Читать книгу Булатов. Больно любить (Ира Далински) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Булатов. Больно любить
Булатов. Больно любить
Оценить:

4

Полная версия:

Булатов. Больно любить

– Понятно, – говорит он каким-то слишком циничным тоном. – Пока ты кокетничала со мной, смеялась над моими шутками, позволяла мне провожать тебя… за тобой уже ухаживал «такой» человек? – он делает ударение на слове «такой», и оно звучит презрительно. – И кем я был? Запасным вариантом на случай, если с «основным» не сложится? Развлечение?

Его слова бьют по мне, как пощечины. Каждое – точное, ядовитое, справедливое.

– Нет! Зураб, это не так! Ты ничего не понимаешь!

– А что понимать? – он повышает голос, и эхо разносится по пустому коридору. – Вижу красивую, умную девушку. Думаю, вот она, редкость. А оказывается, ты просто играла, пока твой «серьезный» ухажер в отъезде был. И теперь, когда он вернулся, меня в сторону. Так, что ли?

В его глазах стоят боль и разочарование. И я не могу его винить. С его точки зрения, все выглядит именно так. Я не могу рассказать про угрозы. Про подарок, который стоит как несколько квартир. Про то, что Мурад сказал: «Хорошие люди часто ломают себе челюсти». Он не поймет. Он из другого мира. Мира, где люди говорят «нет» и их слушают. Мира, где не нужно бояться за каждый взгляд.

– Просто… пожалуйста, прости меня, – шепчу я, и голос срывается. Слезы давят на глаза, но я не могу позволить им пролиться здесь перед ним.

Я больше не могу этого выносить. Видеть, как свет в его глазах гаснет, сменяясь презрением. Я разворачиваюсь и почти бегу по коридору, оставляя его стоять среди разбросанных, но так и не собранных до конца бумаг.

Запираюсь в женской уборной и даю волю слезам, так и не добравшись до аудитории.

Весь день я как в тумане. Слова про «развлечение» и «запасной вариант» все время звенят в ушах.

Хуже всего то, что часть этого – ужасная правда. Да, я позволила себе эти встречи, зная о Мураде. Позволила, потому что была слабой. Потому что хотела глотка воздуха. Потому что в присутствии Зураба таял камень у меня в груди и теперь он заплатил за этот глоток оскорблением. А что будет дальше?

На лекциях я не слышу ни слова. Смотрю в окно, на серое небо, и думаю о том, как все запуталось. Как я оказалась между двумя мужчинами, один из которых хочет со мной встречаться, а другой – уничтожить все, что мне дорого.

Раяна что-то шепчет мне на ухо, но я не разбираю. Она смотрит на меня с тревогой, но я только качаю головой.

– Потом, – говорю одними губами, и она отстает.

После последней пары я не иду домой. Ноги сами несут меня на стадион. Туда, где мы впервые встретились.

Сердцу не прикажешь.

Я знаю, что не должна, но я иду, потому что не могу иначе. Потому что мне нужно увидеть его. Объяснить снова. Попросить прощения. Сказать, что я не играла. Что он был для меня не развлечением. Что он был… единственным светом за эти темные месяцы. Такой хороший парень разочаруется во всех девушках из-за меня, а я этого не хочу.

Я захожу на трибуну и вижу его.

Зураб сидит на нижней скамейке, один. Смотрит на поле, где тренируется команда. Его профиль четко вырисовывается в свете заходящего солнца. Красивый. Уставший.

Я подхожу медленно. Ноги трясутся.

– Зураб.

Лицо парня меняется, когда он оборачивается. Теперь там раздражение, холод… и презрение.

– Что тебе надо? – жестко спрашивает он.

– Я… я не хотела тебя обидеть. Просто…

– Просто что? – он резко встает. Вижу, что он зол. – Просто решила поиграть со мной? Подержать на крючке? А потом бросить, когда твой «настоящий» мужчина вернулся?

– Нет! Это не так! Я не играла! Клянусь, я была сч…

– Ты знаешь, что о тебе говорят? – перебивает он громче. – Что ты – девушка, которая водит парней за нос. Что ты – как те, кто продаётся за деньги и дорогие подарки. А, еще и за чёрные мерседесы.

Я замираю. Слова бьют по мне, как камни.

– Что ты такое говоришь?

– Ты слышала, – он делает шаг ко мне. – Все уже в курсе, что ты – девушка Булатова. Что ты – его собственность и что ты при этом бегаешь за мной. Так себя ведет только один контингент девушек, Саада. Думаю, мне не нужно озвучивать.

За спиной кто-то ахает. Несколько студентов с футбольной команды стоят у входа на трибуну, и все слышат. Они смотрят на меня с той же самой смесью осуждения и доли любопытства.

– Зураб, пожалуйста, не надо так…

– А что, правда глаза колет? – он усмехается. – Иди к своему Булатову. Он тебе подарки дарит. А я – что? Просто архитектор. У меня нет мерседеса, нет денег. У меня есть только я. А тебе, видимо, этого мало.

Он разворачивается и уходит, ставя точку. А я стою посреди трибуны, и слышу, как студенты за спиной перешептываются.

Я закрываю лицо руками и бегу лишь бы подальше от этих глаз. От этого позора.

Дура, Саада. Не нужно было ходить и унижаться.

Дома я не могу есть. Мама смотрит на меня, но не задает вопросов. Она знает, но молчит. Сумая и Самира, как всегда, дерутся из-за того, кто будет мыть посуду и их крики кажутся мне далекими, как из другого мира.

Ночь проходит в кошмарах. Я ворочаюсь, прислушиваюсь к каждому шороху на улице.

Утром я еле волочусь в университет. После того, что было даже подумывала остаться дома, но у меня незакрытые предметы.

Голова тяжелая, в мыслях бардак. Я захожу в общий чат группы, чтобы проверить, не отменили ли пару и замираю.

Глава 8


Сообщения в чате летят одно за другим, быстрые, обрывочные, полные ужаса и азартного шепота.

«Вы видели?! У старой объездной!»

«Это правда про Зураба, того архитектора?»

«Да, его нашли утром рабочие. Говорят, лицо не узнать…»

«Скорая забрала в реанимацию…»

«Кто мог? Он же тихий был…»

Сообщения плывут перед глазами, сливаясь в одно кровавое пятно. Телефон выскальзывает из пальцев и со звоном падает на пол. Весь мир сужается до экрана, где горят эти слова.

«Его нашли… Избитого…»

Я стою посреди коридора, и мимо меня идут люди. Студенты. Преподаватели. Они не знают. Они не понимают. Они просто проходят мимо, а я стою, и внутри меня все взрывается.

Мурад… Это точно сделал он.

Он знает все, что происходит в этом городе и сделал то, что обещал.

«Хорошие люди часто ломают себе челюсти, Саада.»

Теперь я даже не могу прийти в больницу. Не могу узнать, жив ли Зураб. Потому что следующая расплата будет еще страшнее. Потому что если я подойду к нему, если я покажу, что он мне небезразличен, Мурад сделает с ним что-то еще. Что-то хуже.

Или со мной.

Я, как во сне, наклоняюсь, поднимаю телефон. Руки трясутся так, что я еле попадаю пальцем по экрану. Я выхожу из чата, закрываю приложение, поднимаюсь со своего стула.

Мурад не просто ударил Зураба. Он ударил и по мне через него. Чтобы показать: каждое твое «нет», каждый твой взгляд, брошенный в другую сторону, будет оплачен чужой болью. И счет уже открыт.

Майское солнце бьет в глаза, когда я выхожу из университета, но внутри меня абсолютная, полярная ночь. Страх сменился чем-то другим. Чем-то острым, горячим и ясным. Чистой яростью.

Я не пошла домой. Не могла смотреть маме в глаза и притворяться, что все в порядке.

Я села в первый автобус и поехала в новый деловой район. Туда, где среди стекла и бетона располагался Следственный комитет. Туда, где Мурад Булатов занимает далеко не последнюю должность.

Охранник в строгой форме останавливает меня у турникета.

– К кому? Пропуск есть?

Я смотрю на него и вижу только препятствие.

– К Мураду Булатову. У меня к нему срочное дело.

– У Мурада Имрановича прием по записи. Вы кто?

– Скажите, что Саада. Он примет.

Что-то в моем тоне, и в этом пылающем изнутри взгляде заставляет его насторожиться. Охранник что-то бормочет в трубку внутренней связи, слушает. Его взгляд на мне меняется – из пренебрежительного становится настороженным.

– Проходите. Третий этаж. Кабинет 312. Лифт справа.

Я прохожу через турникет.

Третий этаж. Тишина, нарушаемая только мерным гулом кондиционеров и приглушенными голосами из-за дверей. Дорогой ковер глушит шаги. Я иду по коридору, читая таблички. Здесь пахнет властью. Тем особым запахом, который я уже научилась узнавать – запах кожи, дерева и дорогого парфюма. Запах людей, которые никогда не сомневаются.

Я не стучусь в тяжелую дверь, а сразу берусь за холодную ручку, нажимаю и вхожу.

Кабинет огромен. За массивным столом из темного дерева сидят трое мужчин в форменных костюмах. И Мурад. Он стоит спиной к двери, что-то объясняя, водя указкой по большой карте на стене.

Все оборачиваются на скрип двери. На мгновение воцарилась тишина.

Мурад медленно поворачивается. Увидев меня, он не меняется в лице – ему уже доложили о моем визите. Только брови чуть приподнимаются. В его темных, всевидящих глазах мелькает не удивление, а холодное, аналитическое любопытство, как будто он изучает неожиданный, но предсказуемый результат своего эксперимента.

– Мурад Имранович… – за своей спиной я слышу испуганный голос женщины, которая подбежала к двери. Должно быть, помощница.

Он едва заметно махнул рукой, не отрывая от меня взгляда.

– Выйдите все.

Мужчины, бросая на меня недоуменные, испытующие взгляды, молча собирают бумаги, планшеты. Мне даже показалось, что один из них, молодой, смотрит на меня с сочувствием. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком.

Мы остаемся одни в этой стерильной, роскошной клетке.

– Саада, – произносит он спокойно. Подходит к своему столу, опирается о него ладонями. – Каким ветром? И в таком… виде? – его взгляд скользит по моим растрепанным от ветра волосам, по помятой рубашке.

Я делаю шаг вперед.

– Что ты натворил?

Мурад усмехается беззвучно. Берет со стола серебряную зажигалку, вертит ее в пальцах. Движения ленивые, расслабленные, как у человека, которого невозможно застать врасплох.

– Говори понятнее. Я много чего творю. Рабочий день все-таки. – его тон страшно снисходителен.

– Зураба, – едва произношу я. – Его нашли сегодня утром избитого. Он в реанимации. Ты это сделал, я знаю!

Он перестает вертеть зажигалку. Кладет ее на стол с тихим, металлическим стуком. Потом медленно поднимает на меня глаза.

Там появляется что-то другое. Глухое, нарастающее раздражение. Как у человека, которого отвлекли от важного дела назойливой мухой.

– Ты, – начинает он тихо, но каждый слог отчеканен, как пуля, – заходишь ко мне в кабинет. В государственное учреждение. Срываешь мою работу и обвиняешь меня в том, что какой-то… – он делает паузу, подбирая слово, – …индивидуум получил по заслугам?

Он отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Неспеша. Уверенно.

– Я тебя предупреждал, Саада. Говорил по-хорошему. Объяснял правила. Ты решила проверить их на прочность?

– Он ничего мне не сделал! – мой голос звучит громче, эхом отдаваясь в пустом кабинете. – Мы просто разговаривали! Ты ненормальный!

Его раздражение, сдерживаемое до этого, лопается.

Резко, одним движением, он закрывает расстояние между нами и хватает меня пятерней за щеки. Его пальцы впиваются в кожу с такой силой, что боль пронзает челюсть.

– Ненормальный? – шипит он так близко, что я вижу мельчайшие прожилки в его карих глазах, тонкие морщинки гнева вокруг них. – Я ограждаю тебя от грязи этого мира! Делаю тебя неприкосновенной! А ты идЕшь и пачкаешься об первого встречного! Ты выставляешь свои чувства, как дешевую безделушку!

Мурад отшатывается, проводит рукой по лицу, пытаясь взять себя в руки, но ярость, черная и густая, уже вырвалась наружу.

– Ты думаешь, я не видел, как ты на него смотрела? – его голос срывается, становясь низким, хриплым. Он бьет кулаком по поверхности окна, и тот дребезжит, угрожающе звеня. – Такого света я от тебя никогда не видел! Никогда!

В этом крике, в этой вспышке, вдруг прорывается не только злоба. Прорывается что-то дикое, исковерканное, почти животное. Боль. Немыслимая, извращенная ревность, вывернутая наизнанку.

Он тяжело дышит, смотря на меня горящим, безумным взглядом.

– И за этот свет, Саада, он и поплатился. Запомни: это не я его избил. Это ты своим непослушанием, своей глупой, девичьей улыбкой. Каждый раз, когда ты посмеешь забыться, пострадает кто-то рядом. Поняла? Ты – мое проклятие для любого, кто осмелится к тебе приблизиться.

Я стою, не шелохнувшись. Его слова падают на меня, но не пробивают ледяной панцирь, в который я заковалась. Они лишь подтверждают то, что я уже знаю.

– Если Зураб не выживет…

Мурад резко обрывает меня сухим, безрадостным смехом.

– Ты будешь моей женой, Саада. И будет лучше для всех, если ты быстро примешь правила. Потому что следующего, кто попытается украсть твой взгляд, я не просто изобью. Я сотру с лица земли. И ты будешь смотреть, как это происходит.

Его слова добили меня. Добили то последнее, что еще теплилось внутри – надежду, что где-то есть выход, что можно договориться, откупиться, убежать.

И из этой мертвой точки, из этого ледяного пепла, поднялось что-то новое. Такое полное и бездонное отчаяние, что ему уже нечего было терять. Оно сожгло все остатки осторожности, все инстинкты самосохранения.

– Женой? – я нервно засмеялась. – Ты с ума сошел, Булатов. Я никогда не буду твоей женой.

Его спокойная, восстановленная после вспышки маска дала трещину. В глазах промелькнуло недоумение, будто дорогой механизм вдруг дал сбой.

– Я не люблю тебя, – продолжила я, и каждое слово было как выстрел. – Мне противна твоя «забота». Меня тошнит от твоего внимания. Ты – моя тюрьма и я не хочу в ней жить.

– Саада, замолчи, – прозвучало тихое предупреждение. Но в нем уже не было прежней всесокрушающей уверенности. Была настороженность, как у зверя, почуявшего незнакомый, опасный запах.

Я не могла остановиться. Это был мой последний выдох.

– Зураб просто помог! Но я его полюбила… – я сделала паузу, вкладывая в следующую фразу всю силу своей лжи, своей надежды, своей последней атаки. – Ты никогда не получишь того, чего хочешь. Потому что мое сердце, моя душа – они уже принадлежат другому.

Я надеялась, что, если он поймет – Саада недостижима, она любит другого, она никогда не будет его – он отступит. Презрительно махнет рукой и выбросит сломанную игрушку, которая не стоит таких хлопот.

По скулам Мурада поползли красные пятна. Пальцы сжались в кулаки так, что раздался хруст. В глазах не осталось ничего человеческого. Только черная, кипящая пустота ярости, такой всепоглощающей, что, казалось, воздух вокруг него загустел и затрепетал.

Он издал какой-то странный, сдавленный звук, похожий на рычание загнанного в угол зверя, и шагнул ко мне. Порывистый, неконтролируемый бросок.

– Другого? – он схватил меня за плечи, встряхнул так, что голова откинулась назад. – Ты смеешь говорить мне это в лицо? Любишь другого? Хорошо. Прекрасно. Пусть он приходит за тобой. Я накормлю его же собственной кровью, а тебя…

Он притянул меня так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. Его взгляд был безумен, горячее дыхание обжигало лицо. В глазах Мурада та самая черная бездна, о которой все шептались.

Я потревожила ее демонов.

– …тебя я сделаю такой, что ты забудешь, что когда-то смела думать о ком-то, кроме меня. Ты будешь молиться, чтобы тот, другой, никогда не нашелся, потому что, если он появится, я уничтожу его на твоих глазах. Медленно. А ты будешь жить с этим. Вместе со мной. Теперь я не просто хочу тебя. Теперь я должен стереть егоиз твоей памяти. И я это сделаю.

– Я тебя ненавижу, – говорю спокойно, вглядываясь в его лицо.

– Зато я люблю.

Мурад хватает меня за талию, поднимает, как куклу, и сажает на край своего массивного рабочего стола.

Я вскрикиваю от неожиданности, пытаюсь соскользнуть, но его тело уже вплотную прижимается ко мне, зажимая между собой и столом. Он раздвигает мои колени и встает между ними, лишая всякой опоры, всякой возможности оттолкнуть его.

Большие ладони больно сжимают мои бедра через ткань юбки, которая неприлично задралась. Но он поднимает её еще выше, обнажает мои ноги


почти полностью. Хватает по обе стороны, вжимается так, что я… чувствую его… возбуждение.

– Хочу тебя на этом столе.

Булатов целует меня. Прямо в губы.

Глава 9


Целует. Совершенно забыв обо всех правилах и запретах.

Жёстко. Безжалостно.

Как будто насмехается надо мной, говоря: «Ты все равно моя. Я могу делать с тобой все, что захочу».

Это неправильно. Это большой позор, потому что в нашем обществе нельзя не то что целоваться – даже касаться друг друга. А Булатов перешел все грани. Разрушил все стены. Растоптал все правила, которые, как я думала, защищают меня.

Жадно берёт мои губы. Вгрызается в них, как будто хочет выпить само мое дыхание, вырвать с корнем имя другого, которое только что звучало здесь. Против воли чувствую вкус табака, кофе и вкус чего-то тёмного и опасного, что живёт в нём.

Я пытаюсь отстраниться, вырываюсь, но его рука сжимает мои волосы на затылке железной хваткой, приковывая к нему. Пальцы впиваются в кожу головы, и от этого по всему телу проходит острый разряд боли. Другой рукой Мурад продолжает держать мое бедро, оставляя метки и я уже знаю, что там появятся синяки.

Всё во мне кричит. Гнев, отвращение, животный страх. Но под слоями ненависти и ужаса необъяснимо пробегает ток такой острый, запретный, и пугающий. От его абсолютной, дикой власти. От этой грубой силы, которая не оставляет выбора. От того, как его тело, твердое и напряженное, прижимается к моему, стирая все границы допустимого. Чувствую мускулы его груди, каждый удар черного сердца.

Я толкаю мужчину снова, поцелуй разрывается влажным, сочным звуком. Успеваю сделать один большой вдох, обжигающий легкие, как Мурад опять набрасывается на меня.

– Мгф!

Мычу ему в губы, зажимаю зубы, не пуская его дальше. Руки упираются в его твердые плечи, но у меня не получается освободиться. Он сильнее. А моя юбка…боже… она болтается где-то на поясе, и он видит мое простое черное белье! Самый невзрачный бесшовный комплект под стать бедной студентке.

Мурад вдруг сам отрывается от моих губ. Горячим дыханием скользит по моей щеке, обжигает, оставляет влажный след. Целует её. Дразняще спускается к шее, присасывает кожу в самом уязвимом месте, делая мне больно и заставляя кричать.

– МУРАД!

Теперь, когда он не целует мои губы, я могу говорить. И колотить его кулаками со всей дури! Я бью по плечам, по чему попало, но удары словно обрушиваются на каменную глыбу. Он даже не вздрагивает. Только глубже вжимается между моих бедер, и сквозь слои ткани я чувствую всю силу его возбуждения. Жёсткого, требовательного, огромного. Это не оставляет сомнений. Это делает угрозу осязаемой, физической, неминуемой.

Он отрывается, прижимается своим лбом к моему. Мы оба тяжело дышим. Его дыхание обжигает мои губы, и я чувствую запах табака, смешанный с чем-то его запах. Запах, который я ненавижу. Запах, который я уже научилась узнавать.

– Ты моя, Саада, – говорит он хрипло. – Вся до последней мысли, до последнего вздоха. И я доберусь до каждой частички тебя.

В глазах Мурада я вижу, что это не просто слова. Это обет, от которого нет спасения.

– Поэтому можешь кричать хоть на весь этаж. Пусть все знают, чья ты.

– Перестань! – бью я, уже не крича, а именно рыча от бессильной ярости. Мои пальцы впиваются в дорогую ткань его пиджака, пытаясь оторвать, разорвать, уничтожить хоть что-то.

На его шее вздулась вена. Он ловит мои запястья одной рукой, с легкостью, унизительной в своей простоте, и прижимает их к столу за моей спиной. Мое тело чисто физиологически выгибается в пояснице в такой позе. Грудь вперед. Бедра вперед. Все – ему навстречу.

– Не-ет, сладкая. Не перестану.

Приторно тянет он, свободной рукой скользя по моему оголенному бедру. Медленно, почти нежно, контрастируя с железной хваткой на моих запястьях. Пальцы проводят по коже выше края белья, там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Все мое тело сжимается в спазме от этого прикосновения: смеси отвращения и какого-то животного, предательского трепета.

– Ты борешься со мной, но твоя кожа горит от удовольствия. Твое сердце бьется так, что я слышу его. Это не только ненависть, Саада. Это тоже я.

– Это страх! – выдыхаю я, отворачиваясь, но он ловит мой подбородок и заставляет смотреть на себя.

– Страх, ненависть, желание… – Мурад произносит задумчиво, как будто перечисляя ингредиенты. – Всё сгодится. Всё станет частью того, что будет между нами. Я смешаю всё это в тебе, и ты уже не отделишь одно от другого.

Он отпускает мои запястья. Но не потому, что я вырвалась. Потому что онрешил позволить. Я мгновенно отдергиваю руки, они горят от боли и унижения. Мурад отступает на полшага, все еще зажимая меня между собой и столом. Его взгляд с непозволительной наглостью скользит по моему телу. По скомканной блузке, по черному атласу трусов, которое теперь кажется мне самым постыдным предметом в мире.

– Сегодня я только помечу тебя, – говорит он, и в его голосе звучит ледяное удовлетворение охотника. – Оставлю на тебе следы, которые ты не сможешь скрыть. Чтобы ты смотрела на них и помнила.

Он снова наклоняется, но уже не к губам, а к моим голым бедрам и… горячие губы прижимаются к тому месту, где начинается кружево белья.

Господи…

Я замираю. Дыхание перехватывает, когда он нежно, так нежно, целует внутреннюю часть бедра. Медленно. Долго. До дрожи по всему телу.

Борьба уходит, сменяясь леденящим, парализующим осознанием: Булатов не шутит. Он сделает именно так, как говорит. Он превратит мое тело в карту своей власти. И у меня нет сил его остановить.

В животе что-то закручивается, но я не позволяю этим порочным ощущениям продвинуться дальше.

Слезы прорываются и катятся по щекам. От бессилия. От стыда. От предчувствия той тюрьмы, в которую он превращает мою жизнь.

Он слышит мои тихие всхлипы и поднимает голову. В глазах Мурада на мгновение мелькает что-то сложное. Не жалость. Скорее… глубокое, мрачное удовлетворение.

Мужские ладони обхватывают мое лицо, притягивают к себе для последнего, медленного и пьянящего поцелуя. Удивительно, как его губы мягкие, не смотря на всю жесткость. Когда Мурад отстраняется, я вижу на его щеке свою размазанную помаду. След борьбы.

– А теперь иди домой. И помни: если я увижу, что ты снова смотришь на кого-то так, как смотрела на него…

Я знаю. Будет больно. И другому, и мне.

Сползаю со стола. Не чувствую ног, руки дрожат. Я пытаюсь привести себя в порядок: дернуть юбку, поправить блузку, стереть с лица следы слез. чувствую его взгляд на себе. Чувствую его запах на своей коже, который так глубоко въелся.

Я выхожу из кабинета, не оборачиваясь. Коридор пуст. Слава богу. Я иду к лифту, и каждый шаг отдается в моем теле болью и стыдом.

В лифте я смотрю на темное пятно на шее – засос, который он оставил. Клеймо собственности.

Глава 10


После моего визита к Мураду прошла целая неделя тишины.

Он не доставал звонками, его машины не было у остановки, ни в нашем районе. Он больше не появлялся нигде.

Я не знала, что было хуже: когда он звонил каждый день или когда он исчез. Первые два дня я вздрагивала от каждого звука мотора на улице, потом начала расслабляться.

Его тень, давившая на меня месяцами, вдруг исчезла. Я позволила себе гулять с подругами после занятий, даже сходила на шоппинг с Самирой и случайно узнала в какой больнице Зураб.

Наша соседка, этажом ниже, работает мед.сестрой в городской больнице. Она заходила к нам с лепешками, которые раздавала в качестве садаки (милостыня, которую мусульмане выплачивают друг-другу практически каждую неделю, особенно в вечер четверга). Вот она и завела с мамой этот разговор про нового паицента.

– … на прошлой неделе такого парня привезли. Молодой. Я видела его, когда везли в реанимацию. Лицо – сплошное месиво. Еле с того света врачи вернули.

Мама ахала и качала головой, причитая, какая сегодня неосторожная молодежь. Я вслушивалась в разговор из кухни, отламывая ту самую лепешку.

– Сейчас перевели в обычную палату. Жить будет. Но лицо… Челюсть сломана в двух местах. Скула раздроблена. В общем, ему повезло, что вообще выжил.

Повезло.

Мурад чуть не убил человека из-за меня. Сказал, что я выставляю свои чувства, как дешевую безделушку. Наверняка он узнал о том разговоре на стадионе. Наверняка ему доложили, как я пыталась смягчить углы и как меня культурно обозвали «шлюхой».

…

Ярмарка вакансий в университете стала для меня последним бастионом нормальности. Местом, где меня оценивали не как «ту, которую выбрал Булатов», а как Сааду Ибрагимову, студентку, идущую на красный диплом.

bannerbanner