Рождённые чужой ложью

— Отличное начало для объяснения.

Он посмотрел на меня. В свете настольной лампы его глаза казались зелёными, и это раздражало сильнее, чем следовало. Я не хотела замечать цвет глаз человека, который знал слишком много о моём муже и слишком мало рассказывал мне.

— Вы сказали Виэлле, что найдёте Адрину, — ответил он. — Она вам поверила. В некоторых местах этого достаточно, чтобы появилась дорога.

— Дорога?

— Иногда дверь. Иногда лестница. Иногда окно. Но новая связь должна где-то поместиться.

Я оглянулась на комнату.

— Значит, оно забирает место у меня?

— Не обязательно у вас.

Внизу раздался грохот.

Потом чей-то крик.

Мы бросились к лестнице. Синьора Лючия стояла на площадке третьего этажа, прижимая к груди ту самую коробку с лампочками. Дверь её квартиры была распахнута. За порогом виднелась узкая прихожая и сразу за ней — наружная кирпичная стена.

— Где кухня? — спросила она так тихо, что я едва расслышала. — Я только что была на кухне.

Вчера я пила у неё чай. Помнила круглый стол, клетчатую скатерть, горшок с алоэ. Сейчас, если верить глазам, от комнаты не осталось даже дверного проёма.

— Не входите, — резко сказал Этторе.

Лючия повернулась к нему с лицом человека, которому внезапно перестали подчиняться слова.

— Там мой муж. Он только что пошёл на кухню за солью.

Меня бросило в холод.

— Где он был, когда кухня исчезла?

— У стола. Он плохо ходит. У него трость… Она осталась там.

Я сделала шаг к её двери. Этторе удержал меня за предплечье.

— Сейчас мы не знаем, куда открывается этот проход.

— Там человек!

— Знаю. Дайте мне секунду.

Он присел у порога и осторожно коснулся носком ботинка плитки. Под деревянной планкой блеснула вода. В воде мелькнула крошечная белая рыбка. За кирпичной кладкой слышался шум другого города, далёкий, как прибой.

Лючия зажала рот рукой.

— Антонио! — позвала она.

Где-то за стеной отозвались три удара.

Я узнала их. Те же три удара прозвучали после моего обещания найти Адрину.

— Антонио? — Лючия шагнула вперёд.

— Не отвечайте ударами, — сказал Этторе. — Только голосом.

— Почему?

Он молчал, вслушиваясь.

— Антонио! Если слышишь, скажи моё имя!

В ответ раздался скрежет, словно кто-то протаскивал по камню тяжёлую мебель. Затем очень далеко мужчина выкрикнул:

— Лючия! Не открывай! Я найду выход!

Лючия упала бы, если бы я не успела её подхватить.

Этторе выпрямился.

— Он жив. Слышит нас. Это важно.

— Вы можете его вернуть?

Этторе посмотрел на меня. Я уже знала, что он не любит обещаний.

— Я могу поискать путь, по которому он ушёл.

Я усадила Лючию на ступеньку, помогла ей достать телефон и набрать номер службы спасения. Попросила объяснить, что в доме произошло обрушение и её муж оказался отрезан от выхода. О белой рыбке под дверью я говорить не стала.

Виэлла стояла этажом выше и плакала беззвучно. Мне захотелось забрать у неё все страхи, но я не знала даже, с какого начать.

— Это из-за меня? — спросила она.

— Нет, — ответила я.

Этторе поднял голову.

— Из-за прохода, — уточнил он. — Не из-за Виэллы.

Я поняла, что он отделяет Виэллу от опасности, которую принёс проход. И возненавидела саму необходимость объяснять это ребёнку.

* * *

Мы вернулись в спальню. За время нашего отсутствия прямоугольник на стене стал глубже. Внутри штукатурки появились настоящие оконные откосы, а между ними — тонкая рама, окрашенная в старый жёлтый цвет. Будто кто-то много лет назад замуровал окно, а теперь дом решил вернуть его на место.

Этторе велел Виэлле остаться в гостиной. Девочка отказалась.

— Я знаю, куда оно ведёт.

— Именно поэтому мне нужно, чтобы ты подождала.

— Там Адрина.

Он присел перед ней.

— Ты обещала ей сегодня утром что-то важное. Помнишь?

— Я обещала держать её за руку, если она испугается.

— Ты сдержала слово на мосту. Именно поэтому он продержался достаточно долго.

— А теперь она одна.

Он не стал говорить, что всё будет хорошо.

Я впервые за этот день была благодарна кому-то за честность.

Виэлла села на край кресла, обняв колени, и уткнулась носом в мой шарф. Её ресницы были слипшимися от слёз. Странно: ещё утром я не знала, что она существует. Теперь мне было невыносимо видеть, как она старается не всхлипывать, чтобы не мешать взрослым.

Я принесла ей тёплый чай. Девочка подержала кружку обеими руками.

— У Адрины тоже есть такая, — сказала она, рассматривая синюю птицу, нарисованную на фарфоре.

— Такая же?

— Нет. У неё трещина на ручке. Она говорит, что это не страшно. Главное — чтобы чашку можно было держать.

Я отвернулась к окну, выходившему во двор. Не хотела, чтобы Виэлла видела моё лицо.

Этторе тем временем проверял раму. На его тёмном пальто оседали капли конденсата, хотя в комнате было тепло. Он провёл ладонью вдоль подоконника и поморщился.

— Вам нужна повязка, — сказала я.

— Сейчас не время.

— Вы едва стоите. Это тоже надо учитывать, если собираетесь спасать людей.

Он возражать не стал.

Я достала аптечку. На кухне, при белом свете над раковиной, рана выглядела хуже: неглубокий, но длинный порез у основания шеи, рядом — тёмный след старого ожога. Я промыла повреждённую кожу и осторожно приложила стерильную салфетку. Этторе держался неподвижно, только один раз резко вдохнул, когда я коснулась самого края пореза. Под моими пальцами бился его пульс — быстрый, упрямый, совсем не такой спокойный, каким он старался казаться. Я поймала себя на желании задержать ладонь ещё на мгновение и разозлилась на себя за это.

— Кто это сделал? — повторила я.

Он посмотрел не на меня, а на своё отражение в тёмном стекле кухонного окна.

— Человек, которого я пытался вывести из города.

— Он не хотел уходить?

— Хотел. Но не один.

Я закрепила повязку. Всё происходило до нелепого обыденно: влажная салфетка, антисептик, чужое дыхание в нескольких сантиметрах от моего лица. И всё же, когда я подняла глаза, мне на мгновение стало трудно вспомнить, какой вопрос собиралась задать.

Этторе тоже это заметил. Он медленно отступил, оставив между нами расстояние, которое почему-то оказалось труднее переносить, чем близость.

— Не путайте благодарность с доверием, — сказал он.

Я рассмеялась без веселья.

— Вы опасаетесь, что я внезапно начну вам доверять?

— Я опасаюсь, что вам придётся сделать это до того, как у вас появятся причины.

Мне хотелось ненавидеть его самоуверенность. Вместо этого я неожиданно поняла: он боится чего-то не меньше моего. И страх вовсе не делает его слабее.

— Тогда дайте мне хотя бы одну причину, — попросила я.

Он долго смотрел на закрытую дверь спальни.

— Я знаю Ливио не восемь лет. Гораздо дольше. И однажды поверил ему на слово.

— Чем это закончилось?

— Для меня — шрамом. Для других всё закончилось хуже.

Он коснулся повязки. Я не стала требовать подробностей. Если он лгал, я ещё поймаю его на лжи. А если говорил правду, продолжение могло оказаться страшнее, чем мне хотелось слышать.

Из спальни донёсся звон — тонкий, чистый, похожий на удар ногтем по стеклу.

Мы вернулись туда одновременно.

* * *

Второе окно стало настоящим.

Оно не светилось, не дрожало, не висело в воздухе. Обычная деревянная рама, немного облупленная краска, железная щеколда. За стеклом находилась чужая кухня. На столе лежала клетчатая скатерть, рядом стояла жёлтая миска с тёмными яблоками. Над печью сушились пучки трав. В дальнем углу горела лампа с зелёным абажуром.

Я видела всё так отчётливо, будто между мной и той кухней было всего несколько метров. Но за моим настоящим окном находился двор, и сквозь него невозможно было увидеть эту комнату. К тому же вторая рама появилась в несущей стене, за которой, по всем законам архитектуры, должна была находиться спальня соседей.

Виэлла вскочила с кресла.

— Это наш дом!

Она потянулась к стеклу. Этторе поймал её руку прежде, чем пальцы коснулись рамы.

— Не трогай. Ещё рано.

— Но там Адрина!

Кухня по ту сторону была пустой. Только в чашке на столе стояла ложка, а под ней лежала аккуратно сложенная салфетка с вышитой буквой «В».

Мне пришлось отвернуться.

В этой другой жизни для Виэллы нашлись чашка, место за столом, маленькая вышитая буква. Всё, о чём я когда-то мечтала, существовало — только без меня. Пугающе легко было перепутать чужое счастье с собственным поражением.

— Она хорошая мама? — спросила я.

Виэлла посмотрела на меня с подозрением.

— Самая лучшая.

Я кивнула. Мне понадобилось усилие, чтобы не спросить, была ли она лучшей матерью, чем смогла бы стать я.

— Тогда мы должны помочь ей.

Девочка впервые за всё время подошла ко мне сама и взяла за руку.

За стеклом что-то изменилось. Зелёный абажур погас. Потом загорелся снова, но теперь свет от него падал не на стол, а на стену напротив, словно кухня незаметно повернулась.

Этторе достал из кармана складной нож и приложил рукоять к нижнему углу рамы. Металл отозвался глухим стуком.

— Если бы окно было только изображением, оно бы не меняло глубину, — сказал он. — Там настоящая комната. И сейчас её тянет сюда.

— Что будет, если она придёт целиком?

— У нашего дома не останется места для неё.

Я вспомнила кирпичную стену за дверью Лючии. Антонио, отрезанного от жены. Рыбку, мелькнувшую в воде под порогом.

— Тогда надо закрыть окно.

— Оно ещё не открыто. Нам нужно понять, почему именно эта комната откликается на ваше слово.

— Потому что я обещала найти Адрину.

— Это начало ответа. Но связь появилась сразу, как только Виэлла вам поверила. Если оставить её без направления, она будет искать путь сама. И занимать всё больше места.

— Как её направить?

Этторе молчал.

Я вынула из кармана синий карандаш.

Его лицо изменилось.

— Где вы его взяли?

— В нотариальной конторе. Он лежал на полу после того, как улица исчезла.

Виэлла придвинулась ближе.

— Это Адринин, — сказала она. — Она рисует им двери.

Этторе забрал карандаш, осмотрел оба конца и вернул мне.

— Никогда не рисуйте им того, чего не готовы увидеть.

— На нём написано «дом». Что было вторым словом?

— Не знаю.

Я присмотрелась к его лицу. Он не отвёл взгляда. Но с ответом явно поспешил.

На этот раз я не стала спорить.

Под стеклом, точно изнутри, выступил маленький пузырёк воздуха. Он лопнул, оставив влажную точку. Потом ещё одну. По кухне за окном скользнула тень.

Виэлла побледнела.

— Там кто-то есть.

— Где? — спросила я.

Девочка показала на дверь в дальнем конце кухни.

Ручка медленно повернулась. Дверь приоткрылась на ладонь. В проёме не было никого, но с той стороны послышалось дыхание — тяжёлое, близкое к самому стеклу, хотя до двери было не меньше пяти шагов.

Я почувствовала, как Виэлла сжала мою руку до боли.

Дверь открылась шире.

В кухню вошла Адрина.

Я сразу узнала серую юбку и туго собранные волосы. Теперь я могла разглядеть её лицо: усталое, с глубокими тенями под глазами, моложе, чем я ожидала, и слишком испуганное для человека, который наконец вернулся домой.

Она заметила нас.

Её глаза мгновенно нашли Виэллу. Адрина прижала ладонь к губам и зажмурилась. Когда вновь открыла глаза, на щеках блестели слёзы.

— Мама! — закричала девочка.

Губы женщины двигались, но мы не слышали ни слова. Она подошла ближе и приложила руку к стеклу. Виэлла рванулась к ней. Я удержала её, и этот жест показался мне предательством.

Адрина покачала головой, словно просила девочку не подходить.

— Мы вас найдём, — произнесла я громко, надеясь, что она услышит.

Этторе резко обернулся.

— Фьоренца!

Слишком поздно.

Под нашими ногами пол дрогнул. В прихожей с треском отвалилась штукатурка. Глубоко внутри дома протяжно заскрипели балки, будто огромное здание пыталось повернуться лицом к чужой кухне.

Адрина ударила ладонью по стеклу — раз, другой. Её губы отчётливо сложились в одно слово.

«Нет».

Я отступила.

Виэлла заплакала снова. Этторе поддержал раму обеими руками, словно она могла вывалиться на нас целиком.

— Вы ведь уже сказали, что найдёте её, — выдохнул он. — Второе обещание не приблизит вас к Адрине. Оно только сделает дорогу шире.

— Тогда научите меня, как говорить так, чтобы не разрушать дома!

Он взглянул на меня, и я впервые увидела в нём настоящую растерянность.

— Говорите о том, что делаете сейчас. Не обещайте того, чего ещё не можете знать.

Я опустилась перед Виэллой на колени.

— Я здесь, — сказала я. — Я держу тебя за руку. Мы вместе стоим у этого окна.

Девочка всхлипнула. Её пальцы снова нашли мои.

Скрип в стенах стих.

Этторе медленно выдохнул.

— Вот так.

Я не почувствовала себя победительницей. Где-то этажом ниже Лючия ждала мужа за дверью, которая превратилась в кирпичную стену. А женщина по другую сторону окна прижимала к груди обе ладони, словно пыталась удержать в них то, что мы только что почти отняли.

И всё-таки магия отступила. Ненадолго. Но не сама по себе — от нашего выбора.

* * *

Я достала телефон и сделала несколько снимков. Окно осталось на фотографиях. Комната за ним тоже. Мне нужно было хотя бы одно доказательство, которое можно будет показать человеку, не слышавшему всего этого.

Виэлла потянула меня за рукав.

— Можно спросить?

— Конечно.

— Ты сердишься, что у меня уже есть мама?

Вопрос прозвучал так просто, что я едва не ответила поспешно. Я подумала о восьми годах ожидания, о пустой детской, которую мы так и не обставили, о рисунках на обрывках бумаги, спрятанных в коробке из-под обуви. И о Виэлле, которая не просила становиться доказательством моей несчастливой жизни.

— Нет, — сказала я. — Я рада, что тебя кто-то любил все эти годы.

— Правда?

— Правда.

Девочка кивнула, обдумывая услышанное.

— Тогда почему ты плачешь?

Я провела ладонью по щеке. Она была мокрой.

— Потому что я долго думала, что у меня ничего не получилось.

Виэлла не стала спрашивать, что именно. Подошла ближе и на мгновение прислонилась лбом к моему плечу. Потом отступила, будто испугалась, что позволила себе слишком многое.

За окном Адрина всё ещё стояла неподвижно.

И тут она вдруг повернулась к двери.

Её лицо изменилось. Исчезло выражение растерянности. Плечи выпрямились. Она больше не была женщиной, которая умоляла незнакомцев спасти её. Она кого-то ждала.

Этторе заметил перемену раньше меня.

— Виэлла, отойди в гостиную.

— Почему?

— Пожалуйста.

Девочка посмотрела на Адрину, потом на него.

— Она не любит, когда он приходит, — прошептала Виэлла.

— Кто?

Она не успела ответить.

Дверь чужой кухни открылась. На пороге появился Ливио.

На нём было то самое тёмное пальто, в котором он стоял под дождём у перекрёстка. Волосы ещё блестели от влаги. Квадратный ключ висел на цепочке у него на запястье.

Я не понимала, как он успел попасть туда. Не понимала и того, почему не выглядел удивлённым, увидев Адрину живой.

Ливио что-то сказал. Адрина не шелохнулась. Он протянул к ней руку — почти ласково, как когда-то протягивал мне после ссор.

Женщина резко оттолкнула его руку. Схватила за воротник, развернула спиной к стеклу и приставила к его горлу тонкое лезвие, выхваченное из рукава.

Виэлла закрыла глаза.

Я сделала шаг к окну.

— Адрина! Не надо!

Но женщина смотрела не на Ливио.

Она смотрела на меня.

Потом приблизилась к стеклу и медленно, очень чётко произнесла несколько слов. Теперь я сумела прочитать их по губам.

«Я держала его для тебя».

Ливио перестал сопротивляться.

И улыбнулся.

У меня внутри всё похолодело.

За моей спиной Этторе тихо сказал:

— Фьоренца, посмотрите не на нож. Посмотрите на его ключ.

Квадратная головка больше не отражала свет. Она почернела, словно внутри металла застыла сама ночь.

А потом в дверь моей квартиры постучали три раза.

Этторе побледнел.

— Не открывайте, — произнёс он.

Но из прихожей уже раздался голос Ливио:

— Фьоренца, я один. Нам нужно поговорить.

За стеклом он всё ещё стоял с ножом у горла.

Глава 3. Голоса за дверью

В моей спальне Ливио стоял за стеклом чужого окна с ножом у горла.

А из прихожей его голос требовал, чтобы я открыла дверь.

Три удара повторились. Не громкие — терпеливые, будто человек за порогом был уверен, что имеет право войти.

— Фьоренца, — произнёс голос. — Я один. Нам нужно поговорить.

Виэлла перестала плакать. Этторе мгновенно погасил свет.

За вторым окном осталась освещённая зелёной лампой кухня Адрины. Оттуда лился такой обычный жёлтый свет, что происходящее казалось особенно чудовищным. Ливио всё ещё смотрел в нашу сторону. Адрина держала нож неподвижно. Её рука не дрожала.

— Почему вы выключили свет? — прошептала я.

— Чтобы они не видели, куда идти.

— Кто — они?

Этторе не ответил. Вместо этого приложил два пальца к губам и указал на Виэллу. Девочка медленно опустилась на пол рядом с моим креслом. Она так крепко вцепилась в шнурки новых ботинок, что побелели костяшки пальцев.

Из прихожей снова послышалось:

— Ты же знаешь, я никогда не причиню тебе вреда.

Эти слова были произнесены с лёгкой улыбкой. Я слышала её, хотя улыбку невозможно было услышать. Ливио говорил так, когда хотел, чтобы я почувствовала себя глупой за собственный страх.

Я сделала шаг к коридору.

Этторе поймал меня за запястье. Не больно — ровно настолько, чтобы я остановилась.

— Посмотрите в окно, — прошептал он.

В чужой кухне Ливио открыл рот. Я напряглась, пытаясь прочитать слова по губам. Он говорил с Адриной, не с нами. В это самое мгновение из-за входной двери вновь прозвучало:

— Нам нужно поговорить.

Разные слова. Разные движения губ. Один голос.

— Там не человек, — сказала я.

— Тогда не приглашайте его внутрь.

— Я и не собираюсь.

Этторе отпустил мою руку. На коже осталось тепло его пальцев. На мгновение мне захотелось удержать его ладонь, и это разозлило меня.

— А если ему не понадобится приглашение? — спросила я.

— Понадобится. Пока он стучит, дверь ещё ваша.

«Пока» — слово, которое я уже ненавидела.

— А вы? — спросила я.

Этторе нахмурился.

— Что — я?

— За дверью я слышу Ливио. Кого слышите вы?

Он посмотрел не на входную дверь, а на стену позади меня. Там висело круглое зеркало, доставшееся мне от матери. В темноте оно отражало только полосу света из спальни.

— Никого, кому стоит отвечать.

— Это не ответ.

— Знаю.

Я ждала продолжения. Этторе молчал, но его рука уже не лежала спокойно на дверном косяке: большим пальцем он медленно водил по собственному запястью, словно проверял, на месте ли невидимый след.

И тут стук за дверью оборвался на середине ритма. Я услышала голос Ливио совсем близко:

— Ты обещала не оставлять меня там.

Я едва не уронила телефон. Ливио никогда не говорил мне этих слов. Когда мы ссорились, он обвинял меня в упрямстве, холодности, неблагодарности. Но «там»? Где именно?

Этторе застыл. На секунду его лицо стало таким, словно он узнал фразу, которую не имел права слышать.

— Это тоже для меня? — спросила я.

— Не всякий голос обращается к тому, кто его слышит, — сказал он.

За дверью опять зазвучал Ливио, теперь с прежней невозмутимой лаской. Я поняла, что не получу от Этторе объяснения. И впервые подумала: он защищает нас не только от того, что находится за дверью. Он защищает от какой-то правды самого себя.

Я посмотрела на телефон. Экран показывал девятнадцать сорок две. Меньше четырёх часов назад я ещё думала, что самым страшным событием дня станет развод.

— Я запишу это, — сказала я.

Этторе хотел возразить, но остановился.

Я включила диктофон и осторожно приблизилась к коридору. Голос за дверью продолжал говорить. Он повторил моё имя, затем ту же просьбу, потом снова — всё с одинаковой паузой после слова «один».

Я остановила запись и сразу включила воспроизведение.

Звук раздался отчётливо: стук, шорох ткани, мой неровный вдох. Голоса Ливио не было.

Я прибавила громкость. Ничего.

— Он не попал на запись, — произнесла я. — Значит, я слышу то, чего нет?

— Стук есть. Доски двигаются. Но слова появляются между ними и вами, — ответил Этторе. — Не верьте тому, что за дверью звучит особенно убедительно.

— А как отличить правду?

— Спросить, что человек делает сейчас. Ложная дверь умеет подбирать слова к тоске. С настоящим столом, настоящей чашкой и настоящим испугом ей труднее.

Я хотела сказать, что это звучит чудовищно: человеку предлагается проверять любимых, как подозреваемых. Но Этторе, ещё секунду назад собранный, вдруг повернул голову к прихожей и беззвучно пошевелил губами.

Я успела разобрать только два слова: «Не сейчас».

Мне показалось, что он обращается не ко мне и не к Ливио. Я впервые испугалась не того, что Этторе лжёт, а того, насколько отчаянно ему нужно, чтобы я пока ничего не узнала.

— То, что за дверью, не разговаривает с воздухом, — тихо произнёс Этторе. — Оно говорит с тем, кто ждёт ответа.

И в этот момент снизу раздался крик синьоры Лючии.

— Антонио! Я слышу тебя! Сейчас, любимый, я открою!

Этторе побледнел.

— Не позволяйте ей!

Я бросилась к входной двери, но не успела пройти и половины коридора: по наружной стороне замка медленно скользнуло что-то тяжёлое. Металл едва слышно застонал. В щель под дверью втянулся край коврика, словно кто-то снаружи пробовал, хватит ли ему места.

Три новых удара раздались не с площадки, а из самой древесины.

— Фьоренца, — ласково произнёс Ливио. — Ты опять заставляешь меня ждать.

Мне вдруг стало ясно, что я уже слышала эту фразу не только от мужа.

Много лет назад — во сне? В детстве? — кто-то произнёс её в темноте, и рядом с моей кроватью открылся узкий прямоугольник света. Я не могла вспомнить лица. Только собственный страх, такой древний, что он, казалось, жил в моём теле раньше меня.

Я прижала ладонь к обоям. Стена была холодной и чуть влажной, как камень в подвале.

— Не отвечайте ему, — сказал Этторе.

— А если мне нужно узнать, что он такое?

— Это не то же самое, что позволить ему войти.

Виэлла вдруг подняла голову.

— Мне он говорит голосом Адрины.

Я повернулась к ней.

— Что?

— Он зовёт меня домой. Говорит, что испекла булочки с изюмом. Адрина никогда не печёт с изюмом. Я его не люблю.

От этих простых слов холод пробрал меня сильнее, чем от чёрных окон и исчезнувших стен. Девочка сидела в чужой спальне и сопротивлялась не чудовищу с когтями, а самому желанному голосу на свете.

— Мне он говорит голосом Ливио, — сказала я.

— Потому что вы его ждёте, — ответила Виэлла.

— Я не жду его.

— Тогда почему до сих пор узнаёте каждый раз?

Ответить я не сумела.

Этторе медленно опустился перед девочкой.

— А что он говорил Адрине?

— Что вернётся за тем, что оставил. Она всегда закрывала ставни, когда слышала эти слова.

Снизу повторился отчаянный крик Лючии. За дверью моей квартиры голос Ливио внезапно стих. Но ожидание не закончилось. Я чувствовала его за каждой доской пола, будто кто-то огромный прислонил ухо к дому и прислушивался к нашему решению.

Этторе подошёл к двери. Коврик больше не тянуло под неё; замок молчал. Он приоткрыл дверь на цепочку и посмотрел в щель. Площадка была пуста. Теперь я слышала Лючию без преграды — она звала нас с лестницы.

Этторе снял цепочку. Мы вышли, и я заперла за нами дверь.

* * *

Лючия стояла этажом ниже с ключом в руке. Её лицо было мокрым от слёз. На площадке пахло сыростью и известковой пылью. Дверь её квартиры, которую раньше украшал крошечный бронзовый колокольчик, теперь отбрасывала на стены странную узкую тень.

— Он здесь, — сказала соседка, увидев меня. — Антонио зовёт. Он говорит, что у него закончился воздух.

— Вы слышите его собственный голос? — спросил Этторе.

— Чей же ещё?

Он посмотрел на меня. Я поняла раньше, чем он заговорил.

— Лючия, — осторожно сказала я, — что именно он вам сказал?

Она повторила слова мужа. Почти те же, какие сказал Ливио за моей дверью: «Я один. Нам нужно поговорить». Только вместо моего имени было её.

— Он так не говорит, — выдохнула соседка. — Антонио вообще никогда не говорит «нам нужно поговорить». Если он чем-то недоволен, он сначала ставит чайник.