Ёськин самовар

— Ой, гляньте бабоньки, кто к нам пожаловал!.. Осип! Мой казахстанский орел!

Галина Николаевна остановилась в шаге от скамейки, прищурилась и, уперев руки в бока, пробормотала, будто обращаясь к небу:

— Ну и дела… Сколько лет на базаре воюем, а тут выясняется — родня почти…

— А чего ж ты молчала, старая заноза? — отозвалась тетя Мотя, уже оправившись от внезапного волнения. — Я ж тебя каждый раз с яиц на творог переключала, думала, у нас и так взаимопонимание имеется!

— Ага, понимание! Ты ж мне за укроп дважды сдачи не дала! — не осталась в долгу Галина Николаевна, но в ее голосе уже не было язвительности, только игра, старая и привычная, как перетертая колода карт.

Между ними, чуть растерянно, стоял Иосиф — плечистый, с авоськой, фотоаппаратом на ремешке и все тем же взглядом слегка удивленного, но терпеливого наблюдателя. Он не знал, смеяться ему или вмешаться, но вдруг понял, что сейчас происходит нечто важное.

— Вот ведь… — сказала Мотя, кивнув в его сторону. — Родился черт знает где — за пять тысяч верст, а возьми и нас, двух старых кляч, свел! Не иначе как по судьбе.

Галина Николаевна хмыкнула:

— Герой. Мост на двух ногах. Соединил явное с невозможным.

— Что, поэтом заделалась? — прищурилась тетя Мотя, но без злобы. — Дай лучше руку, будем знакомы по-настоящему.

— Галя.

— Мотя. Только ты мне с этой "Матреной" не лезь — от этого имени у меня ощущение, будто я бабка из церковной лавки. Договорились?

— А для него кто? — Галина кивнула на Иосифа.

— А для него я, можно сказать, бабушка. Не по крови, конечно, но по жизни — считай, родная.

— А я тогда буду ему крестной. Мы ж с ним на перекрестке Глинки познакомились!

Иосиф не удержался от улыбки.

— Ну что ж мы тут стоим? — спохватилась тетя Мотя, хлопнув себя в подол. — Гость в доме! Айда, стол накрывать. Я, как чувствовала, водочку прикупила.

— Да брось ты, партизанка, — рассмеялась та, что с розовым зонтом. — Мы ж все свои, знаем: сама гонишь, и гонишь не хуже заводской.

— У меня к ней, кстати, отличные грузди, — тут же подключилась соседка в в поношенной куртке, — соленые, хрустящие. Щас принесу.

— А я пирожки! — подала голос первая. — С утра напекла, как на праздник.

Иосиф слушал их с улыбкой, ощущая себя в каком-то особом бабушкином кулинарном заговоре, где уже давно все знают друг о друге, но делают вид, будто открываются впервые.

Тетя Мотя занимала одну из трех комнат на втором этаже типового трехэтажного дома. Комната у нее была светлая, хоть и тесноватая, с огромным подоконником, заставленным цветами. В соседях — мать-одиночка с угловатым подростком лет четырнадцати, вечно гремящим магнитофоном и спорящим с миром. А третья комната принадлежала женщине, что в поношенной куртке. У нее оказалось непривычное для Иосифа имя — Груша.

— За что ж вас так назвали? — не удержался он, спросив как бы между прочим.

— Это по-простецки, — отмахнулась она, — по метрике так я Агриппина.

— Знаешь загадку? — вмешалась тетя Мотя, раздвигая разболтанный стол, за которым явно не одно поколение жильцов делило жизнь и хлеб. — Висит груша — нельзя скушать.

— Лампочка, — улыбнулся он. — В первом классе слышал.

— А вот и нет, — прыснула тетя Мотя. — Это Агриппина, дура, повесилась…

Смеялись все, кроме самой Груши. Та только покачала головой и пробурчала:

— Мотя, ну опять ты за свое. Договоришься у меня… Отравлю грибами.

Коммуналка снова залилась смехом.

— Слышь, Осип, — обернулась тетя Мотя к Иосифу, — ты не бойся, у нас тут и шутки, и грибы — все с душой.

Чуть позже они уже сидели за столом. В комнате стоял густой запах жареного лука, солений и свежеиспеченных пирожков, которые одна из соседок притащила в глубокой миске, прикрытой кухонным полотенцем. На подоконнике, рядом с астрами, стояла открытая банка с маринованными грибами — аромат уксуса едва уловимо щекотал нос. Из приоткрытого окна доносились звуки двора: щелканье мяча о стену, чей-то прерывистый смех, далекий крик «Маша, домой!», и теплый, чуть уставший ветер шевелил тюль, заставляя ее мягко колыхаться.

Бутыль с самогоном стояла посреди стола, словно почетный гость — пузатая, с толстым горлышком, из стекла, отливавшего зеленовато-серыми тенями. Внутри плескалась мутноватая жидкость — как будто дышала собственным, тяжелым духом. От нее тянуло хлебным теплом и крепостью, от которой перехватывало горло. Это угощение тетя Мотя наливала щедро — с уставшей, но точной уверенностью знатока. Как будто знала: без этого — не разговор.

Иосиф, обмахиваясь газетой от духоты в комнате, невзначай спросил хозяйку:

— А у вас что, огород есть?

— С чего бы? — удивилась та. — Разве что подоконник вон уставлен цветами.

— Так вы же с Галиной Николаевной из-за укропа ругаетесь?

— Ай да, малой! — рассмеялась она, покачав головой. — Внимательный! Неа, это чистой воды конспирация! Нарву на газоне травы, пару веток с деревьев — и готов тебе "набор для засола". Стою, машу этой зеленью, как приманкой, народ зазываю. А уж потом — хоп, из-под прилавка колбаска, конфеты. Все из Москвы. Тащу, как муравей, по чуть-чуть.

Она заговорщицки понизила голос:

— А Галочка у нас, выходит, фарцовщица по части одежды: джинсы, костюмы, сапоги — вся заграница, чешские фирмы!

Мотя кивнула, словно подводя итог:

— Может, и тебе чего подберем, чтоб не ходил, как сирота казанская. Крутимся, как можем. — Тут она вздохнула и тяжело опустила глаза. — На одну заводскую пенсию не проживешь. Приходится вот таким Макаром дыры латать.

***

В какой-то момент раздался звонок в дверь. Тетя Мотя пошла открывать. Вернулась в комнату, весело крутя над головой фартук:

— На танцы пригласили!

— Да кому ты, старая, сдалась?! — прогорланила Груша на весь дом. — Поди, Ефим с кладбища по твою душу пришел!

— Говорю же, на танцы. Но не меня, а Осипа! — небрежно бросила она передник в сторону соседки. — Наши дворовые стрекозы долго в невестах не засиживаются. Острый нюх у них. Враз новенького учуяли.

— Пойдешь? — повернулась она к Иосифу. Парень покраснел — то ли от смущения, то ли от самогона.

— Конечно же пойдет! — отрезала за него Галина Николаевна. — Годы молодые, пусть гуляет. Ему скоро в сапогах маршировать — не до веселья будет.

— А кстати, про обувь, — всплеснула руками тетя Мотя. — Галка, у тебя, поди, найдутся для Осипа какие-нибудь приличные кроссовки. Негоже парню перед городскими невестами в сандалиях щеголять.

— Да у тебя, небось, и самой что в закромах завалялось, — съехидничала Груша.

— Боюсь, не по размеру будут. Ну-ка, какой носишь? — повернулась к Иосифу.

— Сороковой, — немного неуверенно ответил он.

— Посмотрим, подберем что-нибудь. А ты, подруженька, — кивнула она Гале, — сбегай за джинсами. Не обеднеем. Пусть уж невесты глядят, кто к нам во двор приехал!

Тетя Мотя подошла и постучала в дверь соседней комнаты — той самой, где жила мать-одиночка с сыном. Эти жильцы за весь день ни разу не показались на глаза, в гулянье не участвовали.

— Дикари, — сдержанно, почти шепотом, пояснила Иосифу Груша. — Что мать, что ее оболтус, Сашка. Боятся даже на общей кухне варить. Купили керогаз в комнату и шифруются. Оно нам надо — что там завидовать их баланде?

— Нинка! — громко окликнула тетя Мотя, стуча кулаком в дверь, стараясь перекричать музыку, льющуюся из магнитофона. — Пусть мой Оська сейчас помоется. Знаю, что сегодня твоя очередь. Давай поменяемся, ладно?

Не дожидаясь ответа, тетя Мотя бодро проследовала в ванную, и вскоре оттуда послышался шум набирающейся воды.

В эту же минуту Груша шмыгнула в свою комнатушку, и почти сразу вернулась с полотенцем в руках.

— Я шмотками не барыжу, — пробурчала она Иосифу полушепотом. — Но махровку могу подарить.

— Вот и ладненько, — кивнула тетя Мотя, выглядывая из ванной с довольным видом. — С миру по нитке — голому рубаха.

— А куда это они собрались? В комбайновый, иль в наш, штамповский? — вслух поинтересовалась Груша, не сводя взгляда с Иосифа, словно прикидывая, как он будет смотреться под вечерним светом клубных лампочек.

— Конечно же в наш, заводской, — отозвалась тетя Мотя, будто вопрос был праздным и даже обидным. — Чего это по чужим клубам шастать? У нас и музыка, и девки — все свое.

— Так ДК Комбайнового ближе, — не унималась соседка. — И зал там побольше, и освещение новое поставили…

— Да угомонись ты, прошу тебя, — отмахнулась Мотя. — Ноги молодые, не сотрутся. А дух у нас лучше — свой.

— И девчата, между прочим, тоже у нас огонь, — добавила вернувшаяся Галина Николаевна, и с этими словами подмигнула Иосифу. Протянула ему завернутый в газету кулек. — Примерь!

Парень засмущался еще больше, но уголки его губ уже начинали выдавать внутреннюю улыбку: все шло куда веселее, чем он ожидал этим утром…

Когда он вышел из дома, на той же скамейке у подъезда, где пару часов назад его встречали три пожилые женщины в белых платочках, теперь сидели три девочки-подростка — словно будущее сменило прошлое на посту.

Одна — темноглазая, с заплетенными в две тугие косички волосами, в алом ситцевом платьице с белым воротничком, неотрывно вертела в руках зеркальце и подкрашивала губы.

Вторая — повыше ростом, в платье с мелким цветочным рисунком, по-взрослому накрашена тушью, при этом то и дело поглядывала на Иосифа с вызывающей улыбкой.

Третья — с самыми длинными ногами, сидела боком, постукивая каблуком по асфальту, и грызла семечки, лениво сплевывая шелуху прямо под скамейку, где уже собиралась целая россыпь тонких серых лепестков.

— Танька, Маринка, Сонька. Чтоб вернули мне его в целости и сохранности! — донесся со второго этажа голос тети Моти. Она каким-то чудом умудрилась просунуть голову в форточку и теперь глядела вниз с таким видом, словно лично провожала сына в дальний поход.

Одна из девчонок, та, что с вызывающей улыбкой, задрав голову, весело отозвалась:

— А если вернем с прицепом?

— С каким еще прицепом?! — не поняла Мотя.

— С кольцом на пальце! — засмеялась она, лукаво стрельнув глазами в сторону Иосифа.

Парень густо покраснел. Местные девчата оказались бойкими, без стеснения. Но в их поведении не чувствовалось ни грубости, ни насмешки — просто открытая натура, какая бывает у детей рабочих окраин. Простые, как хлеб, и прямые, как рельсы…

Дом культуры самоварного завода, гордо носивший имя «Серп и Молот», возвышался на углу квартала. Спроектированный в стиле конструктивизма, он выглядел строго и внушительно — будто бы собрались архитекторы того времени изобразить силу индустриальной страны не только в металле и станках, но и в камне, стекле и железобетоне.

Серое двухэтажное здание с плавно закругленным фасадом, на острие пересечения улиц Чапаева и Плеханова, напоминало корабль. Четырехэтажные пристройки по бокам придавали силуэту величественность. Главный вход располагался прямо на углу, словно приглашая сразу со всех сторон. Небольшая колонная ниша вела в просторный вестибюль, залитый мягким дневным светом, который проникал сюда сквозь высокие окна даже в пасмурную погоду.

— Купишь нам билеты? — спросила Марина, та самая, что с вызывающей улыбкой и глазами, подведенными тушью по-взрослому.

— Конечно, — Иосиф поспешно полез в карман за деньгами. Но в тот же момент девочка протянула ему рубль.

— Так я же сказал, что заплачу за вас, — удивился он.

— У нас деньги есть, — быстро ответила Валя. — Только по возрасту нас не пропустят. Танцы с восемнадцати. Тебе поверят — ты старше выглядишь.

На часах было чуть за десять сентябрьского вечера. Лето отступало неохотно, словно не хотело покидать город. Воздух еще держался теплым, но в нем уже чувствовалась прохладная примесь. Асфальт под ногами отдавал тепло за день, и платьица девочек колыхались от легкого ветра, а под уличным фонарем цветочные узоры на ситце казались живыми, как в калейдоскопе.

Билеты Иосиф купил без проблем: строгая тетенька в кассе лишь мельком взглянула на него — плечистый, загорелый, с серьезным лицом — и шлепнула четыре тоненьких билета на стол. Никто не стал вглядываться в девочек. На проходе в клуб коротко кивнул вахтер, пропуская вперед.

Внутри уже звучала музыка — по залу раскатывался «Розовый вечер» Александра Барыкина, а потом заиграл ВИА «Самоцветы» — девочки сразу оживились. Мигающие цветные лампочки сверкали под потолком, отбрасывая разноцветные пятна на лица танцующих. Пахло перегретым деревом пола, духами «Красная Москва» и чем-то сладким — может, дешевыми леденцами, спрятанными в карманах.

Девочки смело пошли вперед, а Иосиф немного стушевался, стоя у стены, вглядываясь в незнакомые лица. Но Марина уже схватила его за руку:

— Пошли, че ты как мальчишка.

В этот момент Иосиф поймал себя на мысли, что эта тульская девочка — бойкая, с косичками, немного дерзкая, но притягательная — до странного напоминала ему его первую любовь. Марина, соседская внучка из Аккемира, была точно такой же — солнечной, как лето, и упрямой, как ветер в степи. Из-за нее его тогда прозвали “Маринатиком”. И тут, в Туле, даже имя совпало. Сердце отозвалось теплой волной — не болью, нет, а светлой благодарностью к тем далеким дням. Как будто часть прошлого снова улыбнулась ему.

И вот они уже в центре зала, под «Три белых коня», шаг влево, шаг вправо — все просто: круг, поворот, хлопок в ладоши, наклон головы. Для местных ребят это было привычным и почти автоматическим ритуалом. Тело само знало, когда притопнуть, когда повернуться, когда хлопнуть в ладоши в такт.

Иосиф же сконфузился. Он не владел этими движениями. У них в Аккемире все было по-другому: танцы — чуть медленнее, сдержаннее, без этой широкой пластики и легкого задора. Там музыка шла больше из магнитофона «Романтик», а танцевальные вечера устраивались в актовом зале школы или в дом культуре, где мальчишки стеснялись и прятались по углам, пока девочки не устанут звать. И, главное — движения были совсем другие. Скромнее. Неловкие кивки, шаги больше вперед-назад, чем вбок, и всегда опаска, как бы ничего лишнего.

А здесь все было нараспашку. Свобода в теле и духе. Танцы как язык — говори, и тебя поймут. Он учился — на ходу, подстраивался, повторяя за Мариной. Иногда опаздывал с движением, иногда попадал в такт — и в этот момент чувствовал в себе что-то новое, будто выпрямлялся изнутри.

Марина смеялась — не насмешливо, а по-доброму. Как будто говорила: «Ничего, все правильно делаешь, главное — не стой в углу». Эта ее легкость — без кокетства, без напряжения — словно развязывала узел где-то внутри. На секунду он оглянулся — как будто хотел убедиться, что все это на самом деле происходит с ним. И в этот момент почувствовал: он в Туле, не гость, не прохожий — он уже часть этой жизни, пусть пока и не знает, что будет дальше.

Таня и Соня давно растворились в толпе танцующих, мелькая то тут, то там, то с одними парнями, то с другими. Зал кипел, музыка не стихала ни на минуту: „Червона рута“, „Поворот“, „Увезу тебя я в тундру“.

Иосиф остался с Мариной. В какой-то момент зазвучала песня «Этот мир» в исполнении Аллы Пугачевой. Девочка по-взрослому обвила шею гостя из Казахстана обеими руками и положила голову ему на плечо. Семнадцатилетний юноша, немного неловко, но уверенно, обнял ее за талию и притянул ближе.

Танцевали в фойе. Вид широких двустворчатых дверей, ведущих в основной концертный зал, уже сам по себе вызывал желание подойти, дотронуться, войти. Иосиф не удержался… и воспользовался моментом.

В полумраке пустого зала, под хрустальными люстрами, чуть покачивающимися от гулких шагов и басов музыки из фойе, он остановился, как вкопанный.

Шторы сцены — тяжелые, бархатные — словно еще дышали репликами актеров, шептали недавние ноты. А над порталом — строгими белыми буквами: «ИСКУССТВО ПРИНАДЛЕЖИТ НАРОДУ» — как пророчество, как знак.

Созерцатель не мог тогда знать, но в груди уже теплилось предчувствие: однажды он выйдет на эту сцену. Будет читать свои стихи — первые, еще неловкие, но горячие, с глотком из детства и жаждой быть услышанным.

А потом… пышных размеров женщина из окошка выдачи заводских пропусков вдруг плавно поплывет рядом с ним в грациозной, жгучей лезгинке. И он, Иосиф, — начинающий поэт и достаточно опытный танцор — будет танцевать с ней под искренние аплодисменты коллег…

Во время следующего медленного танца Марина сама приблизила лицо к Иосифу. Их губы встретились — сначала робко, будто случайно. Но это легкое прикосновение оказалось сильнее их обоих. В одно мгновение поцелуй стал горячим, дерзким, почти жадным — словно в нем прорвалось все, что копилось в взглядах и молчании. Самогон тети Моти, сладкий аромат духов Марины, перегретый воздух зала, перемешанный с запахом лака для волос — все это вплелось в атмосферу того вечера и кружило голову сильнее, чем танец.

Они вышли на улицу последними, когда уже начали гасить свет. Возвращались домой не спеша, в обнимку. Ночь была теплой, не по-сентябрьски мягкой. Над крышами домов висела огромная луна, как желтоватый фонарь, освещающий дорогу в неизвестное.

Парочка часто останавливалась — под деревьями, в темноте подворотен. Практически не говорили. Только целовались — долго, нежно, с легкой дрожью в губах.

Перед тем как разойтись, Иосиф с Мариной присели на скамейку у подъезда. Воздух был густой, напоенный ночными ароматами увядающего лета. Тихо шелестели листья, и где-то за домами потрескивало радио — кто-то, видно, засыпал под «Маяк».

— В понедельник опять в школу… — с досадой и легкой злостью выдохнула Марина, откидываясь на спинку скамейки. — Терпеть ее не могу. Когда она уже закончится, эта мука?

— В каком ты классе? — спросил Иосиф, словно прозревая.

— В восьмом, — бросила девочка, будто это тюремный срок.

Услышав это, он инстинктивно отодвинулся. «Да ей же и пятнадцати еще нет…» — кольнуло в голове. По щекам пошел жар.

— Так тебе еще три года учиться, — пробормотал он, лишь бы не молчать.

— Неа, — с вызовом усмехнулась она. — После восьмого брошу. Пойду на завод.

— А мне еще четыре года в училище. Грызть гранит науки, как говорится, — вздохнул он.

— Я бы не выдержала, — покачала головой Марина. — Это же неволя, все время под козырьком. Куда ни шаг — устав. Да и зарплата у офицеров не ахти… У нас на заводе сто рублей сверх. Мой отец, с переработками, под триста получает.

— Не ври, — удивился Иосиф. — У инженеров зарплата сто сорок.

— Клянусь, — серьезно ответила она. — Хочешь, спроси у баб Моти. Она знает.

Парень на секунду замолчал, глядя в окна многоэтажек. В некоторых все еще горел свет.

— Я б на твоем месте на завод пошла. — добавила Марина с искренней прямотой. — Там жизнь своя, настоящая. А у военных — все как будто напоказ…

В этот момент сверху раздался глуховатый, но вполне уверенный голос тети Моти:

— Все, хватит на сегодня! Пора спать. Осип, дверь я тебе оставила приоткрытой. Давай, поднимайся уже.

Он тихо вошел в квартиру, стараясь не шуметь. Свет из кухни мягко подсвечивал пол и углы комнаты. Оттуда, не оборачиваясь, донесся голос тети Моти — уже тише, почти шепотом:

— Вернулся? Ну и ладненько. Я тебе в своей постелила. Сама перекантуюсь у Груши. Спокойной ночи, служивый.

— Спасибо… — он тоже шепнул и улыбнулся в ответ.

В комнате, где пахло свежей постелью, Иосиф снял рубашку, сел на край расправленной ко сну кровати. На губах у него еще жила жара девичьих поцелуев.

Он лег. Потолок едва угадывался в слабом свете с улицы. Где-то далеко тек неспешный, мирный звук трамвайной линии.

А в груди — странное чувство. То ли влюбленность, то ли легкая тревога, а может быть, предчувствие. Как будто что-то важное уже началось. Что-то, что невозможно остановить.

И только шепот за окном, шелест веток под ночным ветром да невидимые шаги времени сопровождали его в сон.

Куда ни глянь — самовар

Разбудили Иосифа звуки радиоточки в углу комнаты. Сначала — короткие, уверенные «пип-пип-пип», будто отсчет нового дня. За ними последовала узнаваемая с детства бодрая мелодия — из кинофильма «Джентльмены удачи»:

Проснись и пой, проснись и пой,

Попробуй в жизни хоть раз

Не выпускать улыбку из открытых глаз.

Пускай, капризен успех, он выбирает из тех,

Кто может первым посмеяться над собой,

Пой, засыпая, пой во сне, проснись и пой.

Эфир слегка зашипел, а затем раздался глухой, размеренный голос диктора:

— Доброе утро, товарищи! Сегодня воскресенье, 12 сентября…

Иосиф зевнул, потянулся и понял: хоть он и в гостях, но пора вставать. На кухне уже звякала посуда — тетя Мотя, судя по всему, была на ногах. Коммуналка просыпалась.

— Как спалось? — спросила хозяйка комнаты, не оборачиваясь, продолжая ловко переворачивать блины на сковороде, от которой шел теплый, уютный аромат.

— Прекрасно! — ответил Иосиф, усаживаясь за стол, на котором мерцал теплым золотом электрический самовар. Он стоял, статный и пузатый, с изогнутыми ручками по бокам, словно протягивал их для приветствия. Отполированная до зеркального блеска поверхность отражала нехитрое убранство коммунальной кухни и сидящего напротив за столом парня, чуть искажая их очертания. Сквозь вырезанные звездочки в конфорке на крышке самовара, где сейчас подогревался цветастый фарфоровый заварочный чайничек, мягко просвечивали солнечные лучи из окна. А из носика самовара едва уловимо поднимался пар.

— Желание загадывал?

— Какое еще? Зачем?

— Так принято! — улыбнулась она. — Есть поверье: если перед сном на новом месте загадать что-то сокровенное — обязательно сбудется.

— А я не знал…

— Эх, упустил ты, малОй, свой шанс, — рассмеялась гостеприимная хозяйка, подавая на стол стопку румяных блинов. — А мог бы уже сегодня быть миллионером… или как минимум лейтенантом!

Иосиф сидел за столом, медленно мазал сливочным маслом горячий блин. Он не смотрел на тетю Мотю — будто собирался с духом. Но, наконец, все же заговорил:

— Знаете… Я тогда, в июле, когда мы с вами в электричке из Москвы познакомились — я ведь вовсе не собирался поступать в это артиллерийское училище.

— А зачем тогда сюда ехал? — с полуулыбкой отозвалась женщина, продолжая жарить блины, но уже внимательнее прислушиваясь.

— Завалить экзамены. — Он выдохнул это слово, будто признался в преступлении. — Мне в военкомате предложили… Мол, съезди в большой город, погуляй, на государственном билете. А сдавать — не обязательно. Я и решил: поеду в Тулу, брат тут служит прапорщиком, живет недалеко, на улице Марата. Я на трамвае мимо его дома проехал. Только вот… брат оказался мне совсем чужим.

Тетя Мотя перевернула очередной блин чуть ли не со стуком.

— А потом, — продолжил он тише, — начальник училища, генерал, пожалел меня. Предложил на год остаться лаборантом, а через год, говорит, зачислим, как своих. Почти автоматом.

— Умный генерал, — буркнула Мотя, но глаз не подняла.

— Я вернулся в Аккемир. Думал, продолжу там работать и жить. С бабой Малей. А она… она будто меня уже вычеркнула. Там все как-то вдруг перекосилось. Внук с армии вернулся, жениться собрался. Я стал мешать. И мы… ну, разошлись. Я уехал.

Наступила пауза. В кухне стало слышно, как за окном по стеклу неспешно постукивают капли — утренний сентябрь начался с легкого дождя.

— А теперь,— он положил вилку,— теперь и вовсе решил: не хочу в армию. Не мое. Пойду на самоварный. Работать, как все.

Хозяйка медленно опустила сковороду и села напротив. Посмотрела на него пристально.

— Ну, Осип… Не скажу, что ты меня обрадовал. Ты у меня, считай, почти как внук, а я тебе бабка, значит, и скажу как бабка. Завод — это не только станки. Это мужики. И пьянки. И прогулы. И грязь — не только под ногтями. А в душе. Не дай себя в это затянуть. Ты ж не быдло, ты парень думающий.

Он молчал. Слушал. Кивал.

— В армии тяжело, да. Но там выправка, там порядок. Там ты каждый день сам себе и другим доказываешь, что ты человек. А на заводе… — она вздохнула. — На заводе таких, как ты, быстро ломают. Или от скуки сгниваешь, или сдуваешься.

— А если я не военный? — тихо спросил он. — Ну не мое это. Слушать команду, ходить по строю, шаг влево — самострел.

— А ты сам себе ответь, Осип. — Мотя взяла его ладонь в свои натруженные пальцы. — Где ты будешь чувствовать, что живешь по-настоящему? Не отсиживаешь, не прячешься — а живешь?

— Поработаю, присмотрюсь, — проговорил Иосиф, пробормотал Иосиф, ковыряя вилкой блин другой рукой. — А через год все равно в армию. Будет с чем сравнить…

Он усмехнулся — не то всерьез, не то для храбрости.

— Мне и в военкомате говорили, — добавил он чуть тише, — что во время срочной даже легче в училище поступить.