Ёськин самовар

Тетя Мотя согласно кивнула, словно мысленно уже обсудила это решение с кем-то своим.

— Тоже логично. Армия — она характер выправляет. А там глядишь, сам и поймешь, твоя ли эта дорога.

Она потянулась к сковороде, ловко подцепила еще один горячий блин и переложила его на тарелку перед Иосифом.

— Ты ешь, солдатик, пока горячие. А разговоры — они не убегут.

Ее голос был хрипловатым, но теплым, как свежее молоко с рынка. Иосиф улыбнулся уголком губ. Было приятно — и просто, и по-домашнему.

— У меня тут еще один секрет, — тихо сказал он, опустив взгляд. — Я… немец. Только не фашистский, нет. Мои предки еще сотни лет назад переселились в Россию. Я просто… хочу, чтобы вы знали.

Тетя Мотя перестала шевелить блины на сковороде, бросила на него взгляд из-под бровей — не строго, а скорее с неожиданным интересом. А потом вдруг хмыкнула и усмехнулась:

— А я, между прочим, сперва-то тебя за еврея приняла!

— Серьезно? — изумился Иосиф.

— Ну а как! — пожала плечами она. — Когда малой была, в Белоруссии, в доме у евреев прислуживала. Хорошая семья, не барствовали. Так вот — ты мне ихнего старшего сына напоминаешь: высокий лоб, волосы темные, нос правильный, и в глазах ум живой.

Иосиф невольно улыбнулся, но снова посерьезнел:

— Я просто… начистоту. Вы меня приютили, одели, накормили, как родного. А я не хочу… скрываться. Мне важно, чтобы вы обо мне все знали.

Тетя Мотя тяжело вздохнула и опустилась на табуретку напротив.

— Ну раз на то пошло… — проговорила она, глядя в окно, будто вспоминая что-то далекое. — Я тоже вроде здесь как враг народа. Раскулачили нас после революции. Всех. Дом отняли, скот угнали. Меня, пацаненкой, с родней сослали на Колыму. Брат мой, Ванька, от голодухи там сразу помер. А меня вытащила мамкина сестра, из Гомеля. Еле выпросила, забрала к себе. А то и мне бы хана пришла. Родители… долго не протянули. Закопали их там без креста и могилы.

Она помолчала, подперев щеку ладонью. Потом посмотрела на Иосифа с теплотой и усталой добротой:

— Знаешь, Осип… главное — человеком быть. А уж немец ты, еврей, татарин или, как моя подруга говорит, с Марса — это все, милый мой, второстепенное. Кстати, ты знаешь, наш «Штамп», куда ты собрался работать, тоже ведь кто-то из ваших основал. В старину тут патронный завод был, частный. Купцу принадлежал — фон Гилленшмидт его фамилия. — То ли немец, то ли еврей — кто теперь разберет… Только одно ясно — не русский. Да и что тут удивляться — Тула издавна была городом мастеров. Их раньше сюда чуть ли не обозами везли, зазывали со всей России — и немало из Европы. Испокон веков здесь жили самые разные народы. Вместе строили, трудились, воевали, служили государству — каждый на своем месте. А земля всех приняла. Значит, и тебе тут место найдется.

***

В понедельник Иосиф отправился устраиваться на завод. Путь был не близкий, но вполне посильный — около двух километров. Его вызвалась сопровождать тетя Мотя, шла, как всегда, уверенно, чуть впереди, будто прокладывая для него не просто дорогу, а весь будущий путь.

Небо хмурилось, с утра моросил мелкий осенний дождь, пропитывая воздух свежестью. Вокруг — густая зелень: старые, многолетние деревья с толстыми стволами и раскидистыми кронами, как будто охраняли прохожих от лишних тревог. Их листья уже начали менять цвет, но все еще сохраняли летнюю силу и плотность.

Шли они короткой дорогой: напрямую через стадион, потом через знакомую щель в заборе, на улицу Глинки. Мимо трамвайной остановки, под ритмичные шорохи дождя по крытым ларькам, и далее вниз — мимо массивных корпусов Патронного завода, к шумному Веневскому шоссе.

По пути тетя Мотя, не теряя дыхания, завела разговор:

— Отпахала на этом заводе тридцать лет. Всякое довелось делать. Последние годы — в гальваническом цехе.

— А это что? — спросил Иосиф, стараясь не отставать.

— Металл в ванну опускаешь, химию туда, ток пускаешь — и на него тонкий слой другого металла налипает. Так делают, чтобы не ржавел или блестел, как новенький. Только вонючее все это дело. Нам там за вредность молоко давали. Каждый день — по поллитра.

— Ты туда лучше не суйся, — махнула она рукой…

На небольшой, вымощенной плиткой площади стояло здание управления завода «Штамп» — внушительное, старинное, с характерным фасадом в стиле дореволюционной промышленной архитектуры. Красный кирпич с белой декоративной отделкой по углам и над окнами придавал зданию некую торжественность и даже строгость. Высокие арочные проемы, симметричные ряды окон, беленые карнизы — все говорило о солидности и истории.

Перед зданием, прямо у входа на небольшом бетонном пьедестале возвышался гипсовый самовар — почти в человеческий рост. Когда-то он, видимо, сиял яркими красками и был предметом гордости, но теперь краска местами облупилась, облезла от дождей и солнца.

Под центральной аркой, напоминавшей вход в крепость, располагалась проходная — сердце заводской жизни. А чуть поодаль на стенде — три ордена: Орден Трудового Красного Знамени РСФСР, Орден Отечественной войны I степени и Орден Октябрьской революции. Награды говорили сами за себя: «Штамп» — не просто завод, а гордость промышленной Тулы.

Трудоустройство прошло почти по-семейному — тепло и без лишней волокиты.

В отделе кадров тетю Мотю узнали сразу. Начальник, сухощавый, в очках, с аккуратной прической и добродушной улыбкой, приподнялся из-за стола:

— Матрена Батьковна! Как ваше драгоценнейшее здоровье? Давненько вы у нас не бывали. Неужто соскучились по родному цеху?

— Товарищ Богомазов, благодарю, держусь пока. — весело кивнула она и, подтолкнув Иосифа вперед, добавила: — Вот, привела вам внука. Надо пристроить. Поищите что полегче и с хорошей зарплатой.

Хозяин кабинета взглянул на парня поверх очков, прищурился с интересом:

— На благо Отчизны у нас все должности хороши, — ответил с полуулыбкой. — Но скажу честно, в токарях сейчас особенно нуждаемся. Цех №22 прямо руками разводит. Работы — вал. Освоится, если желание есть. Да и профессия мужская, нужная.

— Я справлюсь, — быстро отозвался Иосиф.

— Вот и славно, — хлопнул ладонью по папке главный по кадрам. — Пойдешь учеником токаря.

— Оформляйте, — кивнула тетя Мотя с гордостью и облегчением. — Он у меня толковый. Не подведет.

— Работал где? Имеешь трудовую книжку? — строго, но без нажима поинтересовался кадровик.

— Да, в совхозе, — кивнул Иосиф. — Но мне ее не дали на руки. Сказали, пришлют позже.

— Не беда, — спокойно отозвался товарищ Богомазов, делая пометку в журнале. — Сделаем официальный запрос. Пока она в пути — пройдешь медкомиссию. Это у нас строго, без справки — никуда. А там уж на работу.

Он поднял глаза и добавил с легкой улыбкой:

— В две смены. Привыкай, сынок, у нас завод — не курорт. Но люди держатся — и ты справишься, — проговорил начальник с той особой интонацией, в которой слышались и забота, и производственная требовательность.

Он закрыл папку, потянулся за другой, и мельком спросил:

— Ты где живешь-то?

— Нигде... Я позавчера только приехал, — ответил Иосиф, опустив взгляд.

Тетя Мотя приосанилась, уже открывая рот, но кадровик махнул рукой, словно все давно решил:

— Не проблема. У нас общежитие заводское — лучшее в районе. Вон, Матрена Батьковна там сама вахтерит порой. Устроишься на работу и получишь в нем свое место.

Он вытащил из ящика маленький бланк:

— За проживание три рубля в месяц. Сумма посильная. Удержим из первой получки.

Богомазов протянул Иосифу листок с направлением на медкомиссию и подмигнул:

— Добро пожаловать в наш славный трудовой коллектив!

На обратном пути они завернули в заводскую поликлинику — обычное двухэтажное здание с длинным фасадом, утопающее в зелени старых деревьев. Ветер чуть покачивал кроны, на дорожке потрескивали под ногами прошлогодние семечки тополя. Внутри пахло йодом, бумагой и чем-то еще — давней медицинской рутиной.

У стойки регистрации тетю Мотю встретили как родную:

— Матренушка, ты все не сдаешься? — пошутила дежурная медсестра.

— А куда я денусь, Зина! — усмехнулась та. — Вот, нового бойца к вам привела.

Иосифа сразу внесли в журнал, завели карточку.

— Завтра можешь начинать обход специалистов, — строго сказала медсестра, листая бланки. — И принеси справку о прививках.

— А где ее взять?

— Там, где тебе их делали.

— В школе, в селе Казахстана…

— Ну, тогда напиши туда, потребуй у фельдшера, — нахмурилась медсестра. — А то без нее придется все колоть заново.

Тетя Мотя кивнула:

— Все сделаем. Главное — начал путь. Остальное — приложится.

Время перевалило за полдень, когда они, немного уставшие, но довольные, возвращались домой. В воздухе стоял влажный запах листвы после недавнего дождя, с деревьев по-прежнему капало, и редкие прохожие торопливо перебегали под кронами. Тетя Мотя шла молча, задумчиво поглядывая себе под ноги. И вдруг, словно сдерживаемая мысль все-таки прорвалась наружу, она произнесла — с ноткой то ли легкой обиды, то ли разочарования:

— Осип… а ведь ты мог бы и у меня жить. Чего тебе по казенным домам скитаться? Поди детдом еще кошмарами снится.

Иосиф остановился на секунду, чуть опустив голову, и, не глядя ей в глаза, сказал тихо:

— Да нет… Я же там и часа не провел. Сбежал. Двадцать километров по лесопосадке в родной поселок шел. Пешком. Боялся на поезд или попутку сесть — а вдруг там брат с милиционером, которые меня отвезли и сдали в детдом.

Тетя Мотя тяжело вздохнула.

— Бедный ты мой. А я-то что… просто подумала: у меня место есть. Только скажи.

— Неудобно вас теснить, — тихо сказал Иосиф, — вы и так уже вторую ночь у соседки спите…

— Ну, неудобно, — подхватила с усмешкой тетя Мотя, — спать на потолке — одеяло все время спадает!

Он удивленно хмыкнул, но не перебил, а она добавила, слегка смягчившись:

— Так купим тебе раскладушку. Диван быстро не достать, это точно… Хотя, наверное, ты и прав — в общежитии кровать нормальная, свое место. Главное, чтобы хорошие жильцы попались. Но не переживай, это я сама проверю — вахту-то я там держу.

Она махнула рукой в сторону небольшой двери с белой табличкой.

— Айда, зайдем вон в магазин. Мне творог купить надо. И тебе чего-нибудь к чаю возьмем. Ты ж теперь у нас рабочий человек.

Не успели они перешагнуть порог, как по тесному, наполненному запахом свежей выпечки магазинчику прокатился звонкий детский голос:

— Дядь Ёсь!

Иосиф вздрогнул от неожиданности, обернулся — и тут же узнал белокурую девчушку с веснушками и большими синими глазами. Она стояла у прилавка, сжимая в руках сетку с пустыми бутылками.

— Наташка… — растерянно улыбнулся он.

— Племянница. Дочь моего брата, прапорщика, — тут же пояснил он тете Моте.

— Ты что, одна пришла? — спросил он девочку, наклонившись к ней.

— Ага, — серьезно кивнула она. — Бутылки сдать. Хлеб и молоко купить надо. Мамка дома осталась — младший братик орет.

— Хозяюшкой растешь, — с доброй улыбкой похвалила тетя Мотя, поглаживая девочку по светлой макушке. — Сразу видно — толковая. Тебе сколько годков то?

— Первого сентября семь исполнилось. — Наташа гордо выпрямилась и закинула плечи.

— А вы тут рядом живете?

— Через трамвайную линию. Вон там, где бараки и клен кривой.

— Ну и славненько, — сказала тетя Мотя. — Возьмем сейчас пирожных и тебя до дома проведем. Познакомимся, чай попьем…

Вид бараков, куда их привела Наташа, поразил Иосифа своей безысходной ветхостью. Двухэтажный дом, когда-то, возможно, теплый и уютный, теперь казался совсем перекошенным от времени. Потемневшие от дождей бревна, облупившиеся ставни, покосившиеся двери. Окна смотрели на улицу тускло и молчаливо — как старики, которые уже давно ни на что не надеются. Сучковатые деревья цеплялись ветками за стены, будто пытались подпереть разваливающееся строение. Возле крыльца лежало грубо отесанное бревно — будто кто-то не достучался в дверь, устал и опустился на землю.

Даже мазанка в Аккемире, с ее осевшими стенами и треснутыми глиняными полами, выглядела живее и теплее. А здесь — только сырость, серая краска времени и ощущение, что дом вот-вот растворится в пыли прошлого.

Наташа первой юркнула в входную дверь, ловко проскользнув внутрь, будто привыкла к этому маневру. Иосифу и тете Моте пришлось пригнуть головы, чтобы войти в узкий и темный коридор. Воздух внутри был спертым, пахло гнилыми досками и чем-то кислым — типа квашенной капустой.

— Наша комната последняя, — пояснила девочка и, взяв дядю за руку, добавила: — Держись за меня, я тут на ощупь все знаю.

Они шагали осторожно, стараясь не споткнуться о щербатые доски пола.

Где-то в глубине коридора, из-под приоткрытой двери пробивалась тонкая полоска света, указывая направление. Изнутри доносился жалобный плач ребенка.

— У Антошки зубы режутся. Горланит день и ночь, — без особого удивления сообщила Наташа.

На их голоса в дверь выглянула хозяйка.

— Моя сноха Оля, — представил ее тете Моте Иосиф.

— Вообще-то, я тебе невесткой прихожусь, — лениво отозвалась Оля.

Неопрятно одетая, в ляпистом халате и с растрепанными волосами, она встала в дверях — словно загораживая свою жизнь от чужих глаз.

Пара натянутых, ни к чему не обязывающих фраз, словно по сценарию. Тетя Мотя молча протянула через порог сверток с пирожными, на которые Оля кивнула без особой благодарности. Простились наспех.

— Дядь Ёсь, а ты разве не останешься? — с легкой жалобой в голосе спросила Наташа. — Чай попьем…

Иосиф присел на корточки, посмотрел ей в глаза и ласково погладил по плечу:

— В следующий раз, моя дорогая. Обещаю. Теперь мы считай соседи. Я сегодня на самоварный завод устроился, представляешь? Мне еще надо успеть постель в общежитии получить, — он улыбнулся, стараясь говорить весело, но внутри было немного тяжело от грусти и внезапной нежности к этой маленькой девочке.

— А я тебе рисунок подарю! — уже повеселев, пообещала Наташа и помахала рукой на прощание.

Улица встретила их свежим воздухом. Они почти синхронно вздохнули с облегчением.

— А я и не знал, что они так плохо живут… — удивленно проговорил Иосиф. — Оля казалась мне такой заносчивой, будто из зажиточных.

— Да все так. Как бомжи. — с сожалением качнула головой тетя Мотя.

***

Общежитие завода располагалось буквально в десяти шагах от дома тети Моти — вытянутое трехэтажное здание с двумя подъездами.

— Открыт только первый, — пояснила она по дороге. — Второй изнутри кирпичной кладкой замуровали. Так спокойнее. Вход строго через вахтершу.

Комендантом оказалась высокая, статная женщина лет сорока, с прямой спиной и суровыми чертами лица. В ее голосе, грубоватом и властном, сразу угадывался многолетний опыт управления мужским общежитием — местом, где не до сантиментов.

— А, Мотя. Что надо? — спросила она, отодвигая журнал регистрации.

— Вот, Антонина Семеновна, показала новенькому дорогу сюда. Его оформляют к нам на завод, в цех номер 22.

Строгий взгляд комендантши окинул Иосифа с головы до ног.

— Давай направление.

— Так у него пока нету, — вступилась за парня тетя Мотя. — Сперва медкомиссию пройти должен, справку о прививках дождаться.

— У самого что, язык отсох? Чего ты все за него отчитываешься? Знаешь же правила — вход только по заводскому пропуску. Нет пропуска — гуляй отсюда.

— Так я подумала… Он же издалека к нам, из Казахстана. Круглый сирота. Пожалейте, Антонина Семеновна? А то ему и податься некуда. Тут, на Марата, в коммунальном бараке живет его брат — двое детей, понимаете? Там яблоку негде упасть.

— Вот оно мне все это надо?! — комендант даже встала из-за стола. — Каждого уважь, каждому подсоби… А чуть что — с меня одной и спросят!

Тетя Мотя взяла Иосифа за руку и молча потянула к выходу.

— И куда ты его повела?! — выкрикнула Антонина Семеновна. — Прямо все такие обидчивые. Думают, у меня сердца нет. Что я сироте не помогу?!

Она тяжело вздохнула, уселась обратно и буркнула:

— Гони паспорт и три рубля. Заселим тебя… Под твою, Мотька, ответственность. На втором этаже, в шестнадцатой комнате у входа должна быть свободная кровать. Покажи ему, что и как у нас тут.

Комната, куда поселили Иосифа, была страшно прокурена и предельно проста: пять металлических кроватей с тонкими, вялыми матрасами. Местами вата в них сбилась и топорщилась буграми, наматрасник был порван и небрежно заштопан.

У каждой кровати — табуретка вместо тумбочки. Посреди комнаты стоял обшарпанный стол с облупленными краями. Одна из ножек была наполовину сломана и грубо сколочена из двух неотесанных палок — будто наложили шину.

«Надо же, с какой силой тут кто-то постарался…» — мелькнуло у Иосифа, и где-то внутри на секунду шевельнулся страх.

Потертая занавеска на окне с розоватыми цветочками висела приспущенной — от постоянного прикосновения ее край был закопчен и пожелтел.

На стенах — облупившаяся краска бледно-зеленого цвета, кое-где торчали гвозди, на которых, возможно, когда-то висели полотенца или фотографии. Возле двери вбито несколько крючков — под куртки и пальто. Над одной из кроватей — самодельная полка из доски и двух уголков.

Душ и туалет были общими — один на весь этаж. Судя по расположению дверей, комнат здесь было двадцать пять, по обе стороны узкого коридора.

— Это ж минимум на сто человек, — пробормотал Иосиф, прикидывая, сколько тут народу по утрам толпится.

На удивление санитарные комнаты оказались очень чистыми, буквально сверкали.

— Комендантша спуску уборщицам не дает, — пояснила тетя Мотя. — Проверяет их работу по нескольку раз в день. Если что не по-еешному — заставляет вылизывать каждый угол.

Спустившись по лестнице второго подъезда, где дверь действительно оказалась замурованной изнутри кирпичной кладкой, они вышли прямо в кухню общежития. Помещение было вытянутое, с тусклым светом из двух окон, под которыми стояли две видавшие виды газовые плиты, каждая с четырьмя конфорками. Стены по бокам от пола до потолка занимали сбитые из фанеры шкафчики — с подписями, местами выцветшими, местами сорванными.

— Выберешь себе, какой пустой, — тихо сказала тетя Мотя. — Только ничего ценного здесь не оставляй. Видишь сам — без замков. Заберут — и не спросят.

Справа от входа возвышался огромный цинковый электрический самовар, размером с маленькую цистерну.

— Литров сто вмещает, не меньше, — пояснила тетя Мотя. — Вахтеры обязаны следить, воду вовремя подливать.

Иосиф осторожно дотронулся до металлического корпуса, будто желая убедиться, что он и вправду горячий.

— Его одного на весь Аккемир бы хватило — всех чаем напоить, — усмехнулся он, от души пораженный габаритами.

Подозрительный тип

Иосиф постепенно обживал свой угол в общежитии. Приобрел самую необходимую посуду: небольшую кастрюльку, сковороду, нож, вилку, ложку — все простое, но впервые в жизни — свое. А еще у него появилась эмалированная кружка — подарок от комендантши. Белая, с металлическим ободком по краю, звенящая от малейшего прикосновения.

— Приданное на новоселье, — сказала Антонина Семеновна, чуть прищурившись, с тем особым выражением, какое бывает лишь у людей, привыкших не баловать, а воспитывать — скрывая доброту за привычной строгостью. — Наш завод к Олимпиаде таких кружек наштамповал — мама не горюй!

На белоснежной эмали кружки ему улыбался Мишка — тот самый, олимпийский. Символ надежды и доброты. Его мех был аккуратно прорисован, словно стежками коричневого мулине: каждая ворсинка — на своем месте. На поясе — пять олимпийских колец, знак единства континентов…

В один из дней тетя Мотя решила провести Иосифа по всем торговым точкам в округе — показать, где и что можно купить.

Их, как оказалось, было совсем немного, особенно для крупного заводского района. Иосиф даже удивился: в Туле, в промышленном сердце страны — и так скромно? В родном казахстанском поселке, несмотря на его размеры, работало целых пять магазинов. А тут…

На углу улиц Шухова и Кутузова высился универсам — белое, квадратное здание с большими стеклянными витринами, будто вставшими на дыбы. У входа — привычная очередь. Кто с авоськой, кто с газетой в руке, кто с пустым взглядом, вросшим в асфальт. Универсам был центром повседневной жизни — здесь покупали все: от хлеба до соли.

Метров в двухстах по Кутузовской улице, ближе к трамвайной остановке, стоял магазин с красной вывеской «Мясо — Рыба». Внутри пахло исключительно селедкой и треской, как будто все остальное — лишь декорации.

Чуть поодаль от универсама, в глубине двора, притулившись к торцу жилого дома, стоял овощной магазинчик. Небольшой, с потемневшей вывеской «Овощи – фрукты», он пах свежей капустой, морковью и старым деревом. На полу – деревянные поддоны с картошкой вперемешку с проросшими клубнями и пересохшей шелухой лука. За прилавком — вечно недовольная продавщица в белом фартуке, которая будто передавала по наследству свое ворчание вместе с весами и гирьками.

Напротив, у трамвайной остановки, стоял ларек с мороженым. Маленький, покрашенный белой эмалью, с вывеской «Пломбир».

Рядом с ним — газетный ларек, где Иосиф почему-то невольно задержался. Стопки «Правды», «Трудa», «Комсомольской правды», «Известия», а еще журналы — «Наука и жизнь», «Огонек». За прилавком сидела сухонькая старушка в очках, с вязаным платком на плечах. Казалось, она работала в этом ларьке с самого его открытия и знала не только весь район, но и кто какие газеты берет на протяжении десятилетий. Протягивая свежую прессу, непременно добавляла с хитрым прищуром:

— Вот это возьми, — протянула она сутулому мужчине октябрьский номер «Здоровья», где на обложке была изображена женщина в красном костюме, с гладко уложенными темными волосами и добрым, уверенным лицом. На лацкане пиджака — значок депутата Верховного Совета. — Там как раз статейка про твой радикулит. С картинками. Глядишь — поможет тебе до пенсии дожить.

Следующему — улыбчивому, усатому, в потертой кепке и с вечной искоркой в глазах — старушка протянула свежий номер «Крокодила»:

— Сегодня анекдоты про тещу. Как ты любишь.

На обложке журнала — синяя кошка и розовый поросенок, наряженные женихом и невестой. Стоят у дверей ЗАГСа, держась за лапы. Кошка в фате и с букетом, поросенок — галантно улыбается, как будто обещает вечное счастье. Вокруг — пышная арка из цветов, амурчики трубят в фанфары, все говорит о романтике и чистых чувствах.

Но стоит приглядеться — и становится ясно: это вовсе не звери, а копилки. Щели для монет четко видны на их спинах. Так сатира журнала без слов делает свой вывод: «Брак по любви» — это, конечно, красиво. Но когда сходятся две копилки, чувства тут явно вторичны. Главное — капитал. Деньги тянутся к деньгам.

А женщине в плаще и с хозяйственной сумкой вручила «Работницу»:

— Это тебе — и про политику, и про женитьбу. Глядишь, на последней странице и жениха сыщешь... себе или засидевшейся в невестах дочьке.

Покупатели брали газеты и улыбались — не столько от газет, сколько от ее добрых, точных слов.

А в стороне, прямо у обочины, стояла пивная бочка — желтая, с вмятиной сбоку. Оттуда разливали по бидонам и стеклянным банкам нефильтрованное живое пиво. Очередь — вечно мужская, с мятыми кепками, с авоськами в которых проглядывались сушеные лещи. Пить на месте было запрещено, но, как водится, все пристраивались у ближайшей ограды.

Через дорогу — аптека с вечным запахом валерьянки.

Ниже по улице — парикмахерская Изнутри доносился запах одеколона и лака для волос. Сквозь окно было видно, как женщинам делали химическую завивку.

И наконец — фотоателье, издалека пахнущее проявителем и временем. На стенде за стеклом — выставка лучших работ: новобрачные, школьники в форме, дети с огромными бантами и старики с медалями.

Иосиф медленно шел с тетей Мотей по этим местам, и в каждом — чувствовалась жизнь. Неспешная, не всегда легкая, но живая, настоящая. Такой открывалась ему Тула — город заводов, черного хлеба, самоваров и запаха газетной краски.

Зашли и на ближайший базарчик — скромный, полупустой. Между лотками прохаживались редкие покупатели, воздух был напоен запахами квашеной капусты, копченой рыбы и осенней сырости.

За одним из прилавков они издалека заметили Галину Николаевну. Перед ней, аккуратными кучками, лежали груши — мелкие, с темными пятнами, совсем не аппетитные на вид.

— Пробуй, — предложила тетя Мотя Иосифу, подталкивая его вперед.