Читать книгу Булатов. Больно любить (Ира Далински) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Булатов. Больно любить
Булатов. Больно любить
Оценить:

4

Полная версия:

Булатов. Больно любить

Я готовилась к этому дню всю неделю. Разложила двадцать резюме в красивых папках, отрепетировала ответы на вопросы, выбрала строгий костюм из юбки до колена и белой рубашки. Ничего, что могло бы привлечь внимание.

Воздух в холле университета пахнет бумагой, кофе и надеждой. Для меня этот день был больше, чем просто ярмарка вакансий. Это был шанс на будущее.

Я подошла к стенду с лаконичным логотипом IT-компании . Не гигант рынка, но перспективный, с проектами за пределами республики. За столом сидит молодой мужчина, на вид не старше тридцати лет. «Дени А.», как гласит бейджик. В очках в тонкой оправе, в светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами.

У него была открытая, умная улыбка.

– Здравствуйте, расскажите, пожалуйста, о возможностях для студентов с физ.мата? – начала я заученную фразу.

Этот стенд девушки обходили стороной, поэтому мужчина оживился, когда я проявила интерес. Он начал увлеченно показывать презентацию на планшете.

Дени смотрел мне в глаза, кивал, когда я задавала уточняющие, продуманные вопросы и улыбался. Не формально-вежливо, а по-настоящему. В его взгляде мелькал неподдельный интерес. К моим знаниям, естественно.

В груди что-то ёкнуло. Ощущение нормальности. Простой, человеческой симпатии между двумя людьми, которые нашли общий профессиональный язык. Я позволила себе расслабиться. На моих губах появилась лёгкая, почти забытая полуулыбка. Я даже пошутила насчет сложности освоения одного из программных продуктов, и Дени рассмеялся.

– А даете ли вы стажировку студентам, которые еще не выпустились? Например, с осени? – в моем голосе зазвенела робкая, но настоящая надежда. Осень. Целая вечность. Целый шанс.

– У нас гибкий график как раз для…

Я не услышала окончания фразы.

Меня настигло другое – волна шепота, пробежавшая где-то сзади. Тихий, но плотный, как внезапный сквозняк в душной комнате. Инстинкт, отточенный месяцами страха, сработал раньше сознания.

Я медленно, будто против воли, обернулась.

Онстоял у колонны, в десяти метрах.

Мурад.

Но не тот, к которому я привыкла в дорогих итальянских костюмах, с холодным взглядом лица. На нем сегодня форма. Строгая, темно-синяя, с четкими погонами. Форма Следственного комитета.

Атмосфера в холле изменилась. Девушки бросали на него заинтересованные взгляды.

Булатов чертовски обаятелен и красив: смуглая кожа под белоснежной рубашкой, короткая стрижка, волосы жгучие черные, острые скулы и этот изгиб на губах.

Только сволочь редкостная.

Но он не смотрел на меня. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как прицел, устремлен на… на этого мужчину, на Дени. Он изучаетего как следователь изучает улику. Или подозреваемого.

Всё тепло, вся лёгкость, вся надежда вымерли в одно мгновение. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски.

– …так что мы с радостью рассмотрим ваше резюме, – доносился до меня чужой (непозволительный) голос, всё ещё дружелюбный, ничего не подозревающий. – Оставьте контакты, и я…

– Спасибо! – вырвалось у меня, неестественно высоким и скомканным писком. – Спасибо за информацию! Очень… очень интересно. Я… п-потом свяжусь. Извините.

Я судорожно схватила свою папку, чуть не уронив её, и шагнула прочь от стенда, не глядя на удивленное лицо мужчины. Не в сторону выхода – там онможет меня перехватить. Я нырнула в самую гущу студентов, в кипящий поток молодых людей в костюмах и девушек с планшетами. Моя цель была одна – раствориться. Исчезнуть. Стать невидимкой.

Я лавировала между группами студентов, пригнув голову. Сердце колотилось, удары отдавались в ушах. Я видела знакомые лица, но не отвечала на их приветствия. Прошла через весь холл, свернула в боковой коридор, ведущий к аудиториям. Тишина. Тут никого нет. Только мои быстрые шаги и прерывистое дыхание. Я обернулась на всякий случай. Никого. Кажется, пронесло.

Прислоняюсь к прохладной стене, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Идиотка. Как я могла так расслабиться? Как могла позволить себе эту глупую, человеческую улыбку?

«Хорошие люди часто ломают себе челюсти, Саада.»

Сделав глубокий вдох, я решила вернуться в холл через другой вход, с противоположной стороны. Осторожно выглянула из коридора. Толпа. Никакой темно-синей формы. Я сделала шаг вперед.

И столкнулась с нимгрудью.

Мурад стоял там, в тени арки, будто ждал. Знал мой маршрут лучше, чем я сама. Его форма вблизи казалась ещё более монументальной, подавляющей. Погоны, пряжка ремня, холодный металл пуговиц – всё это кричало о системе, о законе, о силе, против которой не попрешь.

Я отпрянула, как от удара током. Глаза расширились в животном ужасе.

Мурад схватил меня за локоть и потащил в свободную ближайшую аудиторию. Толкнул меня внутрь и закрыл дверь на щелчок.

Мозг, парализованный страхом, выдал единственную, отчаянную мысль – защитить невинного.

– Он просто рассказывал мне про стажировку! – слова выплеснулись из меня торопливым, сбивчивым потоком. – Мурад, я клянусь. Он ничего больше не говорил. Ничего! Просто работу. Не трогай его, пожалуйста. Не надо. Просто не надо.

Я смотрела на него, умоляя, уже не думая о гордости, о сопротивлении. Только об одном – чтобы этот симпатичный парень в очках не проснулся завтра с разбитым лицом в канаве.

Мурад смотрел на меня молча и долго. Его лицо было непроницаемой маской. Только в глубине темных глаз, казалось, шевелилось что-то черное, удовлетворенное. Он добился своего. Увидел мою панику. Мою мгновенную, рефлекторную готовность просить, умолять – не за себя. За другого.

Булатов медленно поднял руку, и я невольно зажмурилась. Но он лишь поправил прядь моих волос, выбившуюся из строгого высокого хвостика. У меня постоянно лезут мелкие прядки на лбу и висках, как бы я не мазала их лаком или воском.

– Я и не думал трогать, сладкая, – произнес он тихо, почти ласково. – Я просто наблюдал, как ты улыбаешься чужим мужчинам. Как строишь планы на осень.

Он сделал паузу, а его слова впитываются в меня, как яд. Мурад, совершенно наплевав на все правила приличия, запер меня в аудитории и… трогает. Снова. Как свою собственность.

– Забудь про стажировки, сладкая, – он наклонился так близко, что его нос потерся о мою щеку, – у нас скоро свадьба.

Я стою, сжимая в ослабевших пальцах папку с резюме. Внутри нее теперь лежали не возможности, а приговор. И тихая, всепоглощающая ярость, которая была страшнее любого страха.

Острый гнев пульсирует у меня в висках.

– Ты выйдешь за меня замуж. А жены в нашем роду не работают. Особенно в чужих конторах. Твоя работа – быть моей женой. Хозяйкой в моем доме, матерью моих детей. Зачем тебе это?

В его голосе звучало искреннее, леденящее душу недоумение. Как будто он смотрел, как я пытаюсь научиться дышать под водой, когда вокруг полно воздуха.

Это было последней каплей. Огромный, копившийся месяцами страх, унижение, ярость – всё это взорвалось в ней белым пламенем.

– Моя работа – быть КЕМ Я ХОЧУ! Я не вещь в твоем доме! Я не кусок мяса, который ты выбрал на рынке! У меня есть голова на плечах, и я сама решу, где и кем мне работать!

Мурад и бровью не повел, но в его темных глазах, промелькнула вспышка холодного, хищного интереса. Дикое животное, наконец, показало клыки, и это только раззадорило охотника.

– Больше никаких игр, Саада. Завтра мои старейшины придут к твоему отцу, а через неделю ты станешь моей женой. Поняла?

Он не ждал ответа. Он уже все решил.

Глава 11


Дорога домой была похожа на путь сквозь густой туман.

Слова Мурада о «скорой свадьбе» гудели в ушах навязчивым, неумолимым ритмом, заглушая окружающий шум. В автобусе я сидела, уставившись в одну точку, не видя мелькающих за окном лиц. Страх сменился холодной, ясной решимостью, как у зверька, загнанного в угол.

Мать встретила меня на кухне, за приготовлением обеда. Запах зиры и жареного лука, обычно такой уютный, теперь казался удушающим.

– Мама, – я даже не поздоровалась, переходя сразу к своей боли. – Мурад Булатов… Он сказал сегодня, что свадьба будет через неделю…

Ложка, которой мама помешивала плов, замерла на секунду. Потом она медленно поставила её, вытерла руки о старый фартук с въевшимися местами пятнами. Обычно мягкое лицо стало за секунду усталым и старым.

– Саада… Девочка моя… Он ведь хорошая партия…

– Он не партия, мама! Он тюрьма! – выкрикнула я, размазывая по щекам слезы, тушь и остатки самообладания. – Он капитан юстиции! Он сегодня на ярмарке вакансий при всех… он как будто арестовал меня, мама! Я не выйду за него. Я не могу.

Мать подошла, обняла меня, но в ее объятиях не было силы. Только бессильная жалость и свой, давний страх. Она гладила меня по спине, как в детстве, когда я боялась темноты. Только тогда темнота была снаружи, а теперь она закралась внутрь.

– А что мы можем сделать, Саада? Его отец, его дяди… Они все здесь как каменная гора. Противиться – только хуже сделать. Для нас всех. Не забывай, у тебя брат мотается с работы на работу. А девочки? Еще совсем маленькие.

Упоминание сестёр резануло по живому.

Мама не прививала мне чувство стыда. Она просто напоминала, чего будет стоить мое «нет».

Именно это «для нас всех» и стало последней каплей. Страх за семью был единственным, что могло пересилить мой собственный ужас. Но он же и подсказал выход. Если я – проблема, то меня нужно устранить. Убрать с глаз долой.

– Я поеду к тете в Ставрополь. На все лето. Скажу, что для практики языка, на курсы какие-то, – почти шепотом затараторила я, вырываясь из маминых объятий. – Он, может, остынет. Или найдет другую.

Мать смотрела на меня с немым ужасом, понимая, что я затеваю что-то безумное. Я и сама понимаю, но не могу сидеть сложа руки и ждать, что меня скоро лишат свободы.

В ее глазах было столько материнской боли, что она сжимала мое сердце в кулак.

– Если нет, то, по крайней мере, ты попыталась. Собирайся тихо. Возьми только самое необходимое. Деньги… – мама полезла в кухонный шкафчик, к заветной баночке, где хранились сбережения. – Возьми все. Не забудь про документы.

Она протянула мне сложенные купюры, которые они с отцом копили на «всякий пожарный», Вот он и настал.

– Мама, а если он узнает? Если придет к вам?

Она посмотрела на меня и улыбнулась горько, но тепло.

– А что он сделает? Убьет нас? – покачала головой. – Булатовы не воюют с женщинами и детьми. Они воюют с теми, кто им мешает. Ты – не помеха. Ты – то, что они хотят.

Она обняла меня крепко. Отчего у меня создавалось страшное ощущение, что это может быть наша последняя встреча.

Час спустя я вышла из дома с небольшим рюкзаком. В нем сменная одежда, документы, деньги от матери и все мои накопленные стипендии. Я не оглядывалась. Сердце колотилось, но в груди горел огонь отчаянной свободы. Вызвав такси, доехала до автовокзала.

Пыль, бензин, тяжелый парфюм.

Я купила билет на ближайший рейс. Касса, деньги, билет в руки. Все как во сне.

Автобус пока был полупустым. Я заняла место у окна в середине салона, прижала рюкзак к груди. В положенное время двигатель заурчал, двери с шипом закрылись. Мы медленно тронулись, пробираясь через хаос парковки. Вот выехали с вокзальной площади. Вот повернули на главную дорогу. Еще несколько минут и мы окажемся на трассе.

Я позволила себе выдохнуть. Сжала в кармане билет.

Я сделала это.

Вырвалась…

…

Автобус ехал уже полчаса. За окном мелькали поля, редкие деревья, серые скалы. Я ушла внутрь себя, пытаясь снять напряжение. Мы приближаемся к границе республики. Еще немного и я буду свободна.

На экране телефона мелькают страницы с вузами в Турции. Я собираюсь не просто уехать на три месяца, а исчезнуть на пару лет, чтобы Мурад точно забыл обо мне.

Если подготовить необходимые документы и сдать экзамены на турецком, я смогу бесплатно поступить. Этим и буду заниматься все лето. А если не получится, найду подработку, сниму комнату и затеряюсь в толпе.

Автобус сбавил скорость. Я выглянула в окно и увидела впереди шлагбаум, будку с надписью «Пост», несколько машин в очереди. Пограничный контроль. Обычное дело. Ничего особенного.

Но что-то в груди изменилось. Опять нервничаю.

Водитель открыл дверь. В салон вошел человек в форме – молодой, с погонами. Он прошел по проходу, проверяя документы у пассажиров. Я достала паспорт, протянула.

Он посмотрел на фото, потом на меня. Потом снова на фото. И что-то в его лице изменилось. Он поднял руку, подзывая кого-то снаружи.

– Пройдите, пожалуйста, в здание поста.

– Что-то не так? – спросила я дрожащим голосом. – Мои документы же в порядке… По какой причине…

– Пройдите, пожалуйста.

Мои ноги слабые и непослушные. Я прошла по проходу, не видя лиц. Спустилась по ступенькам, как на эшафот. Солнце слепит глаза. Я иду к зданию поста, и каждый шаг глухо отдается в висках.

И тогда я вижу их.

У здания поста стоят несколько черных внедорожников. Среди людей в форме – он. Мурад. С холодным, непроницаемым лицом. Рядом с ним – Эмин, его брат. Тот самый, из МВД.

Они стоят и разговаривают с, очевидно, начальником поста. Спокойно, как будто это обычное дело.

Мир сужается до этой картины.

Мурад поворачивает голову. Наши глаза встречаются. В моих страх и ужас. В холодная, абсолютная уверенность человека, который знает: добыча никуда не денется.

Эмин – часть системы. А система – на стороне Мурада.

Я стою, не в силах пошевелиться. Люди в форме смотрят на меня. Пассажиры автобуса выглядывают из окон. Все смотрят. Все видят.

Мурад подходит ко мне, не торопясь. Поза ленивая, руки в карманах брюк.

Ему некуда спешить. Я – здесь. Я – его.

– Саада. Далеко собралась, сладкая?

Я смотрю на него и молчу.

Мурад сам берет меня за руку так, что я чувствую: это вовсе не приглашение.

Бросаю последний взгляд на автобус. На людей, которые смотрят на меня. На водителя, который отводит глаза. На Эмина, который стоит в стороне и не поднимает головы.

Я могла бы закричать. Могла бы вырваться. Могла бы умолять о помощи. Но я знаю: это бесполезно. Здесь все – его. И форма, и закон, и система. Я – одна против всех.

Он усадил меня в машину, пристегнул ремень с тем же щелком, будто защелкивал наручники. Мой рюкзак бросил назад. Сел за руль и завел двигатель.

– Ты испытала последнюю каплю моего терпения, Саада, – прошипел он, выезжая обратно. – Я хотел всё сделать по правилам. Красиво. Чтобы у тебя был статус. Чтобы все видели тебя моей женой. Чтобы уважали.

Мурад провел большим пальцем по моей щеке, и я зажмурилась. Это было не ласка. Это была демонстрация власти.

– Но трахать тебя я могу и без этого статуса. Никто не посмеет сказать ни слова, потому что ты сама всё выбрала. Ты выбрала побег. Выбрала позор. Значит, и отношение к тебе будет соответствующее.

Мурад прибавил скорость, придавливая меня к сидению.

Я смотрела в окно. На дорогу, которая вела обратно. В город. В его дом. В мою тюрьму.

Видела только бездну, в которую только что сорвалась.

Булатов больше не играл в жениха. Маска сорвана. Теперь передо мной просто хозяин.

И мой побег не принес свободы. Он отнял у меня последние призрачные права. Даже право на формальное уважение.

Глава 12


ДИСКЛЕЙМЕР:

Автор не пропагандирует самоубийство. Глава отражает психологическое состояние героини

Мы едем через центр города. Молчание в салоне такое густое, что им можно подавиться. Я прижалась к дверце, будто она поможет провалиться сквозь нее, раствориться в пластике и металле. Ремень больно впивается в плечо, как веревка.

– Куда ты меня везешь? – осмеливаюсь нарушить тишину шепотом, потому что слишком боюсь того, что ждет впереди.

– Домой, – бросает он, не глядя.

Я не спрашиваю, куда «домой». В его родной дом, полный его родни? Или… Сжимаю зубы, чтобы они не стучали. Слова «трахать тебя я могу и без статуса» бьются в висках, как молотки. Я больше не его избранная невеста. Я – беглая собственность. А с собственностью не церемонятся.

Мурад сворачивает с трассы в какой-то жилой комплекс. Новый. Построенный год назад арабскими инвесторами. Слишком крутой для обычных жителей и слишком дорогой. Шлагбаум, охрана, вход по карточкам. Постороннему сюда не пробраться.

Машина паркуется в подземке. Мурад выходит, обходит капот, распахивает дверь с моей стороны. Не ждет. Просто хватает меня за руку выше локтя и вытаскивает наружу. Я почти падаю, ноги не слушаются. Он не дает упасть, но его хватка – это не поддержка, а звериный захват.

Он тащит за собой по каменным плитам гаража. Ключ, щелчок, тяжелая дверь. Внутри фойе пахнет холодом, деревом и ни души. Тишина.

Мы поднимаемся на лифте на восьмой этаж.

Мурад не включает свет в прихожей. Тянет меня за собой по темному коридору, я спотыкаюсь о порог. Потом еще одна дверь. Спальня. Большая, с огромным панорамным окном, за которым уже сгущаются сумерки. Он отпускает мою руку, и я, потеряв точку опоры, инстинктивно делаю шаг назад.

И тут он поворачивается. В его глазах – то, чего я боялась больше всего. Не ярость даже, а холодная, методичная решимость.

– Мурад, подожди… – пытаюсь отступить еще, но ноги упираются в край массивной кровати.

Булатов не слушает. Он делает один шаг, два и его рука толкает меня в грудь. Не со всей силы, но достаточно, чтобы я потеряла равновесие и упала на спину на прохладное покрывало. Я отскакиваю, как ошпаренная, пытаюсь встать, но он уже здесь, нависает надо мной, одной рукой унизительно легко прижимает мое плечо к матрасу.

– Нет… Мурад, не надо… – из меня вырывается сдавленный стон. Слезы, которые копились все это время, хлынули потоком, заливая лицо, попадая в рот. – Умоляю… не делай это со мной… Не надо, прошу тебя…

Я вижу, как его пальцы тянутся к пуговицам форменного пиджака. Он расстегивает его, не сводя с меня глаз. Сбрасывает на пол. Под ней – белая рубашка, обтягивающая рельеф плеч и торса. Он кажется огромным, нечеловеческим в зловещем полумраке.

– Поздно молить, малышка, – говорит он безжалостно, а во мне словно второе дыхание открылось.

Пока он был занят своей одеждой, я выворачиваюсь из его хватки резко, всем телом, как учил страх. Плечо горит – он успевает схватить за ворот, но ткань рвется. Треск. И я бегу.

Впереди стеклянная дверь. Балконная. За ней сумерки и свобода.

– Саада!

Его крик за спиной. Тяжелые шаги. Но я быстрее.

Столько лет мне удавалось убегать от него, неужели не получится и в этот раз?

Ручка поддается, дверь распахивается и вечерний воздух бьет в лицо. Я выскакиваю на балкон. Помню, что высокой. Восьмой этаж. Внизу огни, машины, люди. Такие маленькие, далекие. Свободные.

Я хватаюсь за холодные перила. Пальцы скользят, но я держусь. Ветер рвет волосы, слезы застилают глаза. Перекидываю ногу.

– Стой.

Мурад стоит совсем близко, но не трогает меня.

– Саада. Не надо.

Я оборачиваюсь, держась за перила одной рукой. Вторая висит в воздухе, как и нога. Для равновесия.

Смотрю в бледное лицо, искаженное страхом. В черные глаза, полные ужаса.

– Не подходи, – говорю дрожащим голосом. – Клянусь, я прыгну.

Он останавливается в двух шагах. Руки в стороны как будто пытается успокоить дикое животное.

– Хорошо. Хорошо. Я не подхожу. Только не двигайся.

– Я не хочу так жить, – шепчу я, и слезы сильнее текут по щекам. – Ты не можешь вот так запереть меня. Не можешь заставить меня сказать «да».

Голос Мурада ломается, когда он отвечает:

– Мне нужна ты. Живая.

– Зачем? Чтобы владеть? Чтобы трахать, как ты выразился?

Эта грязь повисает между нами.

– Чтобы любить, – говорит он тихо.

– Это не любовь. Это болезнь.

– Может быть, – соглашается он. – Но это моя болезнь, а ты – мое лекарство.

Я не хочу быть его исцелением. Если нет болезни, нет и потребности в лечении.

– Если я спрыгну, ты останешься один.

– Да.

– Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда отпусти меня.

Ветер треплет его рубашку. В свете уличных огней его глаза блестят. Слезы? Нет. Мурад Булатов не плачет. Но что-то в нем дрожит. Что-то почти человеческое.

– Я не могу тебя отпустить. Ты – единственное, чего я хочу в этом мире.

Я смотрю вниз на асфальт. На маленьких людей. На их маленькие жизни. Если я прыгну, он прыгнет за мной? Я вижу ответ в его глазах. Потому что Булатов доказал это еще тогда в своем кабинете.

Он не оставит меня. Даже в смерти.

Я медленно перекидываю ногу обратно. Все тело трясется как в самой страшной лихорадке.

Мурад делает шаг и, когда он рядом, я не отталкиваю его. Позволяю обнять. Позволяю прижать к себе. Позволяю почувствовать, как колотится его черное сердце. Как он дрожит. Как он боится за меня.

– Никогда больше так не делай, – шепчет он в мои волосы. – Слышишь? Я не переживу этого еще раз…

Я беззвучно плачу в его рубашку, пока его руки сжимают меня крепко, отчаянно, как утопающий хватается за соломинку.

Что-то пугает меня больше, чем высота.

Истерика, дикая, всепоглощающая, вырывается из меня наружу.

– Говоришь, любишь меня… – я всхлипываю, задыхаюсь от рыданий. – Своей… черной любовью. Я так не хочу, Мурад. Не хочу ложиться под тебя без брака. Это же блуд. Грех. Так нельзя, Мурад, прошу…

Я хватаюсь за последнюю соломинку – за его же странные, извращенные понятия о чести, о правилах, которые он сам только что отбросил.

– Я… я хочу быть твоей женой, – лепечу я, смотря на него сквозь водяную пелену. – А не той, кого ты будешь трахать без статуса. Просто так. В этой квартире…

Последние слова тонут в рыданиях. Я вся дрожу, закрываю лицо руками, не в силах видеть, как он наклоняется ко мне. Я жду грубых прикосновений, боли, насилия, которое он обещал.

Но его руки больше не хватают меня.

Осторожно, через пальцы, я смотрю.

Его плечи напряжены, голова опущена. Минута тишины, нарушаемая только моими всхлипами.

– Хватит реветь, – говорит он наконец, но в его голосе уже нет той ледяной стали.

Мурад достает сигарету, закуривает.

– Ты права, – произносит он неожиданно, и от этих слов у меня замирает сердце. – Булатов не трахает свою женщину как последний подонок.

Мурад медленно поворачивается, дым струйкой выходит из уголка губ.

– Ты выиграла время, Саада. Своими слезами и своими… принципами. Но это не победа, а всего лишь отсрочка.

Он делает шаг ко мне, и мне снова хочется сжаться.

– Ты хочешь быть женой? Хорошо. Ты будешь ею. Но не через неделю, как обещал.

Мурад наклоняется, его лицо снова оказывается в сантиметрах от моего. Дым стелится между нами, запах табака проникает в легкие.

– Мы заключим никах сегодня же. Что скажешь, сладкая? Станешь моей женой?

Он затягивается, тушит окурок об металл и подходит ко мне.

Я отвечаю уже без истерики.

– Дай мне одну… одну услугу. Дай мне доучиться. Осталось всего два года. Я получу красный диплом, о котором так мечтала. И… и всё. Я буду той, какой ты хочешь меня видеть. Самой послушной. Самой хозяйственной. Я буду идеальной женой для тебя и твоей семьи. Только… дай мне это закончить. Пожалуйста.

Я произношу это почти шепотом, глядя в пол. Это капитуляция. Полная и безоговорочная. Я отдаю ему все свое будущее в обмен на два года иллюзии нормальности. На два года отсрочки перед пожизненным заключением.

– Идеальной женой? Послушной? – переспрашивает он, и в его голосе слышится странная, горькая нотка. Он кладет ладонь мне на щеку, заставляя поднять голову. Его пальцы грубые, но движение почти нежное. – Саада. Я не хочу, чтобы ты ломала себя.

Я замираю, не понимая. Его слова не укладываются в голове.

– Я полюбил тебя такую, – темные глаза смотрят прямо в мои, без привычной насмешки или злобы. – Настоящую. Которая огрызается. Которая убегает. Которая смотрит на других мужчин с интересом в глазах, а на меня со страхом и ненавистью. Мне не нужна послушная кукла.

Он убирает руку с моего лица и прикладывает ее, широкую и теплую, к моей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.

– Мне нужно вот это. Здесь. Я хочу, чтобы ты полюбила меня. Не за статус, не из страха. А вот так. По-настоящему.

Я смотрю на него, полностью ошеломленная. Все, что я знаю о нем – собственник, тиран, насильник – трещит по швам. Эта просьба… она звучит почти уязвимо. Почти по-человечески. И от этого становится в тысячу раз страшнее. Потому что с тираном можно бороться. А как бороться с человеком, который говорит, что любит тебя? Который хочет не твоего тела, а твоей души?

– Я… я не знаю, как, – вырывается у меня искренне. Я не притворяюсь. Я в полном ступоре.

bannerbanner