Угонщица: откровения "любовницы"

– А я-то в каком «невосторге», – пробурчала я, сложив руки на груди. – Ученица одиннадцатого класса зажимается в школьном коридоре с собственным учителем. Ладно бы ещё там всякие высокие чувства, осторожные взгляды, многозначительные фразы – это ещё куда ни шло. А тут, блин, тупое лапание и обжимание! Не то, чтобы я была супер-гипер-моралисткой, – я не смогла сдержать усмешку. Сергей улыбнулся. – Но даже я считаю, что это – слишком. – Кивком головы указала в сторону лежащей на его столе папки со сценарием я.

– Я понимаю, Ленок. – Вздохнул он. – Но ничего не попишешь, я здесь, как выяснилось, права голоса не имею. – Он раздражённо потянулся к пачке сигарет, лежащей возле пепельницы на его столе. – А снимать нам это всё равно придётся, причём сегодня. Вашу пару зритель «раскусит» неожиданно, мы специально запустим этот кадр, не подготавливая их предварительно, не давая им поводов для подозрений. Просто так вот: бац! – и они уже свидетели вашей страшной тайны… Ты – ученица одиннадцатого класса, душа компании, спортсменка, активистка, немного хулиганка, но в целом – просто обаятельнейшее создание, которое умело и успешно своим обаянием пользуется. А он – школьный учитель, немного за тридцать, неженатый, с неустроенной личной жизнью, добрый и отзывчивый, любимец учеников… Но никто из них и не догадывается, какой скелет он прячет в своём шкафу – связь с собственной ученицей… Причём не просто невинный флирт, хотя даже он осуждаем обществом, а полноценные, вполне взрослые, страстные отношения с семнадцатилетней девушкой. Шок, а? – Он усмехнулся. Я шумно выдохнула: ну и больная же фантазия у этих сценаристов! И у этого продюсера…

– Мне нечего сказать, – раздражённо хмыкнула я, и, встав с кресла, нервно отлепила папку со сценарием от стола и стремительным нервным шагом покинула режиссёрскую.

***

Милый выдался денёк. Партнёр мой по съёмкам катастрофически опаздывал, а я сама, уже в который раз, сидя в зелёном кресле, пробегала глазами тупой сценарий.

«Лена идёт по пустому школьному коридору, опаздывая на урок – звонок уже прозвенел. Поправляет сумку на плече. Видит открывающуюся дверь учительской, замечает выходящего из неё преподавателя и быстро прошмыгивает за лестницу. Выглядывает из-за лестницы. Воровато оглядывается». – М-да, прям шпионский роман.

«Александр Александрович выходит из учительской и идёт в направлении своего кабинета, но, проходя мимо лестницы и услышав покашливание, оборачивается и видит улыбающуюся Лену. Та жестом, молча, подзывает его к себе». – Нет, ну, точно, шпионский романчик!

«Он оглядывается по сторонам, потом снова направляет взгляд на Лену, прищуривается, после чего направляется к ней.

А.А.

Ты чего тут?

(подходит к ней, окидывает ласковым взглядом)

ЛЕНА

Вас, Сан Саныч, пасу.

(улыбается, бегло оглядывает его лицо)

А.А.

Не знал, что меня надо пасти!

(деланно удивляется)

Я что – бык, гусь?

(усмехается и перекладывает папку с документами из одной руки в другую)

ЛЕНА

Баран Вы, Сан Саныч.

(широко улыбается, вынимает из его руки папку и откладывает на стоящий под лестницей маленький шкафчик с принадлежностями уборщицы)

А.А.

(с наигранным возмущением, борясь с улыбкой)

Чего? Андреева, ты как с преподавателем разговариваешь?

(упирает руки в бока, насупившись)

ЛЕНА

Ну а как ещё назвать мужчину, который, увидев любимую женщину, вместо того чтобы поцеловать её, спрашивает: «Ты чего тут»?

(приподнимает брови, тоже упирается руками в бока, не переставая улыбаться)

А.А.:

Тише, дурёха.

(опускает голос на полтона ниже)

Ты бы ещё на уроке мне это сказала.

(неодобрительно качает головой)

Мы же в школе.

ЛЕНА

И что?

(хмурится)

Как будто в первый раз, честное слово!

(закатывает глаза, после чего замечает, что он тянет руку в папке, лежащей на шкафчике под лестницей. Опережая его, хватает папку и отступает под лестницу)

А.А.

(обречённо качает головой, усмехается)

Давай сюда папку, мне на урок пора.

ЛЕНА

Ага, сейчас!

(Манит его рукой)

Отними!

А.А.

Лена, я знаю, чего ты добиваешься.

(ухмыляется, прищуривается, идёт под лестницу, приближаясь к ней)

ЛЕНА

Так чего же ты ждёшь?

(наклоняет голову вбок и заводит папку за спину, подходит вплотную к стене, так, что теперь из коридора её заметить не представляется возможным)

А.А. вплотную подходит к ней, заводит руку ей за спину, то ли обнимая, то ли пытаясь достать у неё из-за спины папку)

КРУПНЫЙ ПЛАН

Оба молчат, выжидательно смотрят друг на друга.

А.А. заводит вторую руку ей за спину, осторожно обнимает, после чего вплотную прижимает её к стене, чтобы из коридора их было совсем не заметно.

В глазах Лены нетерпение, она приоткрывает губы, продолжает выжидательно смотреть ему в лицо.

А.А., медленно наклоняясь к ней, целует, сначала медленно, затем страстно.

Прижимает к себе.

Папка из её рук падает на пол.

ДАЛЬНИЙ ПЛАН.

А.А.

Избалованная ты, Андреева.

(Улыбается, отстранившись, и наклоняется, чтобы поднять папку с пола)

ЛЕНА

Сам виноват.

(Усмехается, берет со шкафчика свою школьную сумку, подмигивает преподавателю и, провожаемая его влюблённым взглядом, удаляется по коридору)».

Жесть. Во даёт современное телевидение – аморалка ещё та. Мало того, что мужик на четырнадцать лет старше девчонки, так ещё и её учитель. Я бы – да никогда бы! Мало того, что он для неё старикан, так ещё и зажимает её по школьным углам… Ужас. Но ещё страшнее мне было думать о том, как сегодня я буду всё это играть. Но даже не это было для меня самым интересным. А самым интересным для меня было то, как всё это будет играть наш уважаемый продюсер, примерный семьянин, который ни шагу налево, судя по Леркиным рассказам. Вот, например, вчера она рассказала мне, ну, как бы между прочим (любит она судачить о нашем съёмочном составе, и, оказывается, много чего знает о многих наших коллегах), что жёнушка нашего продюсера частенько пасётся у него на работе, в офис к нему постоянно наведывается (пирожки приносит, что ли), правда тут, слава Богу, пока что не появлялась. Хотя, мне то что? Пусть приходит, хоть поглядим на то, как выглядят жёны миллионеров, так, смеха ради.

***

Когда явно озабоченный чем-то господин начальник открыл дверь в гримёрную, я недовольно взглянула на часы – он опоздал почти на час. Нормально, значит. Моё время никто не бережёт – типа, у меня его – завались! В семь у меня – выступление, а сейчас – половина первого. Во-первых, его должны ещё загримировать. Во-вторых, он должен ещё ознакомиться со сценарием… Ещё около сорока минут. Неизвестно, во сколько мы закончим эту тупую сцену снимать… А потом мне ещё за инструментом на базу – и чесать аж в Мещанский из Братеево! Интересно, это кого-нибудь волнует, кроме меня? Вряд ли. Так или иначе, в тот момент меня переполняло чувство праведного гнева.

– Опаздываем, гражданин начальник, – с явным недовольством протянула я. Мало того, что с его подачи весь сценарий изгадили, так он ещё и время моё отнимает.

Он, снимая пальто, повернулся ко мне и, смерив меня удивлённо-надменным взглядом, тактично промолчал. Но меня уже понесло:

– Ах, да. Какая же я глупая, видимо, весь мозг себе перекисью водорода уже извела – начальство же не опаздывает… Оно ведь задерживается! Как же я могла забыть? – Мой сарказм явно был лишним, но то выражение лица, с которым меня оглядывал продюсер, меня просто вывело из себя: он смотрел на меня так, будто на мне сейчас были клетчатая пижама и тюбетейка. Тем не менее, я, выразительно хлопнув себя по коленям, поднялась с кресла и, взяв с ручки кресла папку, направилась к двери. В спину мне раздался голос в явно наигранном удивлённом тоне:

– Елена, Вы почему так агрессивно настроены? У Вас, наверное, критические дни? – «Заботливо» поинтересовался он, нагло ухмыляясь.

Меня передёрнуло от такой наглости. Кровь в висках вскипела. Но я всё же удержалась от того, чтобы преодолеть расстояние между нами и не врезать ему под дых.

– А Вы тогда чего такой нервный? У жены – критические дни? Понимаю… И хочется, и колется. Сочувствую. – Мне на секунду показалось, что я перегнула палку. Но уже через секунду мне перестало так казаться.

Столкнувшись взглядом с его наглыми ярко-синими глазами, я не заметила ни толики злости или негодования – лишь иронию. Скупая ирония сейчас наполняла его взгляд, а поза была расслабленной и абсолютно уверенной. Странно, неужели эта бесцеремонность сойдёт мне с рук?

– Я ценю Ваше остроумие, Лена, но сомневаюсь, что оно поможет вам на данном рабочем месте, – он снисходительно улыбнулся. Чёрт, как же я ненавижу снисходительные улыбки!

– Ну, у меня хоть какое-то «-умие» есть. Пусть лучше «остро-», чем «слабо-». – Я хмыкнула, сложив руки на груди. Не знаю, дошёл ли до него смысл сказанного мной, но он только усмехнулся мне в ответ.

– И всё же я не понимаю, Елена, что такого я сделал, чем заслужил Ваше неодобрение? Неужели Вы настолько ненавидите непунктуальных людей? – Он деланно удивился. Лицедей – ему в актёры прямая дорога, скажу я вам. Я, отставив ногу в сторону, ладонью припечатала прямо к его светло-бежевому джемперу папку со сценарием. Он с недоумением посмотрел на меня, снова сверкнув синими глазищами, и вытянул папку, зажатую между моей ладонью и его грудью. Вытянул, открыл и пробежал глазами сценарий. Я ждала его реакции и наблюдала за его лицом. К величайшему моему удивлению, ни один мускул на лице его не дрогнул.

Дочитав до конца, он с безмятежным выражением лица вернул мне папку, и я лишь обреченно вздохнула.

– Не вижу ничего сверхъестественного, – отвечая мне абсолютно спокойным тоном, он покачал головой из стороны в сторону, после чего торопливо развернулся и направился к гримёрному креслу. Гримёра на месте не было, и я могла бы запросто продолжить нашу перепалку, но по определённым причинам делать этого не стала – переписать сценарий я всё равно его не заставлю. Да и не… Неважно. Просто переписать сценарий не в моих силах. А его, кажется, всё устраивает. Что ж, пусть всё будет так, как предписано – уж я-то со своей ролью справлюсь. Однозначно.

В коридоре почему-то было очень холодно. Наверное, решили сэкономить на отоплении. Весело, не хватало мне ещё простудиться – будет совсем кстати. Я ходила из одного конца коридора в другой, в последний раз перед съёмкой прогоняя сценарий и попутно согреваясь. Сергей отдавал указания операторам, камеры были уже настроены, не хватало только героя-любовника. Сама не зная зачем, десяток минут назад я напихала полный рот клубничной «Хубба-Буббы», и теперь лишь мерно, с трудом, пережёвывала её, перелистывая озябшими пальцами листы формата А4.

– Ну что, все готовы? – Услышала я позади себя довольно бодрый, но какой-то торопливый голос – должно быть, спешит куда-то.

– Да, Виталик, тебя только ждали. – Сухо, как-то обиженно даже, я бы сказала, отозвался режиссёр, складывая руки на груди и направляясь к специально ожидающему его креслу.

– Отлично, – беспечно бросил продюсер, пройдя мимо и не удостоив меня даже самым скользящим взглядом. Не очень-то и хотелось. – Тогда за дело, у меня вечером дела. – Посмотрел он на часы с важным видом.

– У меня, между прочим, тоже вечером дела, а кое-кому до этого вообще дела нет, – буркнула я себе под нос, не удержавшись. Не знаю, слышал он это или нет, но, так или иначе, на бурчание моё он не обернулся. Я лишь поправила сползающее плечико майки и направилась вслед за ним. Меня снимают первой.

Положив папку на стоящий возле режиссёра столик, выплюнув в мусорное ведро всё ещё ярко-алую, пахучую жвачку и повесив на плечо школьную сумку, я, как полагается, отошла в нужное место, встала посреди коридора и застыла, ожидая команды режиссёра.

– Поехали, – отдал команду Сергей, молодой человек-ассистент в синем джемпере щёлкнул хлопушкой и вышел из кадра. – Мотор!

Я направилась вдоль по коридору, немного расхлябанно, впрочем, как я и привыкла: резиновые подошвы кед тяжело опускались на школьный линолеум. Вспомнив о сценарии, поправила на плече с виду тяжёлую сумку.

Дверь метрах в семи от меня открылась, и я, ни секунды не думая, шмыгнула за лестницу. Выглянула из-за неё на всё ещё открытую дверь, сделала вид, что увидела там что-то интересное и воровато, как и предписано сценарием, оглянулась. Снова прижалась спиной к лестнице, прячась от выходящего из учительской человека.

– Стоп, – услышала я и напряглась. – Снято. – Расслабилась. – Лен, теперь встань возле лестницы, как-нибудь вальяжно так, может быть, сложи руки на груди, скрести ноги, опираясь пятой точкой о лестницу. Через пару минут продолжаем. – Сказал мне Сергей, и я кивнула в ответ.

Я вышла из-за лестницы и, присев, начала потуже затягивать шнурки на кедах. Затягивая шнурки, искоса исподлобья поглядывала на то, как операторы поворачивают камеру, а Виталий, поправляя пиджак, надетый поверх рубашки, пробегает глазами сценарий. Спокойный такой – мне уже даже иногда начинает казаться, что его просто невозможно вывести из себя. Знаете, от этого даже обидно немного. Вот, брови его чуть-чуть дернулись, как будто он заметил что-то интересное, но лишь на долю секунды. Я усмехнулась, и в этот же момент, чёрт его подери, он зачем-то резко оторвал глаза от сценария и метнул взгляд в меня. Я, как последняя идиотка, лишь спешно переместила взгляд на шнурки кед, которые всё никак не хотели завязываться в этот дурацкий бантик. Блин, глупо вышло… Наверное, подумает, что я за ним наблюдала.

Ой, блин, да пусть думает, что хочет! А может быть, я смотрела на него и мысленно представляла, что у него вся морда чем-то испачкана? Он ведь не может знать наверняка, зачем я вообще на него смотрела? Да, кстати, а зачем?..

– Лен, продолжаем, – услышала я и, к своему величайшему счастью всё-таки завязав шнурки, встала с корточек, и, выпрямившись, вернулась к лестнице.

Съёмка продолжилась. Вот, камера отъезжает назад, уступая дорогу идущему прямо в объектив «преподавателю», я чувствую, что он уже близко, и, заметив выразительный кивок режиссёра, кашляю. Проходящий мимо Виталий обернулся.

Я через силу улыбнулась – представила, что его лицо действительно чем-то измазано – эта уловка помогла, и я расплылась в довольной улыбке. Поманила его ладонью. Он обернулся сначала в одну сторону, потом в другую, снова перевёл взгляд на меня, прищурился и сделал шаг в мою сторону.

– Ты чего тут? – Э-э-э… Его взгляд вдруг резко поменялся. Он так бережно, так ласково как-то посмотрел мне в лицо и легонько улыбнулся. От такой резкой перемены настроения я немного оторопела. Нет, я, разумеется, понимаю, что это всё издержки сценария, но я даже представить себе не могла, что он сможет сделать это так, что даже я поверю в искренность его симпатии ко мне. Ну, то бишь, к своей ученице.

Я, уже практически без труда улыбаясь, даже перестав представлять шоколадные разводы вокруг его рта, невольно залюбовалась этим тёплым взглядом – это, по сути, как раз то, что было мне нужно, чтобы сыграть необходимые эмоции.

– Вас, Сан Саныч, пасу…

– Не знал, что меня надо пасти! – Вот! Вот теперь узнаю его мимику – теперь, сквозь это деланное удивление просвечиваются его настоящие черты. Я снова почувствовала, что улыбка моя становится натянутой. – Я что, бык, гусь? – Этой фразы оказалось достаточно, чтобы моя улыбка снова приобрела более натуральный вид: я непроизвольно представила серое существо с перьями и лицом нашего уважаемого продюсера, и клювом вместо носа, и снова стало гораздо легче улыбаться. Чего только не сделаешь ради карьеры!

– Баран Вы, Сан Саныч, – Боже, как же приятно было говорить то, что на самом деле думаешь! Я, окончательно войдя в роль, задиристо вытянула папку из его рук и переложила её на специально подготовленный столик-шкафчик у лестницы вместе со школьной сумкой.

– Че-е-его? Андреева, ты как с преподавателем разговариваешь? – Насупился он, вставая в позу недовольного, уперев руки в бока. Здесь я отметила, что ему совершенно не идёт хмурость, хотя строгость ему, на мой взгляд, очень даже к лицу. Только знаете, строгость такая… Игривая, что ли. Всё, не отвлекаемся.

Я приподняла брови в удивлённой усмешке и скопировала его позу, тоже упираясь ладонями в бока:

– Ну а как ещё назвать мужчину, который, увидев любимую женщину, вместо того чтобы поцеловать её, спрашивает: «Ты чего тут»? – М-да, моя героиня определённо без башки. Прямо в школьном коридоре, где каждая собака знает о всех обитателях этой общеобразовательной конуры абсолютно всё, она задаёт такие провокационные вопросы собственному учителю. Впрочем, не мне её осуждать, я – лишь покорный исполнитель. Хм.

– Тише, дурёха. – Он понизил голос, воровато оглянулся и снова перевёл бегающий взгляд на меня. – Ты бы ещё на уроке мне это сказала, – покачал головой в знак неодобрения, а сам уже буквально пожирает меня глазами. Чёрт, прямо как по-настоящему… – Мы же в школе.

Я, на секунду оторопев, собралась с мыслями и промямлила:

– И что? – Его взгляд стал чуть жёстче, это помогло мне прийти в себя. Я нахмурилась: – Как будто в первый раз, честное слово!

Он потянулся за папкой, я, перехватив его движение, первой схватила папку и сделала шаг назад, к стене.

Он обречённо усмехнулся, покачал головой, будто разговаривает с ребёнком. Я прищурилась. Он, вперившись в меня выразительным взглядом, сказал:

– Давай сюда папку, мне на урок пора.

Я, даже с каким-то удовольствием, словно бы это не моя героиня, а я издеваюсь над незадачливым Дон Жуаном, бросила:

– Ага, щас. – И после этого, наблюдая за его уже какой-то непонятной улыбкой, словно он находится в каком-то напряжённом предвкушении, дразнящим жестом поманила его: – Отними!

– Лена, я знаю, чего ты добиваешься. – Прищурился он, ухмыляясь, и направился ко мне. И зачем, спрашивается, героиню назвали моим именем?! После того, как он назвал меня по имени, ощущение реальности происходящего вдруг навалилось на меня со страшной силой… И уверенность в собственных актёрских способностях медленно, но верно, начала покидать меня. И именно поэтому, наверное, моя следующая фраза прозвучала уже не так уверенно, как предыдущая:

-Так чего же ты ждёшь? – Наклонив голову вбок, я завела зажатую в пальцах папку за спину и от напряжения крепко стиснула её. Сделала последний шаг к стене, прижавшись к ней вплотную, – дальше отступать было некуда. Ощущение того, что отныне я нахожусь в тупике, заставило моё сердце, вопреки его обыкновенному слоновьему спокойствию, прыгнуть чуть резче. Я выдохнула, чтобы прогнать напряжение. Не получилось. Я всем своим существом чувствовала, что мои ресницы стали хлопать чуть чаще, чем это нужно.

Виталий подошёл ко мне вплотную, и ощущение замкнутого пространства усилилось. Когда же он завёл руку мне за спину, старательно пытаясь уместить её в узком пространстве между моей спиной и стеной, сердце снова отчаянно прыгнуло, и, что самое невыносимое, я должна была смотреть ему в глаза и ни в коем случае не отводить взгляд. А это, скажу я вам, было, пожалуй, самым сложным. Именно от соединения наших холодных взглядов и от прохлады его широкой ладони на теплой коже моей поясницы в районе пупка у меня завязался волнительный комок тепла, а то выражение глаз, с которым он исследовал моё лицо, убеждало меня в том, что либо он – великолепный актёр, либо я – мнительная идиотка. Третьего не дано.

– Сто-о-оп, – мы оба замерли, ожидая следующей команды. – Снято! – Я, тут же отвернувшись, выдохнула. Уже хотела было вылезти из тесноты, создаваемой стеной и крепким продюсерским телом, но возмущённый крик режиссёра меня остановил:

– Лена, ты чего?! Стоять, бояться! Сцена не закончена, мы сейчас вторую камеру к вам подкатим, для крупного плана, а вы стойте и не шевелитесь. – Он погрозил мне пальцем, как маленькой, ей-богу! Я, досадливо сжав губы, неохотно переместила взгляд на всё ещё разглядывающего моё лицо в непосредственной близости от него Виталия. Всё-таки здорово, что чёлку я сегодня со лба не убрала – иначе чувствовала бы себя сейчас голой – так откровенно он оглядывал меня. По поводу поцелуя я практически не волновалась – а чего мне волноваться-то? Это ведь не я – женатый мужик с безупречной репутацией, и не я, в конце концов, писала этот тупой сценарий. Он постарался – вот пускай и отдувается, посмотрим, как он будет целовать того, кто его целовать не хочет – вряд ли его самооценка от этого поднимется. Он, чему-то усмехнувшись, отчего я даже на долю секунды испугалась, что он прочёл мои мысли, отвёл взгляд и направил его на режиссёра, ожидая его команды. А ладонь его, тем временем, пригревшись на моей пояснице, ненавязчиво так задвигалась из стороны в сторону, отчего я чуть не поперхнулась воздухом, который я только что вдохнула.

– Эй, – возмутилась я, чувствуя, что моя рука, зажатая между стеной и мной с папкой в пальцах, начинает затекать. А его ладонь, тем временем, продолжала поглаживать мою поясницу, и от этого мерзкий комок в пупке становился ещё теплее. Скорее бы уже это всё закончилось, а? На моё возмущение его реакции не последовало, он, как будто нарочно, гулял взглядом по коридору, не обращая его на меня и продолжая своё незаметное со стороны лапанье. Я глубоко вздохнула и произнесла про себя спасительное «Ом-м-м», которое так часто мычит моя мама, занимаясь йогой.

Наконец, режиссёр подал команду.

Я снова перевела взгляд на него, он снова перевёл взгляд на меня. Снова контраст внешних и внутренних ощущений. Он завёл вторую руку мне за спину, крепко, собственнически обнял и буквально навалился всем телом, вжимая меня в холодную, покрытую бежевой краской бетонную стену. Чувство неуверенности становилось всё более настойчивым. Я лишь в молчаливом, абсолютно несвойственном мне покорном предвкушении разлепила пересохшие губы. Чёрт, что-то как-то стрёмно мне…

Не успела я опомниться и настроиться на грёбаный романтический лад, как его губы уже находят мои – и всё тело мучительно вздрагивает – было неожиданно, очень неожиданно, хоть разумом я и была готова. Всё-таки моя природная впечатлительность берёт верх над моими тщательно выдрессированными в себе холодностью и равнодушием. И от этого становится совсем нехорошо.

Он аккуратно провёл своими губами по моим губам, спасая их от сухости и холода, от этой бережной нежности я почти сумела расслабиться и вспомнить, что это – всего лишь моя работа, и ничего нехорошего в этом нет.

Но так было только поначалу. И нежные, осторожные, трепетные движения его губ уже сумели заставить меня ответить – не без определённого моего самовнушения, конечно. Но то, что произошло потом, до сих пор вызывает во мне вихрь противоречивых эмоций.

Едва мои губы раскрылись навстречу его губам, он жадно, с каким-то восторгом от своей маленькой победы, заставил меня разомкнуть губы ещё сильнее, делая поцелуй влажным, глубоким, невыносимым, просто сносящим голову, и я, то ли от шока, то ли от волнения, поддалась: пальцами не занятой папкой руки я впилась в его плечо, запрокидывая голову и ловя ртом каждый глоток воздуха, который мне удавалось ухватить. Тем не менее, я задыхалась. А губы, терзаемые целенаправленно и беспощадно, начинали болеть, и я чувствовала, что ещё чуть-чуть, и показ сериала придётся переносить на более позднее время суток. Неужели он, после стольких лет супружеской жизни, всё ещё помнит, как надо целовать девушку для того, чтобы заставить её хотеть продолжения?.. Неожиданно. И чертовски занятно.

О папке я вспомнила в самый последний момент – и, наконец, её уронила.

Его губы с трудом отлепились от моих, и я не могу сказать, что от этого я почувствовала облегчение: губы невыносимо пульсировали. И сейчас, когда холодный воздух коснулся влажной поверхности губ, я почувствовала это с десятикратной силой. Он снова посмотрел мне в глаза – и, к своему глубочайшему и, кстати сказать, не самому приятному, удивлению, я заметила, что они были абсолютно спокойными. Ни намёка на расширение зрачков, ни туманной поволоки, ни-че-го. Как будто сейчас меня так горячо целовал не он, а лишь бесчувственный робот. Блин, обидно даже.

– Избалованная ты, Андреева, – бросил он, словно в насмешку. И я тут же почувствовала себя использованной вещью. Он присел, поднял папку с пола и снова улыбнулся мне. Я с трудом растянула губы в ответной улыбке. Блин, да что же я такая впечатлительная?!

– Сам виноват, – я усмехнулась, стянула за ремешок со шкафчика школьную сумку и, без особого задора подмигнув этому самовлюблённому святоше, направилась вдоль по коридору.

– Стоп, снято, – хлопнул в ладоши довольный режиссёр, и я спиной чувствовала, что кто-то исследует меня навязчивым взглядом. Обернулась – оказывается, ошиблась – продюсер смотрел на собственные ботинки. Неприятно вот так вот ошибаться, в этот момент начинаешь сомневаться в собственной привлекательности.