Мне бы в маги! Книга первая

— И так. У тебя два выбора. Всё остальное… как карта ляжет.

— Вопрос можно? — Он кивнул, так как делал затяжку.

— Недавно вы упомянули, что среди выбора есть магические стихии, значит, я буду иметь магию 100% или всё же нет?

— Может да. Может нет. Вопрос — к Удаче, — Он мне хитро подмигнул.

Да уж, и чего мне делать? Это же нельзя будет отменить.

— Тогда я хочу быть… И тут я задумался. А какой я хочу владеть стихией?

— А бывают смешанные маги?

— Радужных магов имеешь в виду?

— Наверное, — сев на ступеньку, я тяжело вздохнул. Голова шла кругом. Мне-то неоткуда было знать. Только из книг да игр. И то не факт, что здесь так же. Скорее всего не так. Вообще даже глупо думать, что будет так.

— Существуют. Но там есть минусы и плюсы. Например, есть четырёхстихийники, из зовут просто радужные. Двухстихийники — те у кого развито две стихии. Есть те, что никак не сочетаются с другими маги крови и тени, тьма и свет. Эти ни с одной стихией не дружат.

— Ага. Четырёх — это стандартные. Свет плюс тьма нет — а жизнь плюс природа — да. Остальное ответвления.

— Правильно. Молодец, Сашка. Быстро улавливаешь суть.

— Какие минусы у радужных?

— Тяжелее развиваться и невозможность подняться выше ранга мастера. Так что любой магистра огня тебя сожрёт на раз. Если он, конечно, опытный, а не раскаченный эликсирами.

— Это 100% инфа, ну та, что выше не подняться? — Смерть не ответил, только как-то странно дёрнул щекой. Словно на неё села муха.

— Пошли в дом. Кое-что дам тебе, а после сделаешь выбор.

Он вынул из шкафа книгу с названием «Магия для новичка».

— Держи. Из неё узнаешь основы.

— Благодарю.

Я сел на кухне и принялся читать. Была она не особо толстая, так что через пятнадцать минут я закончил. У меня появилась чёткая идея, продиктованная моей новой глобальной целью: я только что умер нелепой смертью, потому что был куском мяса перед грудой металла. В новой жизни я хочу обрести такую силу, власть и универсальность, чтобы больше никогда не быть жертвой обстоятельств. Мне нужна магия, способная подстроиться под любую ситуацию.

Именно поэтому я придумал, как не потратить выбор впустую (в теле девушки покорять мир я не хочу, особенно быть троллихой). Да вообще столько всего, что голова закружилась. Хотелось выбрать всё. Но нельзя.

— Хочу быть радужным магом. Хоть и название так себе.

— А ты хитёр. Одним выбором сразу два закрываешь.

— Я, конечно, не джин, но да ладно. Согласен.

Я сначала не понял, о чём он, но потом догадался. Пол тоже надо было выбирать.

— Второе: хочу увеличенный источник маны.

— Согласен.

— Можно вопрос?

— Жги.

— В будущем я смогу через вас получить плюшки?

— О, это ты правильно спросил. Да. У меня есть к тебе заманчивое предложение. Кристаллы силы и знаний в обмен на души и другие дела, в которых ты мне подсобишь. Согласен? — протянул он руку, которую я тут же пожал. Со Смертью лучше дружить.

— Кстати, а как мне вас называть? А то «Смерть» как-то не очень.

— Зови Пожиратель Душ.

— Как?

— Да шучу я, — он весело рассмеялся, продолжая держать меня за руку. — Или не шучу, — он вновь весело расхохотался.

— Видел бы ты своё лицо. Зови меня Константин. Хорошо себя покажешь — мы поладим.

— А Артур, он тоже в этом мире?

Тело Константина преобразилось, и теперь я пожимал руку той самой настоящей СМЕРТИ в фиолетовом балахоне. Взмах косы, и лезвие проткнуло мне шею. Вспышка.

Очнулся я от резко боли в рёбрах. А следом боль пронзила всё тело. Сука как же больно. Вот за что он так? Но тут я услышал голоса и понял, что это не Смерть меня бьёт.

— Карат, ты, кажется, его кончил, — услышал я и открыл глаза.

— Ещё нет, но вот сейчас добью, — удар ноги потушил моё сознание.

Глава 2

Интерлюдия

Так, стоп. Что-то я забежал вперёд с переходом в другой мир. Давайте вернёмся на пару лет назад. Расскажу, как вся эта хрень со мной произошла.

Россия, 2000 год. Секретная воинская часть где-то под Сибирью.

Когда я отправился служить, то никак не думал, что попаду в часть, где готовят диверсантов и разведчиков. Рекрутёр в учебке что-то такое во мне увидел и предложил попробовать. А я, дурак, возьми и согласись. Во всём виновато советское кино. Такие фильмы, как «В зоне особого внимания». Вот и страдаю теперь. Бегая каждое утро под двадцать километров перед завтраком. Как говорит старшина Петров: «Чтобы каша пошла впрок, надо пробежаться ещё кружок».

— Рядовой Астапов, ко мне, — рявкнул старший сержант Георгий Поздняков.

Выбежав из строя, я подбежал к этому не самому доброму человеку и встал по стойке смирно.

— Упал, отжался. Раз бегать не умеешь и спотыкаешься на ровном месте.

— Есть, — сказал я и принялся отжиматься. Пока я это делал, Жора присел на корточки.

— Знаешь, рядовой Астапов, ты какой-то неправильный. Вечно спотыкаешься, ударяешься. Орёшь посреди ночи, пугая сослуживцев. Что с тобой не так?

— Сны плохие, товарищ старший сержант, — ответил я, продолжая отжиматься.

— И чего же тебе такого снится? Ну-ка удиви меня.

— Да вот снится, что вернулся я в родной Павловский Посад, а девушка моя с каштановыми волосами, карими глазами да в красивом голубом платье с другим вдоль реки гуляет.

— Вот зараза, — с чувством выразился Поздняков. — Ну а ты чего?

— А я подошёл к ним и как дал в пятак этому мудаку, а после цветы ей в лицо бросил и, развернувшись, ушёл бухать.

— Ай, красава, Санек! «Так и надо с ними», — с чувством произнёс Жора и отправил меня в строй. Лучше б я отжимался, а то нам ещё сорок кругов бежать, прежде чем на завтрак отправимся. А так есть хочется. Кто б знал.

На самом деле я ему напи... солгал в общем. Чистой воды, отполированная, как парадная пряжка, ложь. Заученная мною на зубок. Я знал, что его Света сбежала с Махмудом, торговцем овощей на рынке, к тёплым морям. Потому как понимал: скажи я правду — ту, которую невозможно высказать вслух, — то недолог тот день, когда меня отправят прямиком в палату с мягкими белыми стенами.

Полгода назад Георгий действительно получил это унизительное письмо, и его горе было настолько искренним и громким, что в казарме потом неделю все спали как трупы и очень мало спали, кстати. Он заставлял бегать нас вдвое больше и спарринговаться с ним, пока чувство предательства не отупело. Пользоваться чужим несчастьем — дело неблагородное, но куда деваться? Правда моя была гораздо страшнее.

А суть его всё в одном мерзком, назойливом «подарке», свалившемся на меня около года назад, как раз после учебки. Я стал видеть, как умирают люди.

Поначалу это были просто спонтанные видения. Обычные, мутные картинки, похожие на обрывки скверного кино, возникающие в самые неудобные моменты. Внезапная, резкая кинолента: вот человек спешит, не глядя под ноги, и его настигает грузовик. Или идёт зимой, задумавшись, а с крыши со свистом отделяется сосулька. Картинки разные, а финал один. Я видел саму смерть, но не знал точно, когда она наступит — через минуту или через час, где и когда тоже. Я был невольным зрителем.

Но потом дар мутировал. Я чётко помню тот день: я чистил картошку в наряде по кухне, и вдруг перед глазами, прямо поверх реальности, вспыхнули пылающие красные цифры. Отсчёт. Это была первая стадия моей прогрессии. Тогда-то я и понял разницу. Обычное видение — это просто предупреждение, вероятность. Но когда в голове включается жёсткий таймер — это приговор. Это значит, что шестерёнки судьбы уже провернулись, смерть запущена, и у меня есть ровно озвученное количество секунд, чтобы сломать сценарий. Таймер отсчитывал время с пугающей, математической точностью, заставляя меня действовать на пределе физических возможностей. Потому как проверять, что будет если я не решусь что-то изменить, меня пугало по самое не хочу.

Как вот сегодня, из-за чего я и запнулся, упав на асфальт плаца. Мне привиделось, как мой сослуживец Артур Каширин давится хлебом с сыром в столовой на ужине. К счастью, в этот раз пылающих цифр не появилось. Это было обычное видение — просто вероятность, дающая мне время на подготовку. А вот если бы включился жёсткий таймер, мне пришлось бы бежать в столовую и ломать сценарий прямо сейчас. К слову. Помочь ему в видении не успели, и он умер.

Так-с, что-то я опять убежал, вернёмся немного назад.

Всё началось с истории настолько абсурдной, что в неё, пожалуй, и правда сложно поверить без пары банок сгущёнки в качестве доказательства. Вот только их уж нет давно. Так что хотите верьте, хотите нет, а дело было так. И да, сейчас поймёте причём тут сгущёнка.

Только-только прибыл я к месту службы, от меня ещё пахло поездом (углём из-под самовара), духами проводницы (она была огонь) и тоской по цивилизации, как тут же был послан старшиной. Нет не в задницу. Как многие подумали. Мне дали поручение. Поездка в комендатуру. Получив ворох запечатанных конвертов, папок и других бумаг, я выскочил на крыльцо, подгоняемый сразу из дверей пронизывающим ветром. На обледенелой ступеньке нога поехала вперёд сама по себе. Я не побежал, а полетел, беспомощно загребая воздух, как пингвин, пытающийся взлететь. Папки и конверты, что я не успел убрать в сумку, взметнулись вверх серпантином.

Моё стремительное путешествие прервал не кто иной, как генерал Евгений Воронов — мужчина солидный, в шинели и при всех регалиях. Зачем? может повод какой? Ну да ладно. Я, естественно, звания в полёте не разглядел (хотя что это изменило бы?) и встретился с ним лбом, точнее, всей своей огромной головой, с которой слетела шапка, вдарил ему прямо в грудь. Он издал короткое глухое «Уф!» и рухнул на заснеженную плитку огромным «плацдармом» своего достоинства.

Извинения застряли у меня в горле. Мир резко поглотила темнота, но не от стыда. С козырька над входом, сорвавшись с того самого места, под который только что занёс ногу генерал, на мою несчастную голову обрушилась глыба слежавшегося льда и снега. Удар был оглушительным. Отдавшейся не столько даже болью, сколько внезапным отключением всего и вся.

Очнулся я уже в санчасти. Как выяснилось, мой череп продемонстрировал завидную крепость, отделавшись сотрясением, которое уложило меня на две недели. А генерал Воронов, человек, как оказалось, не лишённый своеобразного благородства, провёл нехитрые расчёты. Вывод был прост: если бы не моя голова, принявшая удар, то его собственная голова была бы на том самом месте и получила этой глыбой. Не мал был шанс отправиться ему прямиком к праотцам.

Медаль, разумеется, не светила — истинную причину «подвига» знали все заинтересованные лица. Но формально выходило, что рядовой Астапов ценой собственного здоровья спас высокое начальство. Награда нашла странную, но в армии понятную форму: перед строем мне торжественно вручили ящик. Не орденскую планку, а деревянный некрашеный ящик, от которого исходил сладковатый, манящий аромат цитрусов. Пять килограмм мандаринов, которые пахли Новым годом и те самые десять банок сгущённого молока.

Отцовская наука, вбитая в меня как словами так и натруженной задницей, не подвела. Солдатский ремень — великий учитель. В тот же вечер ящик был вскрыт, а его содержимое выложено на общий стол в казарме. Глухой стук жестяных банок об дерево прозвучал для сослуживцев слаще любой речи. Одобрение было всеобщим и молчаливым, выраженным в хлопке по плечу и дополнительной порции каши на завтрак от парней, что попали в наряд на кухню.

С тех самых пор и живу. Я — со своим "кинотеатром" в голове, а мир вокруг — в счастливом неведении. Везёт же им.

***

Спустя несколько часов.

Когда я после завтрака отправился в санчасть обработать колено, то встретил там и пожал руку рядовому Женьку, что пришёл получить парацетамол (на деле же он пришёл к Наташке), как мне вдруг стало плохо. Перед глазами поплыли пятна, а в мозгу чётко и безжалостно развернулась картинка: Женька Комаров, этот любитель женской красоты в любом её проявлении, упадёт ночью, когда побежит к медсестре Наталье. Он примется лезть по водосточной трубе и рухнет с неё, сломав ногу. Не смертельно, но мучительно. Затем в санчасти у него оторвётся тромб, и к утру Женёк умрёт в «скорой», что поедет в город.

Я отшатнулся, бледнея. Он только озадаченно поднял бровь.

— Ты чего, Астапов, на диете что ли? Бледный вон какой, щёки впалые. Сгущёнку тогда всю нам отдал, а сам теперь ходишь трясёшься и на смерть похож. Ты, конечно, красава, но и о себе думать надо. Припас бы хоть пару баночек для себя. Парни бы поняли.

Я только промычал что-то невнятное, потирая внезапно вспотевший затылок. Он ушёл, а я ещё минут пять постоял, прислонившись стенке. Пытаясь прийти в себя.

***

Таким образом, сегодня умрут двое, — размышлял я, топая к казарме. И что мне делать? Как им помочь? Я рядовой, ходить свободно по территории воинской части не могу. Поймай меня старшина ночью на территории, и мне хана. Точно отправит квадратное катить, а круглое таскать. Или же траву красить в зелёный. Неважно, что на дворе зима и её нигде нет. Значит, придётся рисовать на снегу. Тут не ждут отмазок, тут ждут выполнения приказов.

Почему я так взволнован и мне хреново? Сегодня впервые всё было не так. До этого были сны и видения, но все они происходили не со знакомыми людьми. Так что даже захоти я помочь, то был не в силах это сделать. Я не ведал, где они живут, да и кто меня выпустит с закрытой территории?

Вечер того же дня.

На ужине я сел рядом с Артуром. Тем самым что был вторым кто должен помереть. Точнее первым. Н не суть.

— Слышь, Каша (фамилия у него Каширин), а поделись бутером? — я потянулся к куску хлеба с сыром.

— Санёк, а ты не оборзел? — возмутился он и схватил быстрее меня бутер. — Мне, по-твоему, что, есть не нужно?

— Да нужно-нужно, я ж не спорю. Давай меняться. Я тебе две барбариски, а ты мне его. Согласен?

— Хм, — задумался он. — А почему бы и нет. Как раз вечером на дежурство, будет с чем чаёк погонять.

Мы обменялись, и в этот миг случилось странное. Я почувствовал, как на меня будто кто-то очень сильно разозлился. Да так сильно, что я сам чуть не подавился, точнее, подавился. Ведь я тут же запихнул бутер в рот, дабы Каша не передумал. Я начал задыхаться, из глаз брызнули слёзы. Артур стал стучать мне по спине, и только после третьего удара кусочек сыра со слюной и крошками хлеба вылетел изо рта, а я смог нормально вздохнуть.

— Спасибо, — откашлявшись и вытерев слёзы, проговорил я.

— Пипец ты, Санёк, — Каша покачал головой, при этом цокая языком. — На ровном месте чуть к праотцам не отправился. Аккуратнее жевать нужно.

— И не говори, — ответил я, а про себя подумал, мол, это ты должен был им подавиться. Да уж, спасение — дело опасное. Ну к чёрту такие чудеса. Спасаю я, а взамен что? Сдохнуть самому? Нет уж, спасибо.

После ужина мы отправились в казарму, где, стоя во время вечерней проверки я размышлял над случившимся с Артуром.

Честно, меня трясло. Одно дело считать, что это всего-навсего причуды мозга и потому я вижу смерти других, а другое — осознавать, что я вижу будущее. Это же жесть какая. Вот на кой-мне всё это нужно, а?

Когда я лежал на своей железной койке, пытаясь расшифровать трещину на потолке, в казарму вошёл вновь старший сержант Поздняков. Его сапоги глухо отстучали по деревянному полу, остановившись у моего спального места.

— Астапов, подъём. Со мной, бегом, — бросил он коротко, не оставляя пространства для вопросов, и развернулся к выходу, давая понять, что мне следует идти за ним.

Коморка старшего сержанта, крохотная комнатка в конце коридора, оказалась полной сюрпризов. Вместо ожидаемых учебных плакатов и уставов ( которые кстати тоже были) я уставился на стол, где красовалось настоящее пиршество. Под тусклым светом голой лампочки поблёскивала бутылка «Столичной», рядом лежала горка малосольных огурцов, янтарные ломтики копчёного сала, пучок зелёного лука — откуда он его только добыл в февральской Сибири? — и скромная миска с варёной картошкой, припорошённой укропом.

— Присаживайся, — Поздняков махнул рукой к табурету, а сам опустился на койку с таким видом, будто на него взвалили мешок с цементом. — У меня сегодня, считай, день рождения. Но орать и пить со всей ротой охоты нет. Твой рассказ про ту… дуру, — он провёл рукой по лицу, как бы смахивая нахлынувшую на миг печаль, — всё всколыхнул. Чёрт её побери. Понимаешь, да?

Я молча кивнул, опускаясь на табурет. Разрушать эту иллюзию, признаваться, что вся история с девушкой — выдумка от начала до конца, не было ни смысла, ни желания. А то выгонит ил в морду даст. Скорее и то и другое. Человеку требовалось выговориться, а передо мной стояла задача стратегической важности: не дать товарищу в одиночку утонуть в этом море тоски и сорокаградусной жидкости. К тому же, аромат сала и хруст огурца были неотразимым аргументом. А если станет плохо? Значит, мой долг — обеспечить контроль и моральную поддержку. И никак иначе. Мы своих не бросаем.

Мы сидели в тесной комнатке, наполняя тишину негромким звоном рюмок, хрустом шкурки сала и разговорами, полными горькой солдатской философии. Клеймили неверных красавиц, которые не в силах дождаться своих защитников отечества. Когда бутылка опустела, а закуска сошла на нет, в голове созрел план.

— Жора, а что, если продолжим? — предложил я, осторожно поставив пустой стакан. — У Наташки-медсестры, я знаю, спирт медицинский припрятан. Чистый, горит, как душа грешника, а вкусный мм...

Поздняков, уже изрядно размякший, весело ухмыльнулся и пожал плечами, мол, а почему бы и нет.

Время было далеко за отбоем. Мы одевались, стараясь не звякать ремнями и приглушая скрип берцев, как пара сбежавших из дома школьников вышли на улицу. И нечего смеяться. Нашему старшине на всё плевать с пожарной вышки. Дембель ты или дух — неважно. Наряд получишь на раз.

Тащась по тёмной, промороженной улице части к женскому общежитию, мы шли, прижимаясь к стенам и замирая при каждом шорохе. Как проскользнули мимо КПП, ведь здание находилось не на территории части, и патруля — осталось загадкой. Видимо, сама судьба, или что-то иное, на тот момент решила нам не мешать. Мне даже показалось, будто я услышал чей-то звонкий женский смех. Водка играет, — подумал я тогда.

Подкравшись к двухэтажному кирпичному зданию, мы уже собирались искать окно медпункта, так как я забыл напрочь зачем пришёл сюда на самом деле. И тут вдруг движение на фасаде заставило нас замереть. В свете тусклого фонаря чётко вырисовывалась фигура в шинели, цепко карабкающаяся по водосточной трубе. Ловко и бесшумно, как опытный скалолаз, на второй этаж взбирался наш сослуживец — Женька Комаров.

Холодный комок страха и понимания сжался у меня в желудке. Мой дар предвидения, который за этот год прокачался от мутных образов до пугающе точных расчётов, вновь сработал. В голове вспыхнули пылающие цифры.

Восемь секунд.

Я знал точно: Женька сорвётся, и его падение закончится переломом шеи, если я ничего не сделаю.

— Жора, а это не Комаров ли лезет? — указал я пальцем.

— Жень! — начал я шипеть, а Поздняков присоединился, отчаянно маша руками в темноте.

Пять.

Комаров дёрнулся, застыл на трубе и медленно повернул голову. В этот самый миг его левая рука нащупала не металл, а пустоту.

Три.

Раздался короткий вскрик, и его фигура резко отделилась от стены. Он летел прямиком на промёрзший асфальт.

Две.

Моя реакция, отточенная десятками подобных ситуаций, сработала быстрее мысли. Я рванул с места. Не бежал — прыгнул вперёд, всем телом пытаясь оттолкнуть падающего в сугроб.

Один.

Глухой удар, хруст, отдавшийся в костях, и пронзительная тишина, в которой я осознал, что не чувствую левую половину тела. Сломана рука, ключица и пара рёбер. В госпиталь я угодил на полтора месяца. Красава, ничего не скажешь.

На сей раз никаких ящиков со сгущёнкой мне не вручали. Зато за мной, по личной просьбе медсестры Наташи, ухаживала Рита Прокопьевна — девушка строгая, но с большими... Кхм, золотыми руками и запасом домашнего варенья, которым тайком от врачей снабжала палату. Наташа, чьё сердце явно дрогнуло после моего ночного подвига, решила отблагодарить меня таким образом.

Признаюсь, это было почти идиллическое время.

До приказа оставалось пятьдесят два дня, когда очередное видение вползло мне в сон. На сей раз фигурантом опять был Артур. Приснилось, будто он на кухне, в наряде, поскальзывается на упавшем, раздавленном помидоре, летит на спину, а с плиты ему прямо на грудь сваливается огромная пузатая кастрюля с только что приготовленным борщом. Мой друг сварился заживо, как рак в кипятке. Проснулся я в холодном поту.

Я уже уяснил железное правило: спасение жизни оборачивается для меня персональным, часто абсурдным возмездием. Может, не столь фатальным, но неизменно болезненным и унизительным. Отчего я стал задаваться вопросом: а оно мне надо?

Тяжело вздохнув, я, ещё лёжа на койке, скомкал грязные портянки и, точно рассчитав момент, швырнул их в открывающуюся дверь. Ту самую дверь, в которую как раз входил старшина Петров.

— Астапов, ты совсем охренел?! — прогремел его рёв, наполнив казарму. Конечно, он сказал по-другому, но не будем уподобляться. Последовал стремительный подход, и его здоровенный, как окорок, кулак впечатался мне в физиономию. Вслед за этим я получил наряд вне очереди — прямиком на ту самую злополучную кухню, подменяя Артура.

Кастрюля на меня, конечно, не свалилась. Но проклятый, незримый помидор сделал своё дело — я поскользнулся на мокром полу и вывихнул ногу с таким мастерством, что снова, к вящей радости Риты Прокопьевны (и, чего греха таить, к моему внутреннему облегчению), угодил в санчасть на неделю.

Когда я вышел, новое видение не заставило себя ждать. И здесь меня посетила странная мысль. Раньше картинки смерти приходили о разных людях — случайных прохожих, сослуживцах. Теперь же фокус упорно и неуклонно держался на одной-единственной цели — Артуре Каширине. Почему? Закономерность ускользала, оставляя огромный тревожный осадок, не дававший мне нормально спать.

На сей раз, по старой доброй традиции, он должен был подавиться. Не чем-нибудь, а маринованным горошком — любимой солдатской валютой. Во сне я видел это со всей отчётливостью: синее лицо, хрип, беспомощные хватания за горло. Так как есть его собрался ночью, вот никто ему и не помог. Притом Каша никогда не крысил и готов был поделиться, но только не тем, что отложил на ночь.

В реальности же я просто стащил у него заветную банку из тумбочки. Артур, обнаружив пропажу, немедленно обвинил в краже соседа, Марата (Мартына) Буткевича, и между ними завязалась эпическая, но тихая, чтобы не поднять тревогу, потасовка.

Честно говоря, я не хотел проверять на себе, каково это — давиться консервированным горохом. Был почти уверен, что, если попрошу банку, участь моя будет предрешена. Не знаю, какая высшая сила так упорно метила в Артура, но мне она явно мстила с особым усердием. Потому что в разгар их драки мне «случайно» (во что я верил с огромным трудом) прилетело сапогом Мартына прямиком в глаз.

Фингал вышел на славу, сочный, переливавшийся всеми оттенками фиолетового и жёлтого. Прозвище «Синяк» приклеилось ко мне прочно и сопровождало до самого дембеля. Как, впрочем, и Артура, которого за оставшееся время службы мне пришлось спасать ещё семнадцать раз. Хотя может и больше.

Чего он только не предпринимал, ненароком ставя под угрозу своё существование! То чуть не угодил под грузовик, то, готовясь к броску гранаты, выронил её у своих же ног, выбросив вместо неё чеку. Кстати, об этом.

Дело было так.

Я находился в соседнем окопе на полигоне, когда мой мозг пронзила оглушительная сирена, а перед глазами вспыхнули те самые неотвратимые красные цифры. Включился жёсткий таймер.

Четыре секунды.

Моя локальная цель стала предельно ясной: выжить самому и вышвырнуть эту ребристую смерть из окопа Артура. Я не думал о последствиях. От ужаса чуть не двинул кони, но чудом успел вытолкнуть его из зоны поражения за секунду до того, как таймер обнулился взрывом.