
Полная версия:
Булатов. Больно любить
Я готовилась к этому дню всю неделю. Разложила двадцать резюме в красивых папках, отрепетировала ответы на вопросы, выбрала строгий костюм из юбки до колена и белой рубашки. Ничего, что могло бы привлечь внимание.
Воздух в холле университета пахнет бумагой, кофе и надеждой. Для меня этот день был больше, чем просто ярмарка вакансий. Это был шанс на будущее.
Я подошла к стенду с лаконичным логотипом IT-компании . Не гигант рынка, но перспективный, с проектами за пределами республики. За столом сидит молодой мужчина, на вид не старше тридцати лет. «Дени А.», как гласит бейджик. В очках в тонкой оправе, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами.
У него была открытая, умная улыбка.
– Здравствуйте, расскажите, пожалуйста, о возможностях для студентов с физ.мата? – начала я заученную фразу.
Этот стенд девушки обходили стороной, поэтому мужчина оживился, когда я проявила интерес. Он начал увлеченно показывать презентацию на планшете.
Дени смотрел мне в глаза, кивал, когда я задавала уточняющие, продуманные вопросы и улыбался. Не формально-вежливо, а по-настоящему. В его взгляде мелькал неподдельный интерес. К моим знаниям, естественно.
В груди что-то ёкнуло. Ощущение нормальности. Простой, человеческой симпатии между двумя людьми, которые нашли общий профессиональный язык. Я позволила себе расслабиться. На моих губах появилась лёгкая, почти забытая полуулыбка. Я даже пошутила насчет сложности освоения одного из программных продуктов, и Дени рассмеялся.
– А даете ли вы стажировку студентам, которые еще не выпустились? Например, с осени? – в моем голосе зазвенела робкая, но настоящая надежда. Осень. Целая вечность. Целый шанс.
– У нас гибкий график как раз для…
Я не услышала окончания фразы.
Меня настигло другое – волна шепота, пробежавшая где-то сзади. Тихий, но плотный, как внезапный сквозняк в душной комнате. Инстинкт, отточенный месяцами страха, сработал раньше сознания.
Я медленно, будто против воли, обернулась.
Онстоял у колонны, в десяти метрах.
Мурад.
Но не тот, к которому я привыкла в дорогих итальянских костюмах, с холодным взглядом лица. На нем сегодня форма. Строгая, темно-синяя, с четкими погонами. Форма Следственного комитета.
Атмосфера в холле изменилась. Девушки бросали на него заинтересованные взгляды.
Булатов чертовски обаятелен и красив: смуглая кожа под белоснежной рубашкой, короткая стрижка, волосы жгучие черные, острые скулы и этот изгиб на губах.
Только сволочь редкостная.
Но он не смотрел на меня. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как прицел, устремлен на… на этого мужчину, на Дени. Он изучаетего как следователь изучает улику. Или подозреваемого.
Всё тепло, вся лёгкость, вся надежда вымерли в одно мгновение. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски.
– …так что мы с радостью рассмотрим ваше резюме, – доносился до меня чужой (непозволительный) голос, всё ещё дружелюбный, ничего не подозревающий. – Оставьте контакты, и я…
– Спасибо! – вырвалось у меня, неестественно высоким и скомканным писком. – Спасибо за информацию! Очень… очень интересно. Я… п-потом свяжусь. Извините.
Я судорожно схватила свою папку, чуть не уронив её, и шагнула прочь от стенда, не глядя на удивленное лицо мужчины. Не в сторону выхода – там онможет меня перехватить. Я нырнула в самую гущу студентов, в кипящий поток молодых людей в костюмах и девушек с планшетами. Моя цель была одна – раствориться. Исчезнуть. Стать невидимкой.
Я лавировала между группами студентов, пригнув голову. Сердце колотилось, удары отдавались в ушах. Я видела знакомые лица, но не отвечала на их приветствия. Прошла через весь холл, свернула в боковой коридор, ведущий к аудиториям. Тишина. Тут никого нет. Только мои быстрые шаги и прерывистое дыхание. Я обернулась на всякий случай. Никого. Кажется, пронесло.
Прислоняюсь к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Идиотка. Как я могла так расслабиться? Как могла позволить себе эту глупую, человеческую улыбку?
«Хорошие люди часто ломают себе челюсти, Саада.»
Сделав глубокий вдох, я решила вернуться в холл через другой вход, с противоположной стороны. Осторожно выглянула из коридора. Толпа. Никакой темно-синей формы. Я сделала шаг вперед.
И столкнулась с нимгрудью.
Мурад стоял там, в тени арки, будто ждал. Знал мой маршрут лучше, чем я сама. Его форма вблизи казалась ещё более монументальной, подавляющей. Погоны, пряжка ремня, холодный металл пуговиц – всё это кричало о системе, о законе, о силе, против которой не попрешь.
Я отпрянула, как от удара током. Глаза расширились в животном ужасе.
Мурад схватил меня за локоть и потащил в свободную ближайшую аудиторию. Толкнул меня внутрь и закрыл дверь на щелчок.
Мозг, парализованный страхом, выдал единственную, отчаянную мысль – защитить невинного.
– Он просто рассказывал мне про стажировку! – слова выплеснулись из меня торопливым, сбивчивым потоком. – Мурад, я клянусь. Он ничего больше не говорил. Ничего! Просто работу. Не трогай его, пожалуйста. Не надо. Просто не надо.
Я смотрела на него, умоляя, уже не думая о гордости, о сопротивлении. Только об одном – чтобы этот симпатичный парень в очках не проснулся завтра с разбитым лицом в канаве.
Мурад смотрел на меня молча и долго. Его лицо было непроницаемой маской. Только в глубине темных глаз, казалось, шевелилось что-то черное, удовлетворенное. Он добился своего. Увидел мою панику. Мою мгновенную, рефлекторную готовность просить, умолять – не за себя. За другого.
Булатов медленно поднял руку, и я невольно зажмурилась. Но он лишь поправил прядь моих волос, выбившуюся из строгого высокого хвостика. У меня постоянно лезут мелкие прядки на лбу и висках, как бы я не мазала их лаком или воском.
– Я и не думал трогать, сладкая, – произнес он тихо, почти ласково. – Я просто наблюдал, как ты улыбаешься чужим мужчинам. Как строишь планы на осень.
Он сделал паузу, а его слова впитываются в меня, как яд. Мурад, совершенно наплевав на все правила приличия, запер меня в аудитории и… трогает. Снова. Как свою собственность.
– Забудь про стажировки, сладкая, – он наклонился так близко, что его нос потерся о мою щеку, – у нас скоро свадьба.
Я стою, сжимая в ослабевших пальцах папку с резюме. Внутри нее теперь лежали не возможности, а приговор. И тихая, всепоглощающая ярость, которая была страшнее любого страха.
Острый гнев пульсирует у меня в висках.
– Ты выйдешь за меня замуж. А жены в нашем роду не работают. Особенно в чужих конторах. Твоя работа – быть моей женой. Хозяйкой в моем доме, матерью моих детей. Зачем тебе это?
В его голосе звучало искреннее, леденящее душу недоумение. Как будто он смотрел, как я пытаюсь научиться дышать под водой, когда вокруг полно воздуха.
Это было последней каплей. Огромный, копившийся месяцами страх, унижение, ярость – всё это взорвалось в ней белым пламенем.
– Моя работа – быть КЕМ Я ХОЧУ! Я не вещь в твоем доме! Я не кусок мяса, который ты выбрал на рынке! У меня есть голова на плечах, и я сама решу, где и кем мне работать!
Мурад и бровью не повел, но в его темных глазах, промелькнула вспышка холодного, хищного интереса. Дикое животное, наконец, показало клыки, и это только раззадорило охотника.
– Больше никаких игр, Саада. Завтра мои старейшины придут к твоему отцу, а через неделю ты станешь моей женой. Поняла?
Он не ждал ответа. Он уже все решил.
Глава 11
Дорога домой была похожа на путь сквозь густой туман.
Слова Мурада о «скорой свадьбе» гудели в ушах навязчивым, неумолимым ритмом, заглушая окружающий шум. В автобусе я сидела, уставившись в одну точку, не видя мелькающих за окном лиц. Страх сменился холодной, ясной решимостью, как у зверька, загнанного в угол.
Мать встретила меня на кухне, за приготовлением обеда. Запах зиры и жареного лука, обычно такой уютный, теперь казался удушающим.
– Мама, – я даже не поздоровалась, переходя сразу к своей боли. – Мурад Булатов… Он сказал сегодня, что свадьба будет через неделю…
Ложка, которой мама помешивала плов, замерла на секунду. Потом она медленно поставила её, вытерла руки о старый фартук с въевшимися местами пятнами. Обычно мягкое лицо стало за секунду усталым и старым.
– Саада… Девочка моя… Он ведь хорошая партия…
– Он не партия, мама! Он тюрьма! – выкрикнула я, размазывая по щекам слезы, тушь и остатки самообладания. – Он капитан юстиции! Он сегодня на ярмарке вакансий при всех… он как будто арестовал меня, мама! Я не выйду за него. Я не могу.
Мать подошла, обняла меня, но в ее объятиях не было силы. Только бессильная жалость и свой, давний страх. Она гладила меня по спине, как в детстве, когда я боялась темноты. Только тогда темнота была снаружи, а теперь она закралась внутрь.
– А что мы можем сделать, Саада? Его отец, его дяди… Они все здесь как каменная гора. Противиться – только хуже сделать. Для нас всех. Не забывай, у тебя брат мотается с работы на работу. А девочки? Еще совсем маленькие.
Упоминание сестёр резануло по живому.
Мама не прививала мне чувство стыда. Она просто напоминала, чего будет стоить мое «нет».
Именно это «для нас всех» и стало последней каплей. Страх за семью был единственным, что могло пересилить мой собственный ужас. Но он же и подсказал выход. Если я – проблема, то меня нужно устранить. Убрать с глаз долой.
– Я поеду к тете в Ставрополь. На все лето. Скажу, что для практики языка, на курсы какие-то, – почти шепотом затараторила я, вырываясь из маминых объятий. – Он, может, остынет. Или найдет другую.
Мать смотрела на меня с немым ужасом, понимая, что я затеваю что-то безумное. Я и сама понимаю, но не могу сидеть сложа руки и ждать, что меня скоро лишат свободы.
В ее глазах было столько материнской боли, что она сжимала мое сердце в кулак.
– Если нет, то, по крайней мере, ты попыталась. Собирайся тихо. Возьми только самое необходимое. Деньги… – мама полезла в кухонный шкафчик, к заветной баночке, где хранились сбережения. – Возьми все. Не забудь про документы.
Она протянула мне сложенные купюры, которые они с отцом копили на «всякий пожарный», Вот он и настал.
– Мама, а если он узнает? Если придет к вам?
Она посмотрела на меня и улыбнулась горько, но тепло.
– А что он сделает? Убьет нас? – покачала головой. – Булатовы не воюют с женщинами и детьми. Они воюют с теми, кто им мешает. Ты – не помеха. Ты – то, что они хотят.
Она обняла меня крепко. Отчего у меня создавалось страшное ощущение, что это может быть наша последняя встреча.
Час спустя я вышла из дома с небольшим рюкзаком. В нем сменная одежда, документы, деньги от матери и все мои накопленные стипендии. Я не оглядывалась. Сердце колотилось, но в груди горел огонь отчаянной свободы. Вызвав такси, доехала до автовокзала.
Пыль, бензин, тяжелый парфюм.
Я купила билет на ближайший рейс. Касса, деньги, билет в руки. Все как во сне.
Автобус пока был полупустым. Я заняла место у окна в середине салона, прижала рюкзак к груди. В положенное время двигатель заурчал, двери с шипом закрылись. Мы медленно тронулись, пробираясь через хаос парковки. Вот выехали с вокзальной площади. Вот повернули на главную дорогу. Еще несколько минут и мы окажемся на трассе.
Я позволила себе выдохнуть. Сжала в кармане билет.
Я сделала это.
Вырвалась…
…
Автобус ехал уже полчаса. За окном мелькали поля, редкие деревья, серые скалы. Я ушла внутрь себя, пытаясь снять напряжение. Мы приближаемся к границе республики. Еще немного и я буду свободна.
На экране телефона мелькают страницы с вузами в Турции. Я собираюсь не просто уехать на три месяца, а исчезнуть на пару лет, чтобы Мурад точно забыл обо мне.
Если подготовить необходимые документы и сдать экзамены на турецком, я смогу бесплатно поступить. Этим и буду заниматься все лето. А если не получится, найду подработку, сниму комнату и затеряюсь в толпе.
Автобус сбавил скорость. Я выглянула в окно и увидела впереди шлагбаум, будку с надписью «Пост», несколько машин в очереди. Пограничный контроль. Обычное дело. Ничего особенного.
Но что-то в груди изменилось. Опять нервничаю.
Водитель открыл дверь. В салон вошел человек в форме – молодой, с погонами. Он прошел по проходу, проверяя документы у пассажиров. Я достала паспорт, протянула.
Он посмотрел на фото, потом на меня. Потом снова на фото. И что-то в его лице изменилось. Он поднял руку, подзывая кого-то снаружи.
– Пройдите, пожалуйста, в здание поста.
– Что-то не так? – спросила я дрожащим голосом. – Мои документы же в порядке… По какой причине…
– Пройдите, пожалуйста.
Мои ноги слабые и непослушные. Я прошла по проходу, не видя лиц. Спустилась по ступенькам, как на эшафот. Солнце слепит глаза. Я иду к зданию поста, и каждый шаг глухо отдается в висках.
И тогда я вижу их.
У здания поста стоят несколько черных внедорожников. Среди людей в форме – он. Мурад. С холодным, непроницаемым лицом. Рядом с ним – Эмин, его брат. Тот самый, из МВД.
Они стоят и разговаривают с, очевидно, начальником поста. Спокойно, как будто это обычное дело.
Мир сужается до этой картины.
Мурад поворачивает голову. Наши глаза встречаются. В моих страх и ужас. В холодная, абсолютная уверенность человека, который знает: добыча никуда не денется.
Эмин – часть системы. А система – на стороне Мурада.
Я стою, не в силах пошевелиться. Люди в форме смотрят на меня. Пассажиры автобуса выглядывают из окон. Все смотрят. Все видят.
Мурад подходит ко мне, не торопясь. Поза ленивая, руки в карманах брюк.
Ему некуда спешить. Я – здесь. Я – его.
– Саада. Далеко собралась, сладкая?
Я смотрю на него и молчу.
Мурад сам берет меня за руку так, что я чувствую: это вовсе не приглашение.
Бросаю последний взгляд на автобус. На людей, которые смотрят на меня. На водителя, который отводит глаза. На Эмина, который стоит в стороне и не поднимает головы.
Я могла бы закричать. Могла бы вырваться. Могла бы умолять о помощи. Но я знаю: это бесполезно. Здесь все – его. И форма, и закон, и система. Я – одна против всех.
Он усадил меня в машину, пристегнул ремень с тем же щелком, будто защелкивал наручники. Мой рюкзак бросил назад. Сел за руль и завел двигатель.
– Ты испытала последнюю каплю моего терпения, Саада, – прошипел он, выезжая обратно. – Я хотел всё сделать по правилам. Красиво. Чтобы у тебя был статус. Чтобы все видели тебя моей женой. Чтобы уважали.
Мурад провел большим пальцем по моей щеке, и я зажмурилась. Это было не ласка. Это была демонстрация власти.
– Но трахать тебя я могу и без этого статуса. Никто не посмеет сказать ни слова, потому что ты сама всё выбрала. Ты выбрала побег. Выбрала позор. Значит, и отношение к тебе будет соответствующее.
Мурад прибавил скорость, придавливая меня к сидению.
Я смотрела в окно. На дорогу, которая вела обратно. В город. В его дом. В мою тюрьму.
Видела только бездну, в которую только что сорвалась.
Булатов больше не играл в жениха. Маска сорвана. Теперь передо мной просто хозяин.
И мой побег не принес свободы. Он отнял у меня последние призрачные права. Даже право на формальное уважение.
Глава 12
ДИСКЛЕЙМЕР:
Автор не пропагандирует самоубийство. Глава отражает психологическое состояние героини
Мы едем через центр города. Молчание в салоне такое густое, что им можно подавиться. Я прижалась к дверце, будто она поможет провалиться сквозь нее, раствориться в пластике и металле. Ремень больно впивается в плечо, как веревка.
– Куда ты меня везешь? – осмеливаюсь нарушить тишину шепотом, потому что слишком боюсь того, что ждет впереди.
– Домой, – бросает он, не глядя.
Я не спрашиваю, куда «домой». В его родной дом, полный его родни? Или… Сжимаю зубы, чтобы они не стучали. Слова «трахать тебя я могу и без статуса» бьются в висках, как молотки. Я больше не его избранная невеста. Я – беглая собственность. А с собственностью не церемонятся.
Мурад сворачивает с трассы в какой-то жилой комплекс. Новый. Построенный год назад арабскими инвесторами. Слишком крутой для обычных жителей и слишком дорогой. Шлагбаум, охрана, вход по карточкам. Постороннему сюда не пробраться.
Машина паркуется в подземке. Мурад выходит, обходит капот, распахивает дверь с моей стороны. Не ждет. Просто хватает меня за руку выше локтя и вытаскивает наружу. Я почти падаю, ноги не слушаются. Он не дает упасть, но его хватка – это не поддержка, а звериный захват.
Он тащит за собой по каменным плитам гаража. Ключ, щелчок, тяжелая дверь. Внутри фойе пахнет холодом, деревом и ни души. Тишина.
Мы поднимаемся на лифте на восьмой этаж.
Мурад не включает свет в прихожей. Тянет меня за собой по темному коридору, я спотыкаюсь о порог. Потом еще одна дверь. Спальня. Большая, с огромным панорамным окном, за которым уже сгущаются сумерки. Он отпускает мою руку, и я, потеряв точку опоры, инстинктивно делаю шаг назад.
И тут он поворачивается. В его глазах – то, чего я боялась больше всего. Не ярость даже, а холодная, методичная решимость.
– Мурад, подожди… – пытаюсь отступить еще, но ноги упираются в край массивной кровати.
Булатов не слушает. Он делает один шаг, два и его рука толкает меня в грудь. Не со всей силы, но достаточно, чтобы я потеряла равновесие и упала на спину на прохладное покрывало. Я отскакиваю, как ошпаренная, пытаюсь встать, но он уже здесь, нависает надо мной, одной рукой унизительно легко прижимает мое плечо к матрасу.
– Нет… Мурад, не надо… – из меня вырывается сдавленный стон. Слезы, которые копились все это время, хлынули потоком, заливая лицо, попадая в рот. – Умоляю… не делай это со мной… Не надо, прошу тебя…
Я вижу, как его пальцы тянутся к пуговицам форменного пиджака. Он расстегивает его, не сводя с меня глаз. Сбрасывает на пол. Под ней – белая рубашка, обтягивающая рельеф плеч и торса. Он кажется огромным, нечеловеческим в зловещем полумраке.
– Поздно молить, малышка, – говорит он безжалостно, а во мне словно второе дыхание открылось.
Пока он был занят своей одеждой, я выворачиваюсь из его хватки резко, всем телом, как учил страх. Плечо горит – он успевает схватить за ворот, но ткань рвется. Треск. И я бегу.
Впереди стеклянная дверь. Балконная. За ней сумерки и свобода.
– Саада!
Его крик за спиной. Тяжелые шаги. Но я быстрее.
Столько лет мне удавалось убегать от него, неужели не получится и в этот раз?
Ручка поддается, дверь распахивается и вечерний воздух бьет в лицо. Я выскакиваю на балкон. Помню, что высокой. Восьмой этаж. Внизу огни, машины, люди. Такие маленькие, далекие. Свободные.
Я хватаюсь за холодные перила. Пальцы скользят, но я держусь. Ветер рвет волосы, слезы застилают глаза. Перекидываю ногу.
– Стой.
Мурад стоит совсем близко, но не трогает меня.
– Саада. Не надо.
Я оборачиваюсь, держась за перила одной рукой. Вторая висит в воздухе, как и нога. Для равновесия.
Смотрю в бледное лицо, искаженное страхом. В черные глаза, полные ужаса.
– Не подходи, – говорю дрожащим голосом. – Клянусь, я прыгну.
Он останавливается в двух шагах. Руки в стороны как будто пытается успокоить дикое животное.
– Хорошо. Хорошо. Я не подхожу. Только не двигайся.
– Я не хочу так жить, – шепчу я, и слезы сильнее текут по щекам. – Ты не можешь вот так запереть меня. Не можешь заставить меня сказать «да».
Голос Мурада ломается, когда он отвечает:
– Мне нужна ты. Живая.
– Зачем? Чтобы владеть? Чтобы трахать, как ты выразился?
Эта грязь повисает между нами.
– Чтобы любить, – говорит он тихо.
– Это не любовь. Это болезнь.
– Может быть, – соглашается он. – Но это моя болезнь, а ты – мое лекарство.
Я не хочу быть его исцелением. Если нет болезни, нет и потребности в лечении.
– Если я спрыгну, ты останешься один.
– Да.
– Ты этого хочешь?
– Нет.
– Тогда отпусти меня.
Ветер треплет его рубашку. В свете уличных огней его глаза блестят. Слезы? Нет. Мурад Булатов не плачет. Но что-то в нем дрожит. Что-то почти человеческое.
– Я не могу тебя отпустить. Ты – единственное, чего я хочу в этом мире.
Я смотрю вниз на асфальт. На маленьких людей. На их маленькие жизни. Если я прыгну, он прыгнет за мной? Я вижу ответ в его глазах. Потому что Булатов доказал это еще тогда в своем кабинете.
Он не оставит меня. Даже в смерти.
Я медленно перекидываю ногу обратно. Все тело трясется как в самой страшной лихорадке.
Мурад делает шаг и, когда он рядом, я не отталкиваю его. Позволяю обнять. Позволяю прижать к себе. Позволяю почувствовать, как колотится его черное сердце. Как он дрожит. Как он боится за меня.
– Никогда больше так не делай, – шепчет он в мои волосы. – Слышишь? Я не переживу этого еще раз…
Я беззвучно плачу в его рубашку, пока его руки сжимают меня крепко, отчаянно, как утопающий хватается за соломинку.
Что-то пугает меня больше, чем высота.
Истерика, дикая, всепоглощающая, вырывается из меня наружу.
– Говоришь, любишь меня… – я всхлипываю, задыхаюсь от рыданий. – Своей… черной любовью. Я так не хочу, Мурад. Не хочу ложиться под тебя без брака. Это же блуд. Грех. Так нельзя, Мурад, прошу…
Я хватаюсь за последнюю соломинку – за его же странные, извращенные понятия о чести, о правилах, которые он сам только что отбросил.
– Я… я хочу быть твоей женой, – лепечу я, смотря на него сквозь водяную пелену. – А не той, кого ты будешь трахать без статуса. Просто так. В этой квартире…
Последние слова тонут в рыданиях. Я вся дрожу, закрываю лицо руками, не в силах видеть, как он наклоняется ко мне. Я жду грубых прикосновений, боли, насилия, которое он обещал.
Но его руки больше не хватают меня.
Осторожно, через пальцы, я смотрю.
Его плечи напряжены, голова опущена. Минута тишины, нарушаемая только моими всхлипами.
– Хватит реветь, – говорит он наконец, но в его голосе уже нет той ледяной стали.
Мурад достает сигарету, закуривает.
– Ты права, – произносит он неожиданно, и от этих слов у меня замирает сердце. – Булатов не трахает свою женщину как последний подонок.
Мурад медленно поворачивается, дым струйкой выходит из уголка губ.
– Ты выиграла время, Саада. Своими слезами и своими… принципами. Но это не победа, а всего лишь отсрочка.
Он делает шаг ко мне, и мне снова хочется сжаться.
– Ты хочешь быть женой? Хорошо. Ты будешь ею. Но не через неделю, как обещал.
Мурад наклоняется, его лицо снова оказывается в сантиметрах от моего. Дым стелится между нами, запах табака проникает в легкие.
– Мы заключим никах сегодня же. Что скажешь, сладкая? Станешь моей женой?
Он затягивается, тушит окурок об металл и подходит ко мне.
Я отвечаю уже без истерики.
– Дай мне одну… одну услугу. Дай мне доучиться. Осталось всего два года. Я получу красный диплом, о котором так мечтала. И… и всё. Я буду той, какой ты хочешь меня видеть. Самой послушной. Самой хозяйственной. Я буду идеальной женой для тебя и твоей семьи. Только… дай мне это закончить. Пожалуйста.
Я произношу это почти шепотом, глядя в пол. Это капитуляция. Полная и безоговорочная. Я отдаю ему все свое будущее в обмен на два года иллюзии нормальности. На два года отсрочки перед пожизненным заключением.
– Идеальной женой? Послушной? – переспрашивает он, и в его голосе слышится странная, горькая нотка. Он кладет ладонь мне на щеку, заставляя поднять голову. Его пальцы грубые, но движение почти нежное. – Саада. Я не хочу, чтобы ты ломала себя.
Я замираю, не понимая. Его слова не укладываются в голове.
– Я полюбил тебя такую, – темные глаза смотрят прямо в мои, без привычной насмешки или злобы. – Настоящую. Которая огрызается. Которая убегает. Которая смотрит на других мужчин с интересом в глазах, а на меня со страхом и ненавистью. Мне не нужна послушная кукла.
Он убирает руку с моего лица и прикладывает ее, широкую и теплую, к моей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.
– Мне нужно вот это. Здесь. Я хочу, чтобы ты полюбила меня. Не за статус, не из страха. А вот так. По-настоящему.
Я смотрю на него, полностью ошеломленная. Все, что я знаю о нем – собственник, тиран, насильник – трещит по швам. Эта просьба… она звучит почти уязвимо. Почти по-человечески. И от этого становится в тысячу раз страшнее. Потому что с тираном можно бороться. А как бороться с человеком, который говорит, что любит тебя? Который хочет не твоего тела, а твоей души?
– Я… я не знаю, как, – вырывается у меня искренне. Я не притворяюсь. Я в полном ступоре.

