Ёськин самовар

— Здрясте! А ничего, что это мои?! — возмутилась Галина Николаевна, делано строго. Но было ясно, что обижается она понарошку. — Ешь, Осип. Они ужасно вкусные! Язык проглотить можно.

Иосиф осторожно взял одну грушу, долго крутил ее в руках, прежде чем найти на кожице небольшое зеленоватое пятно — единственное, где не было характерных темных прожилок, похожих на гниль.

— А как сорт называется? — поинтересовался он, с любопытством взглянув на продавщицу.

— «Дикарка», — ответила Галина Николаевна. — У нас за домом таких тьма тьмущая растет. Но ты попробуй — с виду она неказиста, а вкус… как у меда с легкой кислинкой.

— Раньше они полностью зелененькие с розовыми боками были… — сокрушалась Галина Николаевна, глядя на груши, будто на своих детей. — А теперь вот, смотри — вся кожура в пятнах.

Она вздохнула, отложила одну сторону и добавила, понизив голос:

— Это все из-за дыма, из-за заводских выбросов. Ты заметил, какое небо над Криволучьем? Фиолетово-оранжевое! Прямо как будто закат, а ведь сейчас день. А там, между прочим, металлургический завод…

Она вдруг замолчала, прищурившись и глядя куда-то вверх — будто пыталась сквозь серое, затянутое дымкой небо разглядеть хоть клочок прежнего, чистого. А потом, словно спохватившись, резко принялась смахивать груши с прилавка в алюминиевое ведро, не разбирая, спелые или нет.

Иосиф и тетя Мотя невольно посмотрели по сторонам. С чего бы вдруг такая поспешность?

— Что за шухер? — шепнула тетя Мотя, чуть наклоняясь к подруге. — Никак милицейский патруль, что ли, заприметила?

Галина Николаевна будто не услышала — продолжала пересыпать груши в ведро, упрямо глядя вниз, точно и вправду что-то рассматривала среди фруктов.

— Ну что, Осип, — словно для отвода глаз, спешно заговорила Галина Николаевна, — как у тебя с работой?

— Пока только медкомиссию прохожу, — ответил он. — Жду документы из Казахстана, без них оформить не могут.

— Главное, что крыша над головой есть и теплая постель под боком, — кивнула она с участием. — Остальное приложится.

Потом вдруг мягко сунула ему в руки ведро с грушами.

— Держи. Погрызешь на ночь… Они страшные с виду, зато сладкие, как детство.

Схватив из-под прилавка небольшой узелок, Галина Николаевна ловко сунула его себе под короткую, широкую куртку на меху.

— У киоска на входе — подозрительный тип, — прошептала она, будто пряча не только узелок, но и свои мысли. — Который день нас тут пасет.

Подхватив подругу под руку, она энергично подтолкнула ее вперед, и уже через мгновение обе женщины, увлекая за собой Иосифа, поспешно направились к противоположному выходу с базарчика.

Иосиф все же обернулся. У газетного киоска стоял мужчина в сером, давно немодном пальто с засаленными воротниками и ярко-синим шарфом, как пятно среди осенней серости. Его руки были глубоко засунуты в карманы, а взгляд — внимательный, цепкий, будто выискивал не покупку, а ошибку. Скуластое лицо без эмоций, словно маска. Иосифу показалось, что глаза у него холодные, как у рыб, — не смотрят, а просвечивают.

Парнишка быстро отвернулся и прибавил шагу. Что бы ни творилось — это не его дело. Или пока не его…

Прививка совести

Надежда вернулась в тот день с работы очень поздно. Хотя это было скорее правилом, чем исключением. Единственному фельдшеру на весь совхоз “Пролетарский” с четырьмя отделениями, раскиданными по бескрайней степи, порой казалось, что она и вовсе не снимает с себя ни халата, ни белого колпака. А стетоскоп, висевший на шее, будто прирос — как амулет, как личный знак ее вечного дежурства. Работы хватало на троих, а успевать приходилось одной.

Она вошла в дом, не включая свет. Лишь полоска вечернего морозного неба, пробиваясь сквозь стекло, серебрила край стола и табурета — единственных свидетелей ее молчаливого возвращения.