукатурка и кирпичи. Угол комнаты вытянулся, словно кто-то тянул его невидимыми пальцами.

За ним открылась улица.

Узкая, мощённая тёмным камнем. Вдоль неё теснились дома с маленькими окнами; где-то наверху на верёвке сушились детские чулки. Из пекарни пахло корицей и тёплым хлебом. Над крышами висело небо странного, почти металлического оттенка — хотя за окнами нотариальной конторы шёл обычный ноябрьский дождь.

Я не закричала. Первая мысль была до смешного практичной: мы находимся на третьем этаже, и никакая улица не может начинаться за шкафом.

Госпожа Моретти медленно встала. Её ручка упала на бумаги.

— Это ремонт? — спросила она тонким голосом.

Тогда с той стороны по камням пробежала девочка.

Ей было лет восемь. Тёмные волосы выбились из косы, красное пальто болталось незастёгнутым. Она спешила, оглядываясь, прижимала к груди маленький свёрток. На углу остановилась, увидела нас — и резко побледнела.

Ливио выругался.

До этого мгновения я ещё могла думать, что схожу с ума. Но муж смотрел на девочку так, как смотрят на пожар в собственном доме: не веря, что он уже начался, и слишком хорошо понимая, что именно сейчас сгорит.

— Отойдите от прохода, — сказал он.

— Ты знаешь, что это?

Он не ответил.

Девочка перебежала с мостовой к порогу, отделявшему невозможную улицу от нашего кабинета. Её ноги были босыми. Между пальцами застряли крошечные белые камешки.

— Ливио, — выговорила я. — Кто она?

Девочка услышала имя Ливио. Она отшатнулась и загородила ладонью свёрток.

— Не закрывай, — попросила она Ливио. — Только не сейчас.

Ливио быстро шагнул к шкафу. Я заметила, что у него в руке оказался ключ — тяжёлый, с квадратной головкой, непохожий ни на один из наших домашних ключей.

— Фьоренца, закрой глаза, — приказал он.

Может быть, раньше я бы подчинилась. Восемь лет я много чему подчинялась, называя это миром в семье.

Но в этот день наша семья закончилась.

Я шагнула между ним и девочкой.

— Нет.

Невозможная улица отозвалась негромким гулом. У ближайшего дома вдруг открылось окно. На подоконник легли чьи-то ладони — взрослые, очень бледные. Человека за ними я не увидела.

— Вы не понимаете, что делаете, — прошептал Ливио.

— Тогда объясни.

В этот миг девочка посмотрела прямо на меня.

Её лицо было незнакомым. Ни моих глаз, ни ямочки на подбородке Ливио. Худое, бледное, с царапиной у виска. И всё-таки от её взгляда во мне что-то болезненно сжалось, словно я опоздала на встречу, к которой готовилась всю жизнь.

— Ты Фьоренца? — спросила она.

Я кивнула.

Девочка вдохнула, собираясь с духом.

— Меня зовут Виэлла. Мне сказали, ты умеешь открывать двери.

— Кто тебе сказал?

— Та, которая меня растила.

Не «мама». Не «папа». Не «я тебя помню».

Та, которая меня растила.

В этом ответе было больше боли, чем в любом обвинении, которое я успела придумать для Ливио.

За спиной девочки на мощёной улице вдруг потемнели окна. Не погас свет. Стёкла стали непрозрачными, будто изнутри их прижали чёрной тканью. Дверь пекарни распахнулась, выпустив запах сырой земли.

И тогда появился мужчина.

Он вышел из бокового переулка быстрым, неровным шагом. Высокий, в расстёгнутом тёмном пальто; под воротником рубашки виднелась полоска крови. Он держал ладонь на шее, как будто едва успел остановить кровотечение. Издали его лицо казалось спокойным. Но когда он приблизился, я увидела усталость и ярость, которые он сдерживал одним усилием воли.

— Виэлла! — позвал он.

Девочка бросилась к нему. Он присел и проверил её руки, плечи, лицо — бережно и быстро, как проверяют ребёнка после опасного падения.

Затем посмотрел на Ливио.

— Вы сделали это здесь? При свидетелях?

— Другое место было закрыто, — ответил муж.

— Вы обещали мне дождаться.

— Я никому больше ничего не обещаю.

По лицу незнакомца прошла такая перемена, что мне стало страшнее, чем от улицы за шкафом.

— Больше так не говорите, — произнёс он очень тихо.

Госпожа Моретти застонала.

Её письменный стол укоротился на треть. Не сломался — часть древесины бесшумно исчезла, вместе с лежавшими на ней печатью и стаканом воды. За освободившимся краем стола показались мокрые булыжники, словно улица сделала ещё один шаг в комнату.

Нотариус отскочила. Споткнулась о кресло. Я удержала её за локоть.

— Вы видите это? — спросила я, хотя вопрос был бессмысленным.

— Я вижу, как пропадает мой кабинет!

Незнакомец выпрямился.

— Всё, что вышло изнутри, забирает себе место снаружи. Пространства не хватает на оба дома. — Он говорил быстро, глядя не на меня, а на пол, где паркет уже расходился узкими полосами. — Госпожа Моретти, выйдите в коридор и спускайтесь по лестнице. Не открывайте чужих дверей, даже если услышите знакомый голос.

Она бросилась к выходу.

— Кто вы? — спросила я.

— Сейчас это не поможет.

— А если я не собираюсь выполнять указания незнакомого человека?

Он повернул ко мне лицо. Глаза у него были серо-зелёные, почти бесцветные в тусклом свете. При другой встрече я, наверное, заметила бы, насколько он красив. Здесь красота казалась оскорбительно неуместной.

— Тогда хотя бы отойдите от провала, Фьоренца Серранти.

Моё имя прозвучало у него так, будто он давно привык его произносить. Я ощутила неприятный холод между лопатками.

— Откуда вы меня знаете?

— Потому что она пришла к вам.

Мужчина показал на Виэллу.

Девочка зажала губы. Она смотрела не на меня, а на дом за своим плечом. Там, за одним из чёрных окон, кто-то медленно водил пальцем по стеклу изнутри. Никакого лица за рукой не появлялось.

— Адрина ещё там, — сказала Виэлла. — Я не выйду без неё.

Незнакомец на секунду прикрыл глаза.

— Мы вернёмся за ней.

— Ты это говорил вчера.

Он ничего не ответил.

Меня поразило не то, что мужчина знал девочку. Меня поразило, как она с ним говорила: с обидой ребёнка, которого уже не раз обманули обещанием.

Ливио поднял квадратный ключ. По его граням пробежали белые блики.

— Если проход не закрыть сейчас, — сказал он, — вы понимаете, сколько людей исчезнет здесь вместе с домами?

— А по ту сторону тоже живут люди, — резко ответил незнакомец. — Не ваши черновики.

Мне показалось, что кто-то ударил меня под дых.

— Значит, она жила там всё это время? — спросила я.

Виэлла упрямо подняла голову.

— Восемь лет. Я умею считать. И читать тоже.

Невыносимо обычная детская гордость в этой невозможной комнате едва не заставила меня заплакать.

— Ты видела меня раньше?

— На рисунке. У нас был твой портрет. Я думала, ты выше.

Виэлла сказала это почти извиняющимся тоном.

Я не знала, что страшнее: её существование или то, что у неё уже было детство без меня. Собственное, настоящее, прожитое где-то в стенах города.

За нами хлопнула входная дверь. Госпожа Моретти убежала.

Мужчина взял Виэллу за руку.

— Идём.

Он попытался провести её к обычному коридору, но девочка вырвалась.

— Адрина!

Внутри невозможной улицы открылась дверь дома напротив. На пороге появилась женщина в длинной серой юбке. Она была далеко; я не могла рассмотреть лицо, лишь тёмный узел волос и руку, прижатую к косяку.

— Виэлла, не возвращайся! — крикнула она.

Улица содрогнулась.

Я видела, как камни мостовой по очереди уходят под землю. Не оседают — пропадают, открывая под собой чернильно-чёрную пустоту. Женщина попыталась сойти с порога, но ступенька оторвалась от её дома и поплыла к нам, будто кусок льда в воде.

— Этторе! — вскрикнула Виэлла.

Так я узнала имя незнакомца.

Он уже двигался, не дожидаясь просьбы. Перешагнул трещину, ухватился рукой за край чужой стены. Слышно было, как под его пальцами скрипит камень.

Я не понимала, удерживает ли он её или не даёт женщине перейти. Только видела: рука у него дрожит, а кровь на воротнике рубашки становится темнее.

Ливио шагнул вперёд.

— Не впускайте её!

Впервые за все годы его голос прозвучал не властно, а почти умоляюще.

Я повернулась к нему.

— Почему?

Он смотрел на женщину на пороге.

И я поняла, что он её узнал.

Не так, как узнают опасного незнакомца. Так смотрят на человека, которого хоронили в себе много лет и всё ещё надеялись однажды увидеть.

Это было хуже любого признания в измене.

— Ливио, кто она?

Он опустил ключ.

За долю секунды до того, как исчезла очередная полоса паркета, он произнёс:

— Фьоренца, прости меня. Только сейчас не заставляй меня говорить правду.

Вся комната дёрнулась.

Я потеряла равновесие. Под каблуком не стало пола. Меня потянуло в чёрную щель между двумя домами, где не было ни дна, ни звука, только холодный ветер, пахнущий мокрой известью.

Чья-то рука обхватила меня за талию.

Этторе.

Он успел отпустить край чужой стены и рванул меня на себя так резко, что мы ударились о шкаф. Его грудь прижалась к моей спине, ладонь всё ещё держала меня чуть выше бедра. Сквозь ткань платья я чувствовала жар его пальцев и бешеный стук сердца. Не успела даже понять, когда он оказался рядом.

— Не двигайтесь, — сказал он у самого моего уха.

Я не двигалась. Я едва дышала.

Не от близости — или не только от неё. В щели под нашими ногами проступили окна. Одно, второе, третье. Кто-то внутри этих окон открывал шторы. По ту сторону темноты начинался ещё один дом, стоящий там, где наш мир не оставлял для него места.

Этторе отпустил меня сразу, как только появилась возможность отступить. Но его взгляд задержался на моём лице.

— Вы можете стоять?

— Да.

— Вы лжёте.

— Совершенно верно.

Он коротко, неожиданно улыбнулся — не весело, скорее с облегчением, что я ещё способна спорить.

Виэлла заплакала.

Не громко. Она смотрела на женщину в серой юбке, которая теперь стояла на самом краю исчезающего порога. Между ними оставалось несколько метров и невозможная пропасть.

— Это моя мама, — сказала девочка.

Слова ударили по мне сильнее, чем исчезнувший пол.

Моя мама.

Я ждала их восемь лет. Представляла сотни раз. Уговаривала себя забыть. И теперь услышала их от девочки, чьё имя мы когда-то выбрали с Ливио, — но обращёнными к другой женщине.

Может быть, в тот миг я должна была возненавидеть незнакомку.

Вместо этого увидела, как женщина, рискуя сорваться в пустоту, протягивает Виэлле руки.

Она любила её. В этом не оставалось сомнений.

— Помогите ей, — попросила я Этторе.

— Проход уже рушится.

— Вы же только что удержали меня.

— Вас я успел поймать у самого края. До Адрины отсюда не дотянуться.

— Значит, попробуем ещё раз.

Он посмотрел на меня с раздражением, за которым мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы всегда принимаете решения прежде, чем узнаете цену?

— Нет. Последние восемь лет я ждала, когда решение примут за меня. Хватит.

Я схватила тяжёлую конторскую скамью и потащила к пролому. Дерево заскрипело. Этторе успел подхватить другой конец, прежде чем ножки упёрлись в пустоту.

— Это не мост, — сказал он.

— Тогда скажите, что может им стать.

Он замер. В его лице появилась опасная сосредоточенность.

— Не вещи. Связь между людьми. Здесь она прочнее камня.

— Что это значит?

— Виэлла, — позвал он, — посмотри на Адрину. Только на неё. Вспомни, что ты ей обещала сегодня утром.

— Я боюсь, — прошептала девочка.

— Знаю. Смотри на неё.

Виэлла протянула руку. Из-под её пальцев на миг проступила тонкая полоса света — не золотая и не серебряная, а похожая на свет из окна, когда дома ждут к ужину. Полоса протянулась через провал к порогу. Я услышала далёкий звон посуды, чьё-то спокойное «иди мыть руки».

Это была не волшебная демонстрация, а память об обыкновенном дне. И всё-таки от неё камень под ногами женщины перестал осыпаться.

Адрина осторожно поставила ногу на световую полосу. Та дрогнула, но выдержала.

Она сделала шаг. Ещё один.

Виэлла не вытерпела и бросилась навстречу. Прежде чем кто-либо успел её остановить, девочка ступила на свет, раскинув руки для равновесия.

— Виэлла, стой! — крикнул Этторе.

Адрина перехватила её почти на середине моста. На мгновение они обнялись среди пустоты, а далеко внизу зажигались окна домов, которым неоткуда было взяться за стеной кабинета на третьем этаже.

Потом Адрина посмотрела на меня.

Я узнала её имя всего несколько минут назад, но вдруг поняла: она собирается отправить девочку к нам, а сама остаться. На её лице не было спокойствия человека, принявшего правильное решение. Только страх.

За её спиной треснула кладка. Световая полоса под ногами начала тускнеть.

Адрина взяла Виэллу за плечи, развернула к нашему краю и наклонилась к её уху. Я не расслышала слов. Девочка мотнула головой.

Тогда женщина подтолкнула её вперёд.

— Беги, маленькая! И не обещай, что вернёшься!

Виэлла закричала, но побежала. Этторе поймал её у края провала, а Адрина попятилась по угасающему свету к своему дому. На пороге она обернулась ещё раз.

Проход захлопнулся.

Не с грохотом. С тихим, почти вежливым щелчком замка.

Шкаф снова стоял у стены нотариальной конторы. Стол был целым, за исключением пропавшего угла. На полу лежал чужой синий карандаш, заточенный с обоих концов. Запах корицы ещё держался в воздухе.

Я опустилась на колени рядом с Виэллой.

— Мы её найдём, — сказала я, не подумав.

Девочка подняла мокрое лицо.

— Не надо, — выговорила она.

— Почему?

— Потому что ты уже сказала это вслух.

В кабинете стало очень тихо.

Этторе посмотрел на меня так, будто я только что открыла ещё одну дверь.

Ливио закрыл глаза.

И где-то далеко в стенах дома ответили три удара.

Виэлла прижалась ко мне не как к матери — как к единственному человеку, который ещё не понял, какую опасность навлёк на всех.

— Фьоренца, — прошептала она. — Ты живёшь на четвёртом этаже? В комнате с одним окном?

— Да.

— Сегодня ночью их станет два.

— Что будет за вторым?

Девочка не ответила. Она смотрела на Ливио.

А тот впервые за весь день не решился солгать.

Глава 2. Второе окно

Виэлла так и не ответила, что будет за вторым окном.

Вместо неё заговорил Ливио:

— Фьоренца, отдай мне ключи от квартиры.

Я посмотрела на его протянутую ладонь. Ещё час назад мы подписывали бумаги о разводе. Теперь между нами стояла девочка, не похожая ни на одного из нас, а за спиной мужа совершенно обычный дубовый шкаф скрывал улицу, которой не полагалось существовать.

— Зачем?

— Это наш дом. Я должен убедиться, что там безопасно.

— Ты восемь лет убеждал меня, что у нас будет ребёнок. Сегодня сказал, что никогда этого не обещал. Не начинай разговор о безопасности с очередной лжи.

Ливио убрал руку. На его лице снова появилась третья улыбка — та, которой он обычно заканчивал споры.

— Ты не знаешь, что произойдёт, если она останется с тобой.

— Тогда расскажи.

— При ней — не могу.

Виэлла медленно отступила ко мне. Я почувствовала, как маленькие холодные пальцы коснулись моей ладони. Она не взяла меня за руку. Только проверила, не оттолкну ли я её.

Этторе стоял у шкафа и смотрел на квадратный ключ в руке Ливио.

— Уберите его, — сказал он.

— Вы мне не приказываете, Ровенци.

— Нет. Я предупреждаю: ещё один поворот, и вы соедините это здание с улицей надолго. Люди начнут пропадать из соседних кабинетов. Хотите проверить, что исчезнет первым — стены или жильцы?

Ливио спрятал ключ во внутренний карман.

Я заметила, что Этторе едва держится на ногах. Кровь под воротником его рубашки уже подсохла, но при каждом повороте головы он морщился.

— Кто вас ранил? — спросила я.

— В другой раз.

— Прекрасно. У всех сегодня день уклончивых ответов.

— Приму это как замечание, — отозвался он.

За дверью послышались шаги и возмущённый голос госпожи Моретти. Она говорила с кем-то по телефону о провалившемся полу, требовала прислать пожарных и громко повторяла свой адрес. Я с облегчением поняла, что не одна видела невозможную улицу. По крайней мере, никто не сможет убедить меня, будто я просто пережила нервный срыв.

Этторе подошёл к выходу.

— Идёмте. У вас меньше времени, чем кажется.

— Для чего?

— Чтобы встретить второе окно с этой стороны.

Он произнёс это так, словно второе окно само выбирало время своего появления.

Я наклонилась за сумкой. Возле уцелевшей ножки стола лежал синий карандаш, заточенный с обоих концов. Сначала я решила оставить его здесь — чужую вещь из чужого мира. Потом заметила, что на синем лаке вырезаны два крошечных слова. Первое я разобрала сразу: «дом». Второе было стёрто почти до дерева.

Я убрала карандаш в карман пальто.

— Вы так и не объяснили, кто вы, — сказала я Этторе.

— Человек, который ещё умеет отличать дверь от ловушки.

— Тогда начните с этого.

Он открыл перед нами дверь кабинета, но прежде посмотрел на Виэллу.

— Ты можешь идти?

Девочка кивнула, хотя у неё дрожали ноги.

— А Адрина? — спросила она.

Этторе не сразу ответил.

— Она жива. Пока у нас есть связь с её домом, мы можем попытаться помочь.

— Только не говори, что вернёшь её, — попросила Виэлла.

На этот раз он послушался.

* * *

На улице шёл мелкий холодный дождь. Старый город жил своей обычной жизнью: трамвай звякнул на повороте, девушка в красном берете спорила по телефону, в кондитерской за стеклом витрины продавщица расставляла пирожные. Прохожие не оглядывались на здание нотариальной конторы. Только у входа уже остановилась служебная машина, и двое мужчин в тёмных куртках торопливо заходили внутрь.

Мне захотелось остановить их и показать пропавший угол стола. Доказать, что за шкафом действительно была улица. Но Виэлла стояла рядом, босая на мокрых плитах тротуара, и изо всех сил старалась не стучать зубами.

В ту минуту мне стало ясно, что важнее: искать объяснения или согреть замёрзшего ребёнка.

Я сняла свой шарф и обмотала девочке шею.

— Сначала найдём тебе обувь.

— У Адрины есть мои ботинки, — сказала она. — Я оставила их у двери, чтобы не шуметь.

— Купим другие.

— А если старые обидятся?

Я подняла на неё глаза. Девочка говорила серьёзно, без улыбки.

— Вещи в вашем городе умеют обижаться?

— Не все. Только те, которые ждут, когда за ними вернутся.

Этторе посмотрел на неё слишком быстро.

— Виэлла. Это другое.

— Я знаю, — сказала она и вдруг перестала дрожать.

Мы зашли в небольшой магазин на углу. Я купила тёплые носки и коричневые ботинки на толстой подошве. Виэлла долго выбирала между двумя парами, всё время возвращаясь к самым простым. Когда продавщица спросила, нравится ли ей покупка, девочка молча кивнула, а потом тихо спросила меня:

— За них правда не надо ничего обещать?

— Нет. Я уже заплатила.

Она с такой осторожностью провела рукой по новому шнурку, словно от этой пары обуви зависела её жизнь.

В соседней лавке я купила хлеб, сыр и бутылку воды. Виэлла откусила кусочек прямо на улице. Настоящий ребёнок, подумала я. Она была голодна, замёрзла и боялась потерять женщину, которая её вырастила. Если всё это было создано магией, то магия работала с безжалостной точностью.

Ливио догнал нас у перекрёстка.

— Ты не должна вести её домой, — произнёс он.

— Довольно.

Он остановился так близко, что я почувствовала знакомый запах его дорогого парфюма. Раньше этот запах означал, что он вернулся и можно перестать тревожиться. Сейчас от него стало тошно.

— Фьоренца. Восемь лет назад ты сама попросила меня не говорить о том месте.

— О каком месте?

— Ты тогда не была готова знать правду.

— А сейчас готова?

Ливио взглянул на Виэллу, потом на Этторе.

— Спросите его, сколько людей он оставил за закрытыми дверями.

Этторе не ответил. Только положил ладонь на повреждённую шею, словно слова попали точно в рану.

Виэлла прижалась ко мне. Я обняла её за плечи и впервые ощутила странность происходящего не разумом, а телом: девочка была тёплой, дышала, вздрагивала под тонким пальто. Не призрак. Не видение.

— Не подходи к нам сегодня, — сказала я мужу.

— Она может погубить тебя.

— А ты уже попробовал.

Улыбка наконец покинула его лицо.

Мы пошли дальше. Ливио не последовал за нами. Когда я обернулась на следующем углу, он стоял под дождём и смотрел не на меня, а на окна домов, точно искал среди них какое-то определённое.

* * *

Моя квартира находилась на четвёртом этаже дома с облупленными зелёными ставнями. Она принадлежала мне ещё до свадьбы. Когда Ливио съехал, мне казалось, что комнаты стали огромными и пустыми. Теперь я впервые боялась, что им может не хватить места.

У входной двери нас встретила синьора Лючия с третьего этажа. Она держала в руках коробку с лампочками и ворчала на управляющую компанию: свет в её кухне мигал уже вторую неделю. Заметив Виэллу, женщина замолчала.

— У вас гостья, синьора Серранти?

— Ненадолго, — ответила я.

Виэлла подняла глаза.

Я осеклась. Только что я сама сделала из её жизни что-то временное. Ненадолго. Пока не найдётся место получше. Пока взрослые решат, где ей быть.

— Я имею в виду, — поправилась я, — что сейчас мы поднимемся наверх и согреемся.

Синьора Лючия улыбнулась девочке и принялась рассказывать о непослушных лампочках, как будто не заметила моей неловкости. За это мне хотелось её обнять.

На четвёртом этаже было непривычно тихо. Даже старый лифт, который обычно скрипел при каждом движении, молчал в шахте. Я поднесла ключ к замочной скважине — и обнаружила, что дверь приоткрыта.

Я точно помнила, что запирала её утром.

— Не входите, — сказал Этторе.

Он осмотрел замок, не касаясь металла. Потом осторожно нажал на дверь. Та беззвучно распахнулась.

В прихожей всё стояло на местах: мокрые перчатки на комоде, чашка с недопитым кофе, которую я оставила у зеркала, сумка с черновиками соглашения о разводе, которую я приготовила накануне, но утром так и не взяла. Я подошла к ней. Папка с бумагами лежала сверху, как и утром.

— Кто-то был здесь? — спросила я.

— Ещё нет, — ответил Этторе.

Мне не понравилось это «ещё».

Я включила свет. Он загорелся без задержки.

— И что теперь?

— Проверим комнату с одним окном.

Это была спальня. После ухода Ливио я переставила мебель и покрасила стены в тёплый серый цвет. У окна стояло кресло, в котором я любила читать, а напротив — шкаф. На подоконнике высохла веточка розмарина. Всё было до боли знакомо.

Окно было одно.

Виэлла подошла к стене между креслом и шкафом. Положила ладонь на штукатурку и закрыла глаза.

— Здесь холодно, — произнесла она.

— От стены?

— С другой стороны.

Я коснулась стены рядом. Тёплая. Мы жили над пекарней, трубы отопления проходили совсем близко. Но под ладонью Виэллы появилась тонкая полоска инея. Она вытянулась вверх, образовала прямой угол, затем ещё один. На серой краске проступил прямоугольник размером с обычное окно.

Я ощутила запах свежего хлеба.

Не из нашей пекарни. Тот самый, коричный, с улицы за шкафом.

— Уходите от стены, — сказал Этторе.

— Вы знали, что это произойдёт?

— Знал, где искать.