Не по адресу

— Ого… — сказала я сквозь смех. — Вы там что, магазин открыли?

Он глянул через плечо на свою машину. Как будто впервые её увидел. Что-то дрогнуло у него в углу рта, но не выросло в улыбку.

— Что-то вроде.

Сухо. Без единого оправдания. И это было смешнее всего.

— Ну… — я всё ещё смеялась, разворачивая самокат, — удачи с бизнесом.

Я сказала это через плечо, как говорят «пока» человеку, которого больше не увидишь. И толкнулась ногой.

— Постой.

Одно слово. Тихое. Ниже, чем всё, что он говорил до этого.

Я остановилась. Не потому что он попросил. Потому что голос изменился, а я такое слышу. Курьер слышит всё: в домофоне, в «оставьте у двери», в «сдачи не надо». Я обернулась.

И сразу поняла, зачем. Царапина. Неделя прошла, он меня нашёл — не знаю как, но нашёл, — и сейчас будет про деньги. Спокойно, вежливо, как он умеет. «Чем?» Я уже слышала это лицо.

Так что я сказала первой. Чтобы не он.

— Про машину-то я помню, — сказала я. — Просто ещё не успела.

Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке. Не понял. Правда не понял — не притворялся. Секунду искал, о чём я, потом нашёл, и на его лице ничего не изменилось, кроме того, что царапина ему, кажется, была неинтересна вообще.— Сколько я вам должна?

— Ты мне имя должна, — сказал он.

Вот так. Не деньги. Не «когда отдашь». Имя.

Я стояла с рукой на руле и чувствовала, как у меня уезжает пол. Я неделю носила эту царапину, как долг. Считала. Гуглила. А он взял мой долг и переписал его в одно слово — и всю неделю у него, получается, не было даже этого.

— Либерти.

Он моргнул. Ждал чего-то обычного — Кати, Насти. Получил это.

— Рэм.

Сказал и посмотрел на меня так, будто вручил что-то ценное. Как будто я должна была ахнуть.

А я вспомнила заказ. Четыре часа дня, набережная, к машине, оплачено. Три буквы, как будто кто-то не дописал.

— Я знаю.

Я сказала это легко. Между делом. И увидела, как у него что-то остановилось. Не в лице — за лицом. На секунду он стал совсем другим человеком: собранным, холодным, готовым. Как будто «я знаю» — это не про имя.

— Что знаешь? — спросил он.

Спокойно. Даже с улыбкой. Но улыбка приехала на полсекунды позже, чем надо.

— Имя твоё, — сказала я. — В заказе было написано.

И он выдохнул. Совсем чуть-чуть. Плечи опустились на миллиметр, челюсть отпустило. Кто угодно не заметил бы. Я заметила, потому что смотрела.

— А ты что подумал?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом дёрнул уголком рта:

— Что ты слишком много знаешь.

Это была шутка. Он так её подал. Но я уже видела ту секунду за лицом и знала, что шутка — это дверь, которую он закрыл, пока я не успела заглянуть.

Ладно. У меня тоже есть двери.

— Есть что скрывать? — спросила я. Легко. Почти смеясь.

Он не ответил сразу. Опустил глаза. Не отвёл — опустил, вниз и внутрь, как люди делают, когда вопрос попал не туда, куда его бросали. Секунды две. Город шумел, вода блестела, ветер дёргал юбку, я держала её рукой и ждала.

Потом он поднял глаза. Абсолютно серьёзные.

— Есть.

Я перестала улыбаться. Не специально. Просто лицо само.

Он держал паузу. Долго. Достаточно, чтобы я успела подумать: а вдруг. А вдруг я стою на набережной с человеком, у которого пакеты в машине, три буквы вместо имени и такая секунда за лицом, и он мне сейчас скажет —

— Я ужасно готовлю.

Ровно. Без улыбки. Как факт.

Я секунду смотрела на него. Потом засмеялась — второй раз за десять минут, а я так не смеюсь неделями. Он смотрел на меня и только тогда улыбнулся сам. Не на свою шутку. На меня.

И мы стояли. Он с пакетом, я с самокатом, на набережной, на солнце, и никто не уходил, хотя уходить было пора обоим.

Уехала я первой. Потому что кто-то должен.

На светофоре у моста я открыла приложение — закрыть заказ — и впервые посмотрела, что там было. Что он заказал к машине на набережной, в субботу, в четыре часа дня, при пакетах, которые некуда было девать.

Салфетки. Одна пачка.

Я стояла на красном и смеялась одна, и водитель в соседней машине посмотрел на меня как на ненормальную. Пусть. Салфетки. Он заказал салфетки, чтобы найти меня, и нашёл, и стоял с ними в руке, и спросил имя.

По дороге до следующего заказа я повторяла: Рэм. Три буквы. Странно, что человеку хватило трёх, а мне для имени понадобилось целое слово, и то чужое.

И только у третьего подъезда до меня дошло, что было не так.

Я сама напомнила ему про машину. Сама. Первая. А он не услышал. Стоял рядом с царапиной, смотрел на меня и спросил имя.

Я не знала, что хуже: когда с тебя требуют или когда с тебя не требуют. Второе было непонятнее. И, кажется, дороже.

Глава 5

Потом отдашь

Рэм

Теперь у меня было имя, и план перестал быть дебильным. Он стал просто плохим.

Курьера в приложении не выбирают. Заказ уходит в район, и кто ближе, тот и едет. Но район у меня был один и тот же, а она работала в нём, и математика была на моей стороне: примерно раз из четырёх дверь открывалась — и это была она.

Первый раз она стояла на пороге с пакетом и смотрела на меня так, будто я её обманул.

— Это ты, — сказала она. Не вопрос.

— Это я.

— Ты тут живёшь?

— Обычно да.

Она оглядела прихожую за моей спиной — камень, дерево, много воздуха — и ничего не сказала. Отдала пакет. В пакете была вода. Она посмотрела на воду, потом на меня.

— У тебя кран не работает?

— Работает.

— Ясно.

И уехала. А я стоял с бутылкой воды и понимал, что мне двадцать три года и я только что был счастлив от слова «ясно».

Второй раз она принесла зарядку и спросила, сколько у меня телефонов. Я сказал: один. Это была первая ложь, которую я ей сказал, и она была маленькая, и я её запомнил.

Третий раз она не дала мне открыть рот:

— Салфетки. Опять. Ты ими что делаешь?

— Вытираю.

— Что?

— Разное.

Она засмеялась. Коротко, носом, как тогда на набережной. И я понял, что заказываю салфетки не потому, что они мне нужны, а потому что она на них смеётся.

Остальные три раза из четырёх приезжали чужие. Я брал пакеты и не смотрел им за плечо. Я больше не надеялся на каждую дверь — я знал, что она приедет, рано или поздно, и это было хуже, чем не знать. Когда не знаешь — ждёшь. Когда знаешь — считаешь.

Брат сказал, что у меня лицо человека, который выиграл в лотерею и теперь боится выйти из дома. Брат много чего говорит.

Белые ночи кончились в июле. Город начал темнеть, сначала на час, потом на три. Я это заметил, потому что впервые за несколько лет мне было куда смотреть по ночам, кроме потолка.

А потом была та ночь.

Она началась на складе. Марк привёз две машины вместо одной, и по бумагам вторая была лишней, и я спросил, откуда она, и он сказал «потом», и улыбнулся, и я понял, что «потом» — это никогда. Мы не поругались. С Марком не ругаются. С ним считают — и я насчитал такое, что сел в машину и не смог завести.

Есть вещи, от которых я хожу пешком. Не езжу — хожу. Оставляю машину, где стояла, и иду, пока в голове не станет тихо. Обычно хватает часа. В ту ночь я шёл второй.

Час ночи, мокрый асфальт после дождя, фонари. Питер в это время принадлежит тем, кому некуда идти, и таким, как я, — кому есть куда, но не хочется. Я шёл вдоль пустой улицы и ни о чём не думал, и это было почти хорошо.

Остановку я увидел издалека — стеклянная коробка, свет внутри, одна фигура. Прошёл ещё шаг. Потом ещё. И только потом голова догнала глаза.

Волосы. Светлые. Руки, обхватившие себя за плечи.

Она.

Я не остановился. Это важно: я не остановился и не побежал. Я просто изменил направление, как меняют, когда вспоминают, что забыли что-то в машине. И пошёл к остановке чуть быстрее, чем шёл до этого, и заметил, что иду быстрее, и не стал замедляться.

Она увидела меня метров за десять. Сначала — просто кто-то идёт. Потом — я. И у неё что-то мелькнуло в лице, быстрое, светлое, и она это сразу спрятала, но я уже видел. Она была рада. Секунду. Потом сделала вид, что нет.

Я подошёл и не знал, что сказать. Со мной это редко. Огляделся: остановка, пустая дорога, она.

— Ты чего здесь?

— Автобус жду.

Она посмотрела на меня так, что я услышал всё, чего она не сказала: остановка, ночь, ну а что ещё я тут могу делать, гений.

Я посмотрел на пустую дорогу. Потом на табличку с номерами. Потом на неё.

— А. Логично.

Она не выдержала — улыбнулась. Опустила глаза, чтобы я не видел, но я видел. Мы стояли и молчали, и молчание было не как на складе. Оно ничего не требовало.

— Давно ждёшь?

— Минут десять.

Сказала ровно. Без жалобы. И тут же обхватила себя руками плотнее — не заметила, что сделала это. Ветер прошёл по улице, дёрнул её волосы, положил прядь на щёку. Она подняла одно плечо. Без куртки. В час ночи. В конце июля, который в Питере ничем не отличается от октября.

Я смотрел на её руки. Пальцы потёрли предплечье — один раз, быстро, — и она остановила себя.

— Ты замёрзла.

Не вопрос. Просто сказал, что вижу.

— Нет.

Она выпрямилась, как будто спина могла это доказать. И ровно в эту секунду ветер дунул снова, и она сжалась вся, плечи внутрь, руки к себе, — и сама услышала, как её тело только что сказало «да».

Я ничего не ответил. Дёрнул бровью. Выдохнул носом. Она это тоже услышала.

Куртка снялась сама. Я не решал — руки решили. Она увидела, что я делаю, и сказала «не надо» тем голосом, которым говорят, когда очень надо. Я не стал спорить. Я сделал шаг и положил куртку ей на плечи — не обнял, не притянул, просто накрыл. Тяжёлая, чёрная, она сразу стала на два размера больше неё.

Она потянулась снять.

— Не снимай. Холодно.

— А ты?

Спросила по-настоящему. Не для галочки. Посмотрела на мою рубашку, на голые до локтя руки, и ей стало не всё равно. Это я запомнил лучше, чем всё остальное за ту ночь.

— Да мне нормально.

Она посмотрела на меня взглядом «ага, конечно». Я почти улыбнулся.

И тут заметил, что прядь её волос попала под воротник. Лежит там, прижатая, светлая на чёрном. Я потянулся — двумя пальцами, аккуратно — и вытащил её наружу. Не коснулся шеи. Не задержался. Убрал руку сразу.

Она замерла. Не испугалась — просто вдруг поняла, насколько я близко. Открыла рот что-то сказать — и забыла что. Мы стояли в двадцати сантиметрах друг от друга, и я сделал шаг назад, потому что если бы не сделал, то не знаю.

Она подтянула куртку к себе. Спрятала руки в рукава по самые пальцы. Не заметила, что делает.

— Ты ночью всегда случайно оказываешься где надо?

Спросила легко, глядя на дорогу. Как будто вопрос ни о чём. Но ждала.

— Не всегда, — сказал я. Помолчал. — Иногда заказываю доставку.

Она посмотрела на меня из-под бровей. Пыталась не улыбаться. Не смогла. Выдохнула носом. Я тоже — потому что она поняла. Три недели назад она бы не поняла.

Мы стояли рядом и смотрели на пустую дорогу, и разговаривать было уже не обязательно.

Потом в конце улицы появились фары. Большие, медленные. Автобус.

Она заметила первой. Я — по её лицу. Что-то в нём погасло, чуть-чуть, и она сразу это выровняла. Я посмотрел на автобус. Потом на неё — в моей куртке, с руками в рукавах.

Автобус подъехал, зашипел, открыл двери. Она шагнула к ним. Остановилась. Обернулась — и вспомнила.

— А куртка?

— Потом отдашь.

Сказал так, будто это ничего не значит. Она услышала, что значит. Я видел, как она это услышала: секунда, и в глазах появилось что-то, чего там раньше не было. Она сделала ещё шаг к двери и бросила через плечо:

— А если не отдам?

Проверяла. Я знал, что проверяет.

— Значит, придётся тебя найти.

Она посмотрела на меня. Хотела ответить — и двери начали закрываться. Она шагнула внутрь. Стекло встало между нами. Она смотрела на меня через стекло, я на неё, и это длилось столько, сколько длится, когда автобус трогается. Она пыталась не улыбаться. Я — тоже.

Автобус ушёл. В окне мелькнула моя куртка на её плечах. Потом фонари, потом ничего.

Я стоял на пустой остановке в одной рубашке, и мне было холодно, и это было лучшее, что случилось со мной за прошедшие пару лет.

Домой я дошёл к трём. Разделся, налил воды, вышел на балкон — и по привычке хлопнул себя по карману за сигаретой и зажигалкой.

Карман был не тот. Куртка была не на мне.

Я стоял на балконе и медленно понимал. Зажигалка. Старая, тяжёлая, с гравировкой, которую я не выбирал. Пять лет она была со мной каждый день — не потому что я курю, а потому что её нельзя терять. Так мне сказали, когда давали. И я не терял. Ни разу.

Сейчас она ехала в автобусе. В кармане моей куртки. У девушки, которая не знала, что это.

Надо было испугаться. Я знал, что надо. Марк бы испугался за меня.

А я стоял и думал только одно: значит, точно придётся найти.

Глава 6

Вы издеваетесь?

Либерти

У курьера есть память на адреса, а не на людей. Так удобнее. Люди меняются, орут, не открывают, а адрес — он всегда там, где был. Поэтому я не сразу поняла, что происходит. Я поняла это по адресу.

Второй раз он всплыл во вторник. Тот же дом, тот же подъезд, тот же этаж без цифры — там лифт открывается сразу в прихожую, и это единственный такой этаж на моём районе. Я посмотрела на экран, и у меня внутри стало тихо, как перед тем, как что-то уронить.

Отказаться было можно. Минус рейтинг, минус сорок минут, и всё. Я не отказалась. Сказала себе: работа. Курьер не выбирает, курьер везёт. Хорошее объяснение, я им потом ещё неделю пользовалась.

В первый раз я привезла ему воду. Он открыл — и стоял в дверях так, будто дверь не его, а моя, и это он в гости. За спиной у него было много воздуха. Камень, дерево, окно во всю стену. Я успела подумать: тут, наверное, страшно уронить чашку. И ещё подумала, что человек, которому я неделю должна царапину, живёт в квартире, где царапины, скорее всего, никто не считает.

Я спросила про кран. Он сказал — работает. Я сказала — ясно.

«Ясно» — это моё лучшее слово. В нём помещается всё, что я думаю, и ничего, что можно предъявить.

Во вторник была зарядка. Он взял её из моих рук, как берут вещь, которую не собирались покупать, и я спросила, сколько у него телефонов — просто чтобы что-то спросить, потому что молчать в этой прихожей было невозможно, она тебя ела.

— Один.

И ровно на слове «один» у него в заднем кармане что-то зажужжало. Коротко. Он не дёрнулся. Даже бровью не повёл. А я работаю с телефонами по десять часов в день и слышу, как они звонят из соседней комнаты, через стену, из-под подушки. Тот, что на столе за его спиной, лежал экраном вниз и молчал. Значит, в кармане был второй.

Я ничего не сказала. Курьер слышит всё и не говорит ничего — за это, по сути, и платят. Но я положила это себе в тот же карман, куда положила «есть что скрывать» с набережной. Карман начинал оттягивать.

Третий раз — салфетки.

Я приехала уже с готовым лицом. Он открыл, я не дала ему рта раскрыть, спросила, что он с ними делает. Он сказал — вытираю. Что? Разное.

И я засмеялась. Опять. Это, кажется, третий раз за две недели, и все три — на него, и меня это начинало пугать, потому что я не смешливая. Я тяжёлая. Мне так сказали ещё в школе, и я согласилась.

Он стоял и смотрел, как я смеюсь, и лицо у него было довольное. Не самодовольное — а как у человека, у которого получилось. И вот тут до меня дошло окончательно. Не догадка — знание. Он это делает. Заказы. Он их делает, чтобы я приезжала, и не заказывает ничего нужного, потому что ему не нужно ничего, ему нужно, чтобы дверь открывалась — и там я.

— Вы издеваетесь?

Я сказала «вы». Мы уже неделю были на «ты», с набережной, но «вы» — это моё рабочее. Это когда я курьер, а он — клиент, и между нами приложение, а не что-то там ещё. Я умею возвращаться в «вы» за полсекунды. Проверено на тех, кто лезет.

Он услышал. Понял, что это. И не обиделся — вот что было самое обидное.

— Немного.

Спокойно. Даже честно. Как «да, я тебя вижу, и мне не стыдно».

Я стояла с пакетом, и он протянул руку — взять. Обычный жест. Так берут всё на свете. Только я помнила набережную: пальцы, кольца, секунду, которая была лишней. Я помнила, что тогда не отдёрнула. И что потом полдня думала об этом больше, чем о деньгах.

Так что я не отдала пакет в руку. Я наклонилась и поставила его на тумбу у двери. Рядом с его ключами. Аккуратно, как ставят то, что легко разбить.

— Оплачено, — сказала я. И ушла к лифту.

Он ничего не сказал вслед. Но я спиной чувствовала, что он стоит в дверях и смотрит, пока лифт не закрылся. Это тоже умение: чувствовать спиной. У курьера спина — самая рабочая часть.

В лифте я посмотрела на свою руку. Пустую. Ту, которую он не взял, потому что я не дала. И подумала: ну вот. Победила. Почему тогда такое ощущение, как будто отдала что-то большее, чем салфетки?

Кирилл писал каждый вечер. Одно слово, обычно «норм». Иногда «норм, ел». По его меркам это письмо на три страницы.

В четверг он написал «приедешь?», и я поехала. Домой — туда, куда не хожу. Лестница пахла, как всегда. Куртка с якорем висела в прихожей, как всегда. Кирилл сидел на кухонном подоконнике в одной футболке, а окно было открыто настежь, потому что он жарил яичницу и что-то пошло не так. Он сказал, что нормально. Пахло так, что было не очень нормально.

Мы просидели до часу. На кухне, при открытом окне, потому что закрывать было хуже. Разбирали, как это будет: если отец не вернётся в августе, а он мог не вернуться, рейсы удлиняют, это бывает. Считали. Я всё время считаю — это моя болезнь и мой хлеб.

Когда я уходила, он сидел всё там же, у открытого окна, и его трясло, а он делал вид, что нет. Шестнадцать лет. У них это семейное — делать вид.

Я сняла толстовку и бросила ему.

— Не надо.

— Надевай. Мне нормально.

Он надел. Она была ему мала в плечах и велика в остальном — он рос быстрее, чем я успевала это замечать. Я вышла на лестницу и только там поняла, что на улице ночь, август, Питер, и что я в одной кофте.

Ничего. До остановки — десять минут. Ночной автобус ходит. Мне нормально.

Что было на остановке, я знаю. Я там была.

Но если честно — я не всё помню в порядке. Помню, что было холодно так, что перестаёшь притворяться, и что я всё равно притворялась, потому что притворяться — это тоже способ согреться. Помню, как он появился. Не как в кино — не «вдруг». Просто шёл человек, потом стало понятно, что это он, и у меня внутри что-то сделало «о», а я это «о» быстро убрала, как убирают телефон, когда входит преподаватель.

Помню «ты чего здесь». Помню, что чуть не сказала «доставку жду». Не сказала. Сказала про автобус и посмотрела на него так, чтобы он сам всё понял. Он понял. Ему стало неловко, и мне от этого стало хорошо — впервые за всё время неловко было не мне.

Куртку я не хотела брать. Правда не хотела. Не из гордости — из страха, что если возьму, то буду должна. Я и так была должна ему царапину и целую неделю. Куртка — это уже перебор.

А он не спрашивал. В этом всё дело. Он не уговаривал, не шутил, не ждал, что я сдамся. Он просто накрыл меня ею — так, как накрывают ребёнка, который заснул в машине. И я вдруг не смогла ничего сказать, потому что в эту секунду вспомнила, как час назад делала то же самое с Кириллом. Точно так же. Молча. «Мне нормально».

Кто-то сегодня уже был мне.

Потом прядь. Я знаю, что это было: он вытащил мои волосы из-под воротника. Две секунды. Не тронул шею. Ничего не сказал. И убрал руку.

Так вот. Я к тому моменту собиралась сказать: «Спасибо». Простое слово. Я открыла рот — и пока он вытаскивал прядь, слово из меня вылетело и не вернулось. Я стояла с открытым ртом и не помнила, что такое «спасибо». Мне девятнадцать лет, и я забыла слово из семи букв, потому что человек дотронулся до моих волос. Это ужасно. Я никому об этом не расскажу.

Про доставку я спросила специально. Хотела услышать, что он скажет. Он мог соврать — «случайно», «шёл мимо». Он сказал: «Иногда заказываю доставку».

Он признался. Просто так, на остановке, в час ночи. Признался, что все эти салфетки — это он, и что он знает, что я знаю, и ему всё равно. Я стояла в его куртке и думала, что человек, который так легко признаётся в маленьком, обычно очень тяжело признаётся в большом. И что у него в кармане два телефона, а не один.

Потом автобус. «Потом отдашь». «А если не отдам?». «Значит, придётся тебя найти».

Я хотела ответить. У меня было, что ответить — что-то хорошее, я это чувствовала на языке. Двери закрылись раньше. И я ехала, и злилась на двери, и понимала, что это, наверное, к лучшему: то, что я хотела сказать, лучше было не говорить.

В автобусе было четыре человека и водитель. Я села в конец, к окну.

Куртка на мне была как дом. Тяжёлая, чёрная, рукава до пальцев. Я думала, она будет пахнуть чем-то — духами, парфюмом, тем, чем пахнут такие машины и такие квартиры. Она пахла улицей. Холодом. И чуть-чуть чем-то горьким, как табак, но не табак. Я не смогла определить и перестала пытаться.

Руки сунула в карманы, потому что они замёрзли до того, как я это поняла. Правый — пустой. В левом — что-то тяжёлое.

Я вытащила.

Зажигалка. Не пластиковая — металл, старый, потемневший. Такой становится серебро, если его не чистят и носят. В нижнем углу — знак. Крошечный, с ноготь мизинца, выбитый в металле: ромб, а внутри ромба ещё что-то мелкое, чего не разобрать в автобусном свете. Не буква, не логотип. Похоже на окно с решёткой. Или на печать — такую, которой в детстве играли в "секретики". Я повертела. Знак не объяснился

Она была тёплой — от его кармана, а потом от моего. Я держала её в кулаке и смотрела в окно. Мост. Вода чёрная. Фонари в ней ломаются и собираются обратно.

Мне вдруг пришло в голову, что вернуть куртку — это закончить. Отдать, сказать «спасибо», получить «пожалуйста», и всё, долг закрыт, история сходится с нулём. Он это тоже понимал, поэтому сказал «потом». «Потом» — это чтобы не закрывать.

А если не отдавать — то он придёт. Сам. Не через приложение, не через салфетки. «Придётся тебя найти». Я хотела посмотреть, правда ли придётся. Проверить. Я всегда проверяю — это у меня от отца: он никогда не верил прогнозу погоды, выходил на палубу и смотрел сам.

Я щёлкнула зажигалкой. Просто так. Она зажглась с первого раза — ровный, высокий огонёк, — и водитель посмотрел на меня в зеркало.

Я погасила и убрала её в карман.

Неделю я ездила с долгом. Считала, что должна. Ходила с этим, как с камнем в ботинке.

Теперь на мне была его куртка, а в кармане — его зажигалка, которую он, кажется, не хотел терять. Я это чувствовала по весу: такие вещи не носят просто так.

Теперь должен был он.

Глава 7

Эй! Курьер!

Рэм

Четыре дня я жил без куртки и без зажигалки, и второе было заметнее.

Не потому что нечем прикурить. Прикурить есть чем всегда — у брата, у Марка, у любого на складе. А потому что рука. Пять лет она знала, куда лезть: правый карман, металл, вес. Теперь лезла — и находила ткань. Раз двадцать в день. Я ловил себя на этом, как ловят на нервном тике, и злился, и через полчаса лез снова.

Никто не заметил. Никому не приходит в голову следить, чем человек прикуривает. Брат протягивал свою, Марк — свою, я брал, кивал, отдавал. Вещь весом в сто граммов исчезла из моей жизни, и мир не дрогнул. Дрогнула только рука.

И я ни с кем про это не говорил. Не потому что тайна. Потому что если сказать вслух «я оставил зажигалку в куртке, а куртку — на девушке», то придётся объяснять, что за девушка, и я не знал, как это объяснить так, чтобы не звучало, как звучит.

Про куртку я не думал. Куртка — это тряпка. А вот про то, что она сказала «а если не отдам», — думал. Она это сказала не как «отстань». Она сказала это как «а что ты сделаешь». И я ответил, и двери закрылись, и я не знал, что она ответила бы. Четыре дня это было хуже всего: не знать, что человек сказал бы, если бы двери не закрылись.

Найти её было легко. Я знаю людей, которые находят людей. Один звонок — и у меня был бы адрес, фамилия, группа в университете, номер, всё. Костя сделал бы это за час и не спросил бы зачем.

Я не позвонил.

Потому что это было бы как с царапиной — найти и предъявить. А я хотел, чтобы она сама. Не понимаю, откуда это во мне взялось. Я никогда ничего не ждал от людей — я делал, чтобы они делали. А здесь стоял и ждал, как ждут автобус, который, может, не ходит.

На пятый день сдался. Открыл приложение. Салфетки уже были бы издевательством даже по моим меркам, и я заказал кофе. Два. К машине, у кафе на Литейном, где я ждал человека по делу, — это был первый заказ за месяц, у которого была хоть какая-то причина, кроме неё.