Не по адресу

Я стояла на мокром тротуаре, за дверью играла лучшая группа в городе, в дверях ждал чужой кудрявый парень, который ничего не спросил, а у меня в кулаке грелась чужая зажигалка, и мне вдруг стало важно, куда человек едет. По-настоящему важно, как не было ни разу.

Не ко мне. Куда.

И ещё: я соврала ему в глаза, когда он ждал правды. Я это унесла с собой домой, и оно не помещалось ни в один карман.

Глава 9

Теперь это твои проблемы

Рэм

До старого склада двадцать минут, если ехать как человек, и двенадцать, если ехать как я в ту ночь.

Я ехал и не помнил дороги. Руки помнили — руль, поворотник, третья, четвёртая, — а голова осталась там, на мокром тротуаре у клуба, и никак не хотела садиться в машину. Я её звал. Она не шла. Стояла, где стояла: в двух шагах от двери, с её пальцами на моём рукаве.

Вот что я понял про себя за эти двенадцать минут: меня можно остановить.

Я не знал этого. Двадцать три года не знал. Меня не останавливали ни Марк, ни деньги, ни люди с голосами, как у Кости. Я уходил, когда решал уйти, — это было единственное, что у меня никогда не отбирали. А сегодня девятнадцатилетняя девчонка взяла меня за рубашку у локтя, за ткань, даже не за руку, — и я встал. Как вкопанный. Как машина, у которой кончился бензин посреди моста.

И не обернулся. Не мог. Я стоял к ней спиной и чувствовал через рукав её пальцы, и они дрожали, и я думал: если сейчас повернусь, она увидит на моём лице «наконец-то», — а «наконец-то» я никому не показывал, никогда, оно у меня, кажется, даже не было предусмотрено.

Повернулся всё равно.

Что было дальше, она знает лучше меня. Я знаю только, что со мной происходило внутри, а внутри происходило вот что: я перестал считать.

Я всегда считаю. Расстояние до человека, секунды до ответа, сколько он стоит и сколько я ему должен. Это не привычка — это способ не умереть в моей работе. С женщинами я тоже считал, всегда, даже когда они этого не видели: сколько можно подпустить, когда отойти, что она возьмёт и что попросит. Близость для меня была сделкой, просто без бумаг.

А тут я стоял над ней, вплотную, и не считал ничего. В голове было пусто и светло, как в квартире, из которой вынесли мебель. Я видел её так близко, как никогда не видел: стрелки у неё были не одинаковые. Правая чуть выше левой, на миллиметр, и в конце — маленькая зазубрина, где дрогнула рука. Она рисовала их сегодня сама, перед зеркалом, для этого вечера, и не заметила. А я заметил — и от этого миллиметра у меня что-то сжалось под рёбрами сильнее, чем от всего остального. Я смотрел на её лицо с расстояния, с которого лица уже не видят, а помнят, — и понимал, что запомню.

А потом она закрыла глаза.

И вот это меня добило. Не то, что закрыла, — то, что я понял, что это значит. Она мне доверяла. Просто так, посреди улицы, человеку с двумя телефонами и с секундой за лицом, — доверяла настолько, что перестала смотреть. Никто не должен мне так доверять. Я сам себе так не доверяю. И я не наклонился дальше не потому, что не хотел, — хотел так, что до сих пор больно, — а потому что за эту секунду успел подумать: а что я ей дам, кроме этого? Что у меня есть, что можно дать человеку, который закрыл глаза?

Ничего у меня не было. Только вдох, которого не хватило.

А потом дверь.

Я отодвинулся раньше, чем она открыла глаза, и это единственное, чем я в ту ночь горжусь. Не из-за кудрявого. Просто то, что должно было случиться, нельзя, чтобы случилось при свидетелях. Оно было не для двери, не для улицы, не для парня с двумя бокалами. Оно было для нас. У меня в жизни очень мало вещей «для нас». Я не хотел, чтобы первую из них видели.

Кудрявый выдал «ты идёшь?», и я его возненавидел за то, какой у него голос. Спокойный. Хороший. Так говорит человек, которому не за что бояться.

А потом она разжала пальцы.

Не отпустила — начала. Ткань пошла из её руки, и я почувствовал это так, как чувствуют, что лёд под ногой уже треснул, но ещё держит. И сделал то, что умею лучше всего: закрылся. Вдох, взгляд в сторону, шаг. Всё, что нужно, чтобы уйти, у меня отработано до автоматизма, я ухожу лучше, чем делаю всё остальное.

Она схватила снова.

Сильнее. В кулак. И вот тут во мне что-то сломалось, тихо, как ломается замок, когда ключ поворачивают не в ту сторону. Она сделала это дважды. При нём. Зная, как это выглядит. Девочка, которая держала меня за рубашку посреди улицы и не отпускала, потому что не могла.

«Зачем ты вышла?»

Я спросил, чтобы услышать. Я знал зачем. Я хотел, чтобы это было сказано вслух — мне, при нём, чтобы стало правдой, которую нельзя отменить.

«А ты правда не понимаешь?»

Я понимал. И внутри что-то разрешило себе — на секунду, не больше, — и я это разрешение тут же отобрал, потому что надежда в моей жизни всегда стоила дороже, чем то, на что надеялся.

«Тогда скажи».

Она посмотрела мне на рот. Меньше секунды. Я видел, что она не хотела и не смогла удержать, и мне от этого стало так, как не бывало ни от одной женщины, которая делала это специально.

Она вдохнула. Начала. «Да потому что я…»

И её глаза ушли мне за плечо.

Я увидел, как она закрывается. Это было как смотреть, как гаснет свет в окне, на которое ты долго шёл. Она увидела кудрявого — и всё, что собиралась сказать, встало у неё где-то под горлом, я видел, где именно, я знаю это место, у меня там стоит примерно то же самое всю жизнь.

«Ты заказ забыл оплатить».

И я вдруг узнал этот голос. Не её курьерский — свой. Так я разговариваю с людьми, когда правда слишком дорогая: беру что-то мелкое, правдоподобное и подаю вместо. «Что-то вроде». «Один». «Я ужасно готовлю». Она сделала со мной то, что я всю жизнь делаю с другими, и сделала хорошо, — и я стоял и понимал, что научил её. Не специально. Просто рядом со мной так учатся.

«И зажигалку забыл», — тише, одному мне.

Из того, зачем вышла, она сделала список. Куртка, деньги, зажигалка. Как будто пришла закрыть заказ.

Я посмотрел на кудрявого. Один раз. Не как на соперника — как на причину. Он не был виноват. Он просто стоял в дверях, и при нём нельзя было сказать то, что она собиралась. И я понял, что если бы на его месте стоял кто угодно — Ника, брат, Марк, — она бы тоже не сказала. Дело было не в нём. Дело было в том, что она боялась этого больше, чем я.

Это меня успокоило. Странно, но да. Я не один здесь трус.

«Хорошо».

Одно слово, в котором помещается всё, чего не скажешь. Я произнёс его и почувствовал, как отхожу от неё, не двигаясь, — как отходит вода. Мне не было больно. Мне было пусто, ровно, как в машине с выключенным двигателем. И в этой пустоте я успел подумать: не то. Ты не это хотела сказать. Скажи то.

Я набрал воздуха, чтобы это произнести.

И в кармане брюк дёрнулся второй телефон.

Костя говорит так, как будто за каждое слово платит. «У нас проблема». Я сказал «понял», и всё остальное во мне встало на свои места — как по команде, как всегда. Есть человек, который отвечает за машины, и есть человек, который стоит с девушкой у клуба, и они не знакомы. Я это давно устроил. Так проще.

Только в ту ночь они впервые оказались на одном тротуаре, и одному пришлось уйти.

Я вернулся к ней. Три метра. Это было важно — вернуться, не раствориться с трубкой в темноте, как делают, когда хотят, чтобы за ними подумали. Я встал перед ней и сказал «прости, мне надо срочно ехать», и это была первая честная фраза за вечер — с обеих сторон.

Она кивнула. Смотрела мне в лицо и искала того, кто был минуту назад. Не нашла. Я его сам не нашёл бы.

Прошёл мимо неё. Мимо кудрявого. Он не сказал ни слова. Умный.

И вот теперь ехал двенадцать минут вместо двадцати и не помнил дороги.

Старый склад — это не наш склад. Наш — светлый, с камерами, с бумагами, куда клиенты приходят смотреть машины и где всё честно до последней шины. А этот — на промзоне у воды, за контейнерами: ржавые ангары, бетон, вода в лужах по щиколотку и такой ветер с залива, что дождь летит не сверху, а сбоку. Марк снял его полгода назад «под переизбыток». Я был в нем три раза. Все три — ночью.

Ворота ползли вбок, когда я подъехал, — тяжёлые, мокрые, с таким звуком, будто их открывают первый раз за год. За ними фары. Две машины, мои, обе целые — я это увидел раньше, чем вышел, потому что первое, что я всегда смотрю, это машины. Несколько человек в темноте. Дождь в свете фар стоял стеной.

Я приехал в одной рубашке. В той самой. Она промокла на плечах за десять шагов, и мне было всё равно.

Марка я услышал раньше, чем увидел. Он смеялся.

Не так, как смеются, когда что-то случилось. Так, как смеются в баре, когда хорошо. Молодой, настоящий, лёгкий смех — и от него у меня внутри всё встало ровно, как перед дракой. Марк смеётся, когда ему интересно. А интересно ему становится там, где остальным страшно.

Он стоял у капота, опершись рукой, с двумя ребятами, и увидел меня, и смех ушёл — но не из глаз.

— А вот и ты.

Как будто я опоздал на что-то, что мы делали уже сто раз.

— Что случилось?

— У нас небольшая проблема.

«Небольшая» он сказал так, как говорят «немножко беременна». Я посмотрел на машины. На людей. На открытые ворота ангара за его спиной, где горела одна лампа.

— Насколько?

Он оттолкнулся от капота и пошёл к ангару, и я пошёл рядом — не за ним, рядом, это важно, у нас так всегда, — и он сказал, не поворачивая головы:

— Две машины и один идиот.

— Идиот наш?

— К сожалению.

И ещё раз коротко выдохнул смехом. Я не улыбнулся. Но угол рта дёрнулся — я знал, какая это будет ночь. С Марком все ночи одинаковые: сначала смешно, потом нет.

У входа стоял Толик. Наш водила, двадцать три года, мокрая голова, куртка не по погоде. Он посмотрел сначала на Марка, потом на меня — в таком порядке, и я это отметил: так смотрят на того, кто может сделать больно, а потом на того, кто может не дать. Он заговорил слишком быстро:

— Я не знал, что они поменяют маршрут…

— Я знаю, — сказал Марк. И мягко, почти ласково, положил ему руку на плечо: — Да успокойся ты.

Толик выдохнул. Кивнул. Ему стало легче.

Мне — нет. Я знаю эту руку на плече. Я видел, что бывает потом с людьми, которых Марк успокаивал.

— Не трогай его, — сказал я тихо, когда Толик отошёл к машине.

Марк медленно перевёл на меня глаза. Улыбнулся.

— А я что?

— Я тебя знаю.

Он посмотрел на меня с настоящим, живым интересом — как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила, — и ничего не ответил. Взялся за щеколду.

— Сейчас узнаешь.

Внутри было тесно и тепло от одной лампы. Бетон, стеллажи, металлический стол. На столе — коробки. Маленькие, чёрные, с ладонь, кожа и матовый металл, без единой надписи. Штук пять. Такие не возят в машинах. Такие носят во внутреннем кармане, застёгнутом на пуговицу.

Марк подошёл к столу первым. Взял одну. Перед тем как открыть, посмотрел не на коробку — на меня. Ему было интереснее моё лицо, чем то, что внутри.

Открыл.

Пусто. Чёрный бархат с выемкой под что-то круглое, и ничего в выемке. Я увидел это на полсекунды, он закрыл — щёлк, — и поставил на место, аккуратно, как ставят то, что дорого.

— Одних не хватает.

Часы. До меня дошло медленно, по частям: коробки, выемка, круглое, «мой груз». Часы. Такие, которые стоят как машина, а весят как ключи. Их не перевозят — их проносят. В чём-то, что никто не досматривает, потому что и так всё честно. В чём-то, что ездит через границу с моей улыбкой на лице.

— Это было в моих машинах?

— Было.

Одно слово, без единого грамма вины. Так я сам сказал «хорошо» час назад — тем же весом, только с другой стороны стола.

— Без моего ведома?!

Я не ору. Я это уже говорил и повторяю: не ору. В ту ночь я заорал. Голос ударился в бетон и вернулся, и Толик у двери вжался в стену.

А Марк — засмеялся.

Коротко. По-настоящему. Как будто я сказал что-то смешное про погоду. Одну секунду он был почти тёплым, почти моим Марком, с которым мы три года делили дорогу и деньги, — и потом это выключилось. Не сошло — выключилось. Рот стал ровный, глаза встали.

— Какая теперь разница?

Спокойно. Даже разумно. Как объясняют ребёнку, что дважды два.

Вот тут я понял главное. Не то, что он возил. Не то, что за моей спиной. А то, что ему в голову не приходило спросить. Моё разрешение для него не было пунктом. Три года я думал, что мы партнёры, а он думал, что я — транспорт.

— Ты охуел?

Вылетело само. Я сделал шаг — быстрый, — и он не отступил. Наоборот — засмеялся снова, и в этот раз почти с нежностью:

— Вот теперь узнаю тебя.

И пошёл на меня. Медленно. Он выше меня на полголовы, всегда был, и никогда этим не пользовался — до этой ночи. Он подошёл на полшага ближе, чем можно, и встал. Ждал, что я отступлю.

Я не отступил. Я стоял и смотрел на него снизу вверх, и мне было всё равно, кто выше.

— Больше никогда не суй свой груз в мои машины.

Улыбка ушла. Совсем. Я первый раз за вечер увидел его без неё — и это был кто-то, кого я знал хуже, чем думал.

— Поздно, — сказал он. Тихо. — Теперь это уже наши проблемы.

Не вопрос. Не предложение. Он это уже решил — за нас обоих, — и сейчас просто сообщал, как сообщают адрес.

Я сделал полшага к нему. Не назад — к нему.

— Нет. Твои.

Он не ответил сразу. Первый раз за три года у Марка не было готового ответа, и я это запомнил, как запоминают номер машины, которая тебя чуть не сбила.

— Сам разбирайся.

Я развернулся и пошёл к воротам. Не быстро. Так уходят, когда всё сказали. Спиной я чувствовал, что он смотрит, и что у него в углу рта опять что-то появляется — то самое, «ты правда думаешь, что можешь уйти».

— Рэм!

Толик. Сзади, от двери в дальний ангар. Я не остановился.

— Рэм, я не брал.

— Что?

— Я ничего не брал. — И потом, тише, как будто это важнее: — Машина была открыта.

Я встал.

Не остановился — встал. Злость на Марка кончилась в одну секунду, как кончается вода в кране, и на её место пришло другое — холодное, быстрое, считающее. Открыта. Замок целый — открыта. Кто-то знал, что внутри. Кто-то знал, где.

— Какая?

— Вторая.

И Марк дёрнулся.

Не лицом — рукой. Пальцы сжались и разжались один раз. Кто угодно не заметил бы. Я заметил — потому что этому меня научила девушка на набережной, которая поймала мою секунду и спросила: «А ты что подумал?» Теперь я ловил чужие.

Он знал, что вторая. Знал до того, как Толик сказал. И «проблема» была не в том, что часы пропали. А в том, что пропали именно эти.

Мы посмотрели друг на друга через весь ангар. Он — на меня. Я — на его руку. Он увидел, куда я смотрю.

Никто ничего не сказал.

Разъехались в три. Марк молча, на своей. Толик остался при машинах — я его не отпустил, потому что не знал ещё, отпускать ли, и потому что «не трогай его» работает, только пока я рядом.

Я сидел в своей и не заводил. Второй раз за месяц.

Думал про коробки — потому что надо было. Пять маленьких коробок на металлическом столе, и в одной пусто. Сколько раз я вёз их через границу, не зная? Сколько раз улыбался таможеннику и был уверен, что улыбаюсь честно? Три года честной улыбки — а на самом деле три года я был просто хорошей обшивкой.

Потом думал про Марка. Про его руку, которая дёрнулась, и про кольцо на ней — серебро, чернёное, как старое, с тем же знаком, что на моей зажигалке. Он мне её дал тогда же, когда надел кольцо. «Нельзя терять». Я и не терял. Пять лет носил, как носят чужую фамилию.

А сейчас она лежала во внутреннем кармане у девочки, которая закрыла глаза посреди улицы и ждала, что я её поцелую. И соврала мне через минуту после этого. И я не мог разобрать, что из двух было настоящим, — а потом понял, что оба, и от этого стало ещё хуже.

Я сидел в машине под дождём, с промокшими плечами, и уже думал не про часы.

Я подумал, что не хочу, чтобы эти две вещи — его кольцо и моя зажигалка — когда-нибудь оказались в одной комнате.

Глава 10

Потом отдам

Либерти

Данил проводил меня до парадной и ни разу не спросил, кого я держала за рукав. Это было в нём лучшее — он не спрашивал. Он рассказывал про группу, про то, что бас у них лишний, про зачёт, и я кивала, и мы дошли, и он сказал «ну, пока», и я сказала «пока», и он ушёл, и я поняла, что не запомнила ничего из того, что он говорил, кроме «ну, пока». Хороший человек. Это всё.

Спать я не стала. Легла, посмотрела в потолок, встала. Окно в полстены, за ним двор, в котором в четыре утра уже светлело, потому что белые ночи не кончаются в один день — они уходят медленно, как гости, которые всё стоят в прихожей.

Куртка висела на стуле. Пятый день.

Я подошла и понюхала. Специально, как дура, уткнулась в воротник. Горькое. То самое. Значит, не куртка — он. Значит, я пять дней жила с ним на стуле.

Вот тогда я решила отвезти.

Не потому что «потом отдашь». А потому что вчера я сказала «зажигалку забыл», и он сказал «хорошо», и уехал, и «хорошо» висело в воздухе, как невыполненный заказ. Я не умею с невыполненными. Я их закрываю.

Номер у меня был. Шесть заказов — шесть раз кнопка «позвонить клиенту», и все шесть я не нажала, а номер приложение показывает целиком, и я его запомнила без усилия, как запоминаю адреса. Это не подвиг. Это профессиональное.

В половине восьмого я написала: «Еду. Куртку везу». Без «привет». Без смайлика. Как пишут клиенту, когда курьер уже в пути и ему всё равно, готов клиент или нет.

Он не ответил. Я и не ждала. Прочитал — я видела, что прочитал, — и всё.

Адрес я не искала. Он был у меня в голове, как все адреса, — дом, подъезд, тот самый этаж без цифры. Я знала его лучше, чем адрес Данила, у которого не была ни разу, и это тоже что-то значило, но я не стала разбирать что.

Куртка в куб не влезла. Я сложила её втрое, впихнула, и рукав всё равно торчал из-под крышки, чёрный, как будто рюкзак кого-то съел и не дожевал. Так и поехала. Утро, воскресенье, город пустой, светлый, промытый ночным дождём до блеска. Первый раз за год я ехала не на заказ. Приложение было закрыто. Никто не платил. Странное чувство — как ехать без тормозов.

Подниматься я не собиралась. Это я решила ещё на мосту. В его прихожую, где лифт открывается сразу в дом, я входила курьером — а сейчас я была не курьер, и входить туда в этом качестве было бы уже что-то значить. Так что я встала у подъезда, рядом с самокатом, вытащила куртку, сложила ещё раз, аккуратнее, и стала ждать, как ждут клиента, который «сейчас спущусь».

Ждала минут семь. Я считала. Двор просыпался: собака, дворник, окно на третьем открылось и закрылось. Я стояла и говорила себе, что если он не выйдет через десять — я повешу куртку на ручку двери и уеду, и это будет честно. На девятой дверь открылась.

Он вышел так, как выходят в обычный день. Чёрная футболка, чёрные джинсы, кроссовки. Чистый, свежий — и с таким лицом, будто ночь у него была не одна, а три. Я это увидела с десяти шагов: тяжёлые веки, медленное моргание, взгляд, который на секунду уходит куда-то вбок и не сразу возвращается.

Он сделал два шага и увидел меня.

И вот что я запомню: как у него что-то ослабло в лице. Не улыбка. Раньше. Как будто он нёс что-то тяжёлое и на секунду поставил. Он не ждал меня — это было видно. Он, кажется, вообще не думал, что я приеду. Глаза пошли: я — куртка — я. И он подошёл.

Я не дала ему спросить.

— Заказа нет. Я куртку привезла.

Легко. По делу. Как будто это самое обычное — привезти человеку его куртку в воскресенье утром, без заказа, зная адрес наизусть.

Он взял. Мы обе руки на ней держали долю секунды — это неизбежно, когда передаёшь одну вещь, — и пальцы прошли рядом, не коснувшись, но я знала, где они. Он взял и не отступил. Стоял с курткой в руке и смотрел на меня, а не на неё.

— А я уже подумал — соскучилась.

Тихо. Сухо. С тем самым углом рта, который у него не дорастает до улыбки. Он это сказал как шутку — потому что честнее было бы опасно, — но на долю секунды после слов у него в глазах было видно, что он правда об этом думал. Приехала, потому что хотела увидеть? Или потому что куртка?

— Не мечтай.

Быстро. Слишком быстро — я сама услышала. И посмотрела на самокат, как будто у самоката вдруг что-то важное случилось с рулём. Он заметил. Уголок стал глубже на миллиметр.

— Адрес откуда?

Настоящее любопытство, чуть подозрительное. Бровь. Он правда не понимал, откуда я знаю, где он живёт.

Я посмотрела на него так, как смотрят на человека, который спрашивает, откуда ты знаешь, что дважды два четыре.

— Ты у меня заказывал шесть раз.

Пауза. Пусть дойдёт.

— Я курьер, а не дура.

И он попался. Выдох через нос, короткий, — и улыбка, настоящая, которую он не успел удержать. Три секунды он был просто парень двадцати трёх лет, которому смешно, — не тот, который «есть что скрывать», не тот, который «на старом складе». Просто парень с курткой в руке во дворе в воскресенье.

Мне это понравилось больше, чем я готова была признать.

А потом я посмотрела внимательнее.

Он, не думая, поднял свободную руку и потёр переносицу — большим и указательным, — и пальцы прошли под глазами, и он выдохнул, и опустил руку, и моргнул медленно, как моргают, когда глаза сами закрываются. Обычный жест. Он его не заметил. Я — да.

— Ты не спал.

Не вопрос. Я так сказала — тихо, как говорят то, что видно.

Он посмотрел на меня удивлённо. Не потому что странно, — потому что я заметила.

— С чего ты взяла?

— По тебе видно.

Я сказала это просто. И глаза у меня сами прошли по его лицу — по векам, по щеке, по тому месту, где он тёр, — на долю секунды дольше, чем надо. Он это поймал. Я видела, как поймал: в усталых глазах что-то зажглось, острое, живое.

— Так плохо выгляжу?

Низко. Легко. С таким подтекстом, что я не сразу нашла, что ответить. Он повернул моё «ты не спал» в «ты меня рассматривала» — и был прав, и знал, что прав.

— Не… нет.

Первое «не» — врасплох. Второе «нет» — уже собранное. Между ними — секунда, в которой я не курьер и не Либерти, а просто девочка, которую поймали. Никаких волос, никаких губ — я не такая. Просто секунда без ответа. Он её увидел и ничего не сказал. И это молчание было хуже любого «попалась».

Я собралась. Это я умею. Вдохнула, посмотрела ему прямо в лицо, и сказала то, зачем на самом деле ехала через весь город с курткой в рюкзаке:

— Рэм… Вчера я вообще-то не про заказ хотела сказать.

«Рэм» вышло с запинкой. Дальше — ровно.

И я смотрела, как у него уходит вчерашнее тепло — не резко, как отлив. На слове «вчера» погасло то, что зажглось на «плохо выгляжу». На «не про заказ» глаза встали. Он всё понял. И что-то внутри у него закрылось — не от меня, я это видела, — от чего-то, что стояло у него за спиной, чего я не знала.

— Да я понял.

Тихо. Ниже, чем раньше. Тепло было где-то там, под этим, — но он ставил между нами что-то, и я ещё не понимала что.

— И?

Одно слово. Я держала его взгляд и не отпускала. «И что ты с этим будешь делать?»

Он молчал. Долго — секунду, две. Смотрел на меня так, будто сейчас скажет совсем другое, — я видела, у него это другое было прямо за глазами, оно почти вышло. Вдох. Ещё секунда.

— Не привыкай ко мне.

Тихо. Почти мягко. Не зло, не сверху. Так говорят не «отвали». Так говорят «не подходи, там опасно» — но я этого тогда не услышала. Я услышала слова.

Что-то во мне встало. Глаза — первыми. Потом дыхание — на полвдоха. Потом губы. Внутри было так, будто мне на ходу выключили свет. Меньше секунды. Я тут же это спрятала — я умею прятать быстро, у меня спина курьера и лицо курьера, — и посмотрела на него ровно.

— Я и не собиралась.

Спокойно. Почти буднично. Я очень хотела, чтобы это прозвучало как правда.

И отвернулась первой. К самокату — как будто разговор окончен, как будто мне пора, у меня смена. Спиной чувствовала, как он стоит с курткой в руке и смотрит. Я взялась за руль.

— Либерти.

Я остановилась. Тело — первым. Потом голова. Медленно. Он смотрел на меня так, будто сейчас скажет то, что не сказал. Пауза. Я ждала. Он передумал — я видела, как передумал.

— Зажигалка.

Одно слово. Сухо.

И рука сама пошла к карману. Я не думала — пальцы уже лежали на ткани, там, где она была всё это время, во внутреннем, рядом с ключами. Я не достала. Но он увидел. У него глаза стали острее — и я поняла, что он понял: я не забыла. Я знала, где она, всё это время. Я её носила.

Мы смотрели друг на друга, и никто не объяснял.

— Потом отдам.

Ровно. Без нажима. Только мы оба слышали, что это значит: не сейчас. Потом. Ещё раз.