
Полная версия:
Булатов. Больно любить
– Да? Впредь буду внимательнее.
– Зачем?
Он смутился. По-настоящему. Почесал затылок – жест, который я видела сотни раз, но всегда на расстоянии. А сейчас он был в двух шагах от меня. И этот жест, такой простой, такой мальчишеский, вдруг сделал его настоящим.
– Ну… – Зураб опустил взгляд, потом снова поднял. – Я тут подумал…
Он снова замолчал. Будто слова застревали в горле. Потом выдохнул и сказал быстро, как если бы прыгнул с обрыва:
– Саада, ты не против, если мы иногда будем… общаться?
Мир замер.
Я смотрела на него и не могла поверить.
Два долгих года я смотрела на него из толпы, ловила его взгляд в столовой, считала секунды до конца пары, чтобы увидеть, как он выходит из аудитории. Два года я говорила себе: «Он никогда не заметит. Он выпустится. Ты просто переживешь это и забудешь». И вот он стоит передо мной…предлагает… общаться.
Я сплю. Это сон. Сейчас зазвенит будильник, и я проснусь в своей комнате, и все будет как раньше. Пусто. Тихо. Одиноко.
Но будильник не звенел. А Зураб смотрел на меня и ждал.
– Саада? – позвал он, и в его голосе было столько тепла, что у меня защипало в глазах.
Зураб сделал еще один шаг. Теперь между нами было не больше полуметра. Я чувствовала тепло, исходящее от его разгоряченного тела. Пахло травой, потом и чем-то ещё – его запахом, который я никогда не забуду.
– Если это тебя смутило, то…
– Нет, – вырвалось у меня слишком быстро. Слишком громко. Я сглотнула и попыталась снова, тише: – Нет-нет. Эм… Давай дружить.
Я хотела сказать это твердо, уверенно, как девушка, которая знает себе цену. Но голос дрогнул, и получился вопрос. Как будто я спрашивала разрешения. Как будто я все еще не верила, что это происходит.
– Давай, – кивнул он и улыбнулся широко, открыто. Так, как я видела только издалека и никогда обращенной на себя.
Сейчас мне было наплевать на все. На студентов, которые, наверное, уже заметили нас и перешептываются. На его команду, которая смотрела в рощу с открытыми ртами. На Раяну, которая будет в восторге и ужасе одновременно. На всех.
Потому что, если я не уйду сейчас, я сделаю что-то глупое. Скажу что-то, что выдаст меня с головой.
– Мне пора домой, – я помахала рукой неловко, по-детски и быстро развернулась, чтобы уйти. Пока не опозорилась окончательно.
– Я провожу.
Я замерла. Обернулась.
– Не надо. Ты, наверное, устал после игры.
– Провожу, – повторил Зураб, и в его голосе не было вопроса. Только мягкая, спокойная настойчивость.
Я ничего не сказала. Просто кивнула и мы пошли вместе.
Дорога до остановки занимала минут десять. Я знала ее наизусть. Каждый камень, каждую трещину в асфальте, каждый куст сирени у забора. Но сегодня она казалась другой. Длиннее. Медленнее. Как будто время растянулось, чтобы дать мне запомнить каждую секунду.
Мы шли молча. Не неловко – просто молча. Слушали шаги. Смотрели на закат, который разливался по небу оранжевым и розовым.
– Не знаю, правильно ли я поступил, – Зураб первым нарушил тишину.
Я вздрогнула. Замедлилась.
– Что-то не так?
Внутри все сжалось от страха.
Он жалеет? Понял, что я слишком странная? Слишком тихая. Слишком не такая, как все.
– Вот уже полгода мы вместе ходим на общие дисциплины, – сказал он, глядя вперед, на дорогу. – И за это время я ни разу не подошел к тебе. Ни разу не поприветствовал. Хотя давно заметил.
Я смотрела на его профиль – на волевую линию челюсти, на ресницы, которые казались слишком длинными для парня, на маленький шрам у виска, о котором я никогда не знала.
Почему ты молчал? Почему не подошел раньше? Я бы… я бы все отдала за один твой взгляд. За одно слово. Я схожу по тебе с ума уже два года. По твоим зеленым глазам. По тому, как ты смеёшься, запрокинув голову. Я влюбилась в тебя в первый же день. И с тех пор каждое утро иду в университет с мыслью: «Увижу. Сегодня увижу».
– Я просто боялся быть лишним в твоей жизни, – продолжил он, и его голос стал тише. – Не мог никак познакомиться. Это нелегко.
Он вздохнул – глубоко, как будто сбрасывая с плеч груз и посмотрел на меня.
– Но теперь… Мне хотелось бы…
В глазах Зураба я видела что-то, чего раньше не замечала. Не просто вежливость. Не просто симпатию. Что-то большее.
Мы подошли к остановке. Автобус уже виднелся вдалеке.
– Дай мне свой номер. Я напишу вечером. Тебе… будет удобно?
– Э-э… Да, наверное, – я заправила прядь волос за ухо, чтобы занять руки. Чтобы не выдать, как они дрожат.
Не показывай, глупая, как сильно ты этого хочешь. Не показывай, что готова отдать все за один его звонок.
Я продиктовала номер. Зураб записал. Улыбнулся.
– До встречи, – я помахала рукой и поднялась в подъехавший автобус.
Зураб остался на остановке. Поднял руку на прощание.
Внутри меня что-то пело. Что-то, что я давно считала мёртвым.
Я не знала, что это – начало конца.
Не знала, что эта улыбка – его последняя улыбка, которую я увижу.
Не знала, что совсем скоро эта улыбка превратится в кровь.
Глава 5
Мурада не было дома уже несколько дней. Он звонил мне каждый божий день – коротко, требовательно, будто проверял, на месте ли его собственность. Но сейчас, в силу своей занятости в Дубае, он был далеко, и я могла выдохнуть. Могла позволить себе не вздрагивать от каждого звука сообщения. Может, он сам успокоится и больше не будет донимать меня?
Глупая, глупая надежда.
***
Последние две недели были странными. С того самого дня в роще, когда Зураб вернул мне блокнот, что-то сдвинулось. Сначала редкие сообщения вечером: «как дела?», «ты сегодня была на лекциях?». Потом – дольше, глубже. Он рассказывал о своем проекте, той самой башне, которую я видела на выставке. Я рассказывала о том, как схожу с ума от физмата.
На переменах мы стали встречаться у автомата с кофе. Стояли в стороне от толпы, с бумажными стаканчиками в руках, и болтали. Зураб поделился о том, куда он хочет поступить в магистратуру. Обещал показать мне фотографии из своей поездки в Берлин, где был на стажировке. Я ждала этих фотографий больше, чем сессии.
Раяна подшучивала надо мной:
– Ты светишься, как ёлка на Новый год, – говорила она, толкая меня локтем. – Это из-за него, да?
Я краснела и отмахивалась. Но она была права. С Зурабом не было страха. Не было давящего ожидания. Не было чувства, что я хожу по тонкому льду, а подо мной бездна.
Последняя пара по статистике тянулась бесконечно. Я почти не слышала голос преподавателя. Вместо формул и графиков перед глазами стояло одно лицо с зелёными глазами.
– Саада, ты летаешь где-то, – шепнула Раяна, сидящая рядом, и я вздрогнула.
– Просто устала, – пробормотала я, но знала, что это не так.
Я ждала, когда закончится занятие, и мы с Зурабом, как договорились, пойдем в тот новый парк у ТЦ. Просто погулять как обычные люди.
Я поспешно собрала вещи. У выхода из аудитории, в толпе студентов, меня уже ждала высокая, спортивная фигура. Зураб улыбнулся, увидев меня и эта улыбка была как глоток свежего воздуха после душной аудитории.
– Готова? – спросил он.
– Готова, – ответила я, уже машинально передавая ему свой рюкзак.
Мы вышли из корпуса в теплый майский день. Солнце уже клонилось к закату, но воздух был мягким, пропитанным запахом цветущей сирени. Студенты спешили кто куда – домой, на остановку, в кафе. Мы смешались с потоком, вышли за калитку и направились к фонтану в парке.
В кармане завибрировал телефон.
Не глядя, я отключила вибрацию. Не сейчас. Только не сейчас.
Я рассказывала Зурабу о том, как Раяна вчера умудрилась опоздать на пару и пролезла в аудиторию через окно. Он смеялся громко, искренне, запрокидывая голову, а я смотрела на него иловила мурашки.
Но позвонили снова. И снова. Телефон вибрировал в кармане, как разъяренная пчела, и с каждым толчком ледяная волна страха заливала меня изнутри.
Зураб посмотрел на меня с легким вопросом.
– Может, что-то важное?
– Нет… не думаю, – солгала я, чувствуя, как вся моя радость гаснет, как свеча на ветру.
Мы подошли к фонтану. Вода в нем переливалась в свете фонарей, и брызги казались маленькими алмазами. Я смотрела на них и пыталась удержать в себе то тепло, которое только что было. Но оно уходило. Утекало сквозь пальцы.
И тут я почувствовала… Нет, не увидела, а почувствовала тяжелый, давящий взгляд. Так смотрит хищник из темноты, прежде чем прыгнуть.
По территории парка, вызывая пересвист и недоуменные взгляды, медленно, как королевская яхта, проплыл длинный черный «мерседес». Машина, которая здесь выглядела так же чужеродно, как космический корабль на деревенской улице.
Дверь открылась, и он вышел.
Мурад.
В темно-сером костюме, без пиджака, рубашке с расстегнутыми на две пуговицы. Выглядел так, будто только что сошел со страницы глянцевого журнала, а не приехал в провинциальный университетский дворик. Свежий. Голодный…
Поток студентов замер, раскололся на две части, обтекая его широкой дугой. Послышались шепотки:
«Булатов… Это же Булатов…»
«Что он здесь забыл?»
«Смотри-ка, к Сааде прётся…»
Я стояла, вжавшись в землю, чувствуя, как кровь отливает от лица. Руки похолодели. Ноги стали ватными.
Рядом Зураб насторожился. Его улыбка исчезла. Он не знал Мурада в лицо, но почувствовал то же, что и все – опасность, исходящую от этого человека, и его абсолютную, бесцеремонную уверенность.
Мурад снял очки. Холодный и оценивающий взгляд скользнул по Зурабу, задержался на секунду. Достаточно, чтобы запомнить каждую черточку его лица. Потом перешел на меня. На его губах заиграла легкая, самодовольная улыбка.
– Саада, – произнес он громко. Его голос был бархатным, но под ним чувствовалась сталь. – Я скучал. Три дня без твоих глаз подобны аду.
Он подошел ближе, игнорируя Зураба так, будто того не существовало. Как будто он был пустым местом.
– Только что с самолета, – продолжил он, останавливаясь в шаге от меня. – Не мог не заскочить к тебе первым делом.
Я чувствовала на себе сотни глаз. Взгляды однокурсников были разными: у девушек – это смесь зависти и любопытства, у парней – настороженность и подавленное раздражение. Все знали, кто он. Все понимали, что значит его внимание. И все видели, как я, бледная как полотно, стою рядом с Зурабом.
– Мурад, – выдавила я. – Ты… ты не предупредил.
– А надо было? – он чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то опасное. – Чтобы ты успела спрятать то, что не должна была прятать?
Вс мо маленькое счастье разбилось с тихим, незримым звоном.
– Мне пора, Зураб, – обратилась я к парню.
Он удивленно нахмурился, когда я взяла с его рук свой тяжелый рюкзак. Его добрая улыбка замерла, потом погасла.
– Саада? Что случилось? Я могу проводить тебя до дома…
– Нет! – слово вырвалось слишком громко, почти панически. Я силой заставила себя смягчить тон, натянув жалкую пародию улыбки. – Нет, все в порядке. Это… я потом п-позвоню.
Я видела его растерянный, немного обиженный взгляд. Видела, как он хотел что-то сказать. Как его рука дернулась, но я уже развернулась и почти побежала через площадь подальше от этих двоих.
Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я чувствовала на спине два взгляда: один – растерянный сзади, другой – холодный и неотрывный. Как два клинка, скрестившихся над моей головой.
Но разве Булатов даст мне спокойно уйти? Его машина притормозила в метре от меня.
Он даже загорел слегка. Красивый бронзовый загар, оттеняющий его мощную стать и хищные глаза, в которых был только голод. Только собственничество. Только ярость, замаскированная под спокойствие.
– Кто это был? – спросил он, лениво облокачиваясь о дверцу машины.
– Это… это просто парень с универа. Помог донести книги, они тяжелые, – затараторила я, даже не веря, что эта жалкая ложь может кого-то обмануть.
Мурад медленно достал пачку сигарет. Вытащил одну, прикурил. Движения были расслабленными, но я видела, как напряжены его плечи. Как сжата челюсть.
– С универа, – повторил он без интонации, потом сделал неглубокую затяжку и выдохнул, глядя прямо на меня. – Интересная у тебя учеба, Саада. На площади у фонтана. В романтических сумерках.
Я похолодела.
– Не понимаю, о чем ты…
– Я видел, как ты стояла с ним, – перебил он меня, и его голос зазвучал острее. Мурад сделал шаг ко мне, и я невольно отступила, упершись спиной в холодный бок его машины. – Ты так смотрела на него. Так слушала. Улыбалась. Это было похоже на свидание, Саада. Очень похоже.
– Это не было свиданием! – в голосе задрожали слезы от бессилия и страха. – Мы просто разговаривали!
– Со мной ты так не разговариваешь, – констатировал он, бросив сигарету на асфальт и растоптав ее ботинком. – Со мной ты молчишь или огрызаешься. Но так… – он наклонился ко мне, поставив ладонь на крышу машины над моим плечом, замыкая меня в пространстве между своим телом и металлом. – Так, как с ним, ты на меня никогда не смотрела.
От него пахло табаком, парфюмом и ледяной яростью. Его тело было так близко, что я чувствовала жар, исходящий от него. И этот жар пугал больше, чем холод.
– Я же просил, – хрипло прошептал он. – Не подпускай к себе парней. Ты думала, это были просто слова?
– Он просто хороший человек! – вырвалось у меня.
– Хорошие люди, – произнес Мурад с какой-то странной горечью, – часто ломают себе челюсти, Саада. Или попадают в неприятные истории. Ты хочешь для него такой участи?
В его глазах не было блеска. Только плоская, черная уверенность. Та самая, которую я видела в первый день. Та самая, от которой кровь стыла в жилах.
Я закрыла глаза на миг и прошептала:
– Пожалуйста… Не трогай его…
Мурад молчал, глядя на меня сверху вниз. Потом его рука – та, что лежала на крыше машины, – переместилась. Пальцы коснулись моей щеки, стерли слезу. Почти нежно. Почти ласково. Но это была не нежность. Это была демонстрация власти.
– Тогда запомни раз и навсегда! Твоя улыбка, твой смех, твой взгляд – все это принадлежит мне. Ты выставляешь это напоказ для других, ты подписываешь им приговор. Поняла?
Я не могла говорить. Я лишь кивнула, пока внутри что-то безвозвратно ломалось и гасло.
– Это тебе.
Он протянул мне большую оранжевую коробку со знакомым брендовым логотипом. Коробку, за которой некоторые готовы были ночевать у дверей бутиков.
– Не нужно…
– Бери, – повторил Мурад, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на раздражение. – Я что, зря стоял в очереди на лист ожидания столько месяцев? Зря летел с ней в ручной клади, как с короной?
Он еще раз, долгим, властным взглядом окинул мое лицо, задержался на следах слез. Потом развернулся и сел в машину.
Я стояла на площади, сжимая в руках эту проклятую коробку. Я была похожа на живую рекламу его власти. Подавленную, плачущую, но украшенную дорогой оберткой.
Отказаться было нельзя. Это было бы оскорблением. А оскорблять Булатова не решался никто. Особенно на виду у всего мира.
Он выиграл этот раунд, даже не вступив в бой. Просто появился и моя хрупкая, едва зародившаяся надежда на обычный вечер, на обычную жизнь, рассыпалась в прах под колесами его мерседеса.
А где-то в стороне, у выхода из парка, стоял Зураб. Он видел все, но не окликнул меня. Не побежал за мной. Просто стоял и смотрел.
Глава 6
Я сижу на кухне и смотрю на сумку, которая оказалась в той коробке.
Наша кухня – маленькая, тесная, но уютная. На подоконнике три горшка с геранью, которую бабушка когда-то привезла из города. На столе клеенка с выцветшим узором, которую мы все собираемся заменить, но никак не заменим. И посреди всего этого – оранжевая коробка с черным бантиком.
Я погуглила, дрожащими пальцами, пока мама разворачивала чехол. Цена заставила меня схватиться за стул, чтобы не упасть. Это стоило больше, чем вся наша зарплата за всю жизнь. Больше, чем все наши сбережения. Больше, чем все, что мы когда-либо могли себе позволить.
«Три дня без твоих глаз подобны аду».
Три дня относительной свободы. Три дня, когда я могла после пар гулять с Зурабом, и мы могли говорить десять, пятнадцать, двадцать минут. Смотреть друг на друга. Улыбаться. Дышать.
Он ни разу не прикоснулся ко мне. Не сказал ничего лишнего. Но в его глазах был тот самый теплый, солнечный, человеческий свет. И этот свет согревал меня изнутри, тая лед, который нарастал с каждым днем.
И вот Мурад вернулся.
Мама аккуратно, с благоговением, вынула сумку. Кожа цвета какао пахла роскошью и другим миром. Миром, где нет места нам.
– Боже мой, Саада, – прошептала мама, проводя ладонью по гладкой поверхности. – Это же целое состояние! У Мурада безупречный вкус! И щедрость!
Она смотрит на сумку, а я смотрю на ее лицо. В маминых глазах смесь восторга, страха и какой-то горькой покорности. Она видит в этом подарке не взятку, не цепи. Она видит «обеспеченное будущее», «крепкую руку», «защиту для дочери». Она не видит, как темный внедорожник неделями патрулирует нашу улицу. Не слышала наши телефонные разговоры. Для нее Булатовы – столпы общества. Пусть суровые, пусть со своими правилами, но надежные как скала.
Из комнаты доносится визг – младшие Самира и Сумая никак не поделят планшет. Им семнадцать и двенадцать лет. Дверь на кухню приоткрывается, и в щели показывается Сумая – тоненькая, с двумя косичками, которые мама заплетает ей каждое утро.
– Мам, а можно мы возьмем печенье? – спрашивает она, но ее взгляд падает на сумку. Глаза расширяются. – Ого! Какая красивая! Это тебе, Саада?
– Это… подарок, – отстраненно отвечаю я.
– От ухажера Мурада? – сестра подходит ближе, тянет руку, чтобы потрогать кожу.
Я перехватываю ее ладошку.
– Не надо. Лучше приберитесь с Самирой в комнате.
– Но я хочу посмотреть!
– Сумая, – мама говорит тихо, но в её голосе появляется сталь. – Иди.
Младшая обиженно поджимает губы, но уходит. Дверь закрывается. Мы снова одни.
Вот она – моя семья. Мама, которая пытается выжить. Отец, который молчит и курит слишком много, когда нервничает. Две младшие сестры с единственным братом, которые еще не знают, что их сестра – чужая собственность.
– Мам, это не про вкус. Это метка. Как клеймо на скотине.
Мама вздрагивает, отрывая взгляд от сумки.
– Саада, не говори так! Он проявляет заботу! Такие мужчины… они так выражают свои намерения. Это честь для нашей семьи!
– Честь? – я встаю, мне тесно на этой маленькой кухне. Мне тесно в этой жизни. – Мама, я не знаю, как мне быть…
Слезы непрошено подступают к горлу. Я закрываю глаза, и передо мной возникает лицо Зураба. Его спокойная улыбка, как он слушал, не перебивая, как в его присутствии таял камень у меня в груди.
– А что если я… если я влюблена в другого парня?
Произнести это вслух – все равно что выплюнуть яд. Или выдохнуть последний глоток чистого воздуха.
Мама замирает. Ее лицо становится маской ужаса. Она быстро, почти суеверно, оглядывается, будто стены имеют уши. А они, возможно, и имеют. В доме Булатовых все слышат и знают.
– Что? Что ты сказала? В кого? – ее шепот полон паники.
Смотрю на нее и молчу.
– Саада, ты с ума сошла! Ты знаешь, что это значит? Мурад уже показал, что не потерпит! Он… он может сделать с ним что угодно! И с тобой! И со всеми нами!
– Я знаю! – срываюсь я. – Поэтому я и не знаю, что делать! Он душит меня, мама! Каждый его взгляд, каждый подарок – это удавка на шее! А я… а я просто хочу дышать! Хочу смеяться, когда мне смешно, а не оглядываться по сторонам!
Я подхожу к окну, смотрю на пустынную вечернюю улицу. Где-то там, в темноте, может стоять его машина. Стоять и ждать как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.
– Может… может, ему так и сказать? – говорю я, и голос мой дрожит. – Прямо в лицо? Что я люблю другого. Что его подарки, его внимание мне не нужны. Что он никогда не получит того, чего хочет. Может, тогда он отстанет? Презрительно махнет рукой и пойдет искать себе более покорную куклу?
Мама молча подходит ко мне, обнимает за плечи. Ее руки теплые, но в этом тепле нет спасения. Только жалость.
– Доченька моя глупенькая, – в ее голосе столько боли и мудрости. – Ты не знаешь этих людей. Для них такое слово – не отказ, а вызов. Это объявление войны. Если ты скажешь, что любишь другого… К сожалению, он не отпустит тебя. Он сломает, чтобы стереть его из твоей памяти навсегда. Ты думаешь, Мурад хочет просто женщину? Нет. Он хочет то, что, как он считает, принадлежит ему. А если это «его» смеет любить кого-то еще…
Она не договаривает. Просто качает головой, и в ее глазах читается бездонная жалость и страх. Тот самый страх, который она прятала годами. Тот самый, который я видела в ее взгляде, когда отец приходил злой с работы. Тот самый, который она передала мне по наследству, как единственное приданое.
Я смотрю на сумку, лежащую на столе. Она красива. Безупречна. Холодна. Как его любовь, которая душит.
А я стою на распутье. Один путь – принять шелк и сталь, стать частью его холодного, роскошного мира и похоронить в себе все живое. Другой – сказать правду и развязать бурю, последствия которой я даже не могу представить.
Мама гладит меня по волосам.
– Подумай, дочка. Иногда тихое послушание – это не трусость, а способ выжить.
Я отворачиваюсь от окна. От сумки этой проклятой, от собственного отражения в темном стекле.
– А как жить без любви, мама? – спрашиваю я шепотом.
Она не отвечает.
Потому что ответа нет.
Есть только горы, старые как мир, и правила, высеченные в их камне. Есть только дом, где на кухне пахнет выпечкой и страхом. Есть только две маленькие девочки, которые делят планшет и не знают, что их старшая сестра – разменная монета в чужой игре. И есть черная, всепоглощающая тень Булатова, которая уже накрыла наш дом, наш стол, и вот-вот накроет мое сердце.
Глава 7
Я бегу по коридору университета, безбожно опаздывая на семинар. В руках стопка тетрадок, которые вот-вот выскользнут. Голова гудит от бессонной ночи, от тяжелого разговора с мамой, от давящего веса той сумки, что покоится на моем плече.
Да. Я решила носить ее, потому что она правда очень красивая. Потому что все подумают, что у меня очередная копия – таких сейчас полно. Потому что, если я не буду ее носить, Мурад обидится. А обижать Мурада себе дороже.
Я поворачиваю за угол и врезаюсь во что-то твердое. Бумаги взлетают в воздух белым облаком и медленно опадают на пол, как первый снег.
– Ой, простите! – автоматически бормочу я, уже наклоняясь, чтобы собрать.
– … Саада?
Тот самый голос. Теплый, с легкой хрипотцой. Я замираю на полусогнутых коленях, сердце совершает в груди болезненный кульбит. Медленно поднимаю взгляд.
Зураб.
Он уже наклонился, собирает мои тетради. На его лице неловкая улыбка, но в глазах… в глазах я вижу радость. Искреннюю, неподдельную радость от этой случайной встречи. И тут же тень недоумения, потому что я не улыбаюсь в ответ. Я смотрю на него, как приговоренная.
– Зураб, – выдыхаю я, и имя обжигает губы. – Привет.
– Привет, – он протягивает мне аккуратно сложенные бумаги.
Наши пальцы почти соприкасаются, и я резко отдергиваю руку, будто обожглась. Его улыбка гаснет. Медленно, как свеча на ветру.
– Все в порядке? Ты… выглядишь не очень.
– Все хорошо. Просто спешу, – лгу я, хватая тетради.
Мне нужно бежать. Нужно исчезнуть сейчас же, но ноги будто вросли в пол. Я смотрю доброе, открытое лицо Зураба и вспоминаю лицо Мурада в окне машины. Холодное. Решающее. Беспощадное.
– Я звонил тебе… много раз. И на сообщения ты не отвечаешь…
– Зураб, мне нужно… мне нужно сказать тебе кое-что, – слова вырываются сами, против моей воли. – Мы не можем больше общаться. Видеться тоже.
Он моргает, не понимая. Улыбка исчезает окончательно.
– Что? Почему? Что случилось?
– Просто… нельзя. Пожалуйста, пойми. Это не потому, что я не хочу. Я просто не могу.
– Не можешь? – он отступает на шаг, его брови сдвигаются. Недоумение сменяется холодной, мужской обидой. – Объясни хотя бы почему. Или это какая-то игра?
– Это не игра! – почти кричу я, оглядываясь по сторонам. Коридор пуст, но мне везде чудятся глаза. – Это очень серьёзно. Это ради твоей же безопасности.
– Моей безопасности? – он фыркает, и в его голосе впервые слышится жесткость. – От кого? От того парня на черной машине, что за тобой как тень ходит?
Я молчу. Слова застревают в горле.
Зураб качает головой. В его глазах теперь горит не радость, а что-то оскорбленное, горькое. Он смотрит на меня, и я вижу, как он пытается сложить в голове паззл. Как он вспоминает все наши разговоры, все наши встречи, все мои улыбки и как он приходит к единственному выводу, который может прийти в голову нормальному парню.

