Вивьен: Охотница на вампиров

Глава 6

— Ты чувствуешь это? — прошептал он, и его дыхание слилось с моим, отчего воздух вдруг стал густым, тягучим, почти осязаемым, будто сам мир замер, чтобы не спугнуть этот миг. — Этот холод на шее… Это не угроза, Вивьен. Это напоминание: мир куда древнее и беспощаднее, чем ты привыкла думать. В нём есть силы, перед которыми даже твоя ярость — лишь мимолётная искра на ветру.

По коже пробежали мурашки — острые, колючие, словно по ней скользнули ледяные иглы. А следом по телу медленно разлилось тепло — странное, чужое, будто в груди шевельнулось и пробудилось чтото давно уснувшее, забытое. Оно не грело, а будоражило, заставляло кровь бежать быстрее.

— Ты была бы прекрасной вампиршей, — снова прошептал он; голос его звучал едва слышно, но в нём звенела непоколебимая уверенность, как будто он видел не её, а ту, кем она могла стать. — Белая кожа и рыжие волосы… Это смотрелось бы завораживающе.

Даже ветер затих, будто природа взяла паузу, прислушиваясь к этому шёпоту. Листья на деревьях не шевелились, фонари отбрасывали неровные тени, и весь мир, казалось, сжался до этой узкой полоски пространства между ними — до дыхания, холода, тепла и слов, от которых хотелось одновременно бежать и остаться.

С трудом втянув воздух, я почувствовала, как грудь сжимает дрожь — будто каждый вдох давался через силу. И всё же, собрав остатки воли, я прошептала ему прямо в лицо:

— Катись к чёрту, кровосос!

И тут же, не давая себе времени передумать, ударила его коленом в пах.

Он отступил всего на шаг — но этого хватило, чтобы между нами возникла тонкая, звенящая полоса пространства. Его лицо металось между эмоциями: сначала — немое непонимание, будто он не верил, что ктото посмел бросить ему вызов; потом — тёмная вспышка гнева, от которой воздух словно стал тяжелее.

Глаза его почернели, став бездонными, как провалы в ночи. На висках и шее вздулись вены, проступая под кожей резкими линиями. А затем на губах медленно проступил тот самый оскал — красивый, хищный, по-настоящему вампирский, от которого кровь стыла в жилах.

Он тяжело вздохнул, будто на плечи ему легла тяжесть веков, и чуть склонил голову, глядя на меня с пугающей смесью терпения и предвкушения.

— Придётся тебя воспитывать, Вивьен, — улыбнулся он, но в этой улыбке не было ни тепла, ни доброты — лишь холодная уверенность хищника, который знает, что добыча уже не уйдёт.Иногда его быстрая смена настроения пугало, и его невозможно предугадать.

Деймон на мгновение замер, уставившись в пустоту, словно прислушиваясь к чемуто, чего я не могла ни увидеть, ни услышать. Потом он глубоко, полной грудью втянул воздух, и ноздри его едва заметно дрогнули. А затем прошептал — так тихо, что слово прозвучало не как звук, а как вибрация в самой тишине:

— Кровь…

Я не сразу поняла, о чём он. А потом осознала — та старая рана, что давно затянулась, вдруг напомнила о себе. Не острой болью, а странным, тягучим ощущением, будто невидимая нить, стягивавшая края раны, вдруг лопнула.

Я чувствовала, как шов внутри меня разошёлся, выпуская тонкую, едва уловимую волну жара, которая тут же смешалась с холодом ночного воздуха. Боль скользнула по боку — не парализующая, но настойчивая, заставлявшая каждый вдох даваться чуть труднее.

Не дожидаясь его следующего движения, я встала в стойку — ноги чуть шире плеч, корпус слегка развёрнут, руки подняты, пальцы напряжены. Поза вышла не идеальной: рана тянула, бок ныл, дыхание сбивалось. Но я была готова. Готова отразить любой удар, любую атаку — даже будучи раненой, даже зная, что силы неравны.

Попробуй, — выдохнула я, и собственный голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Только один шаг. Больше тебе не понадобится.

Он медленно приподнял бровь, будто оценил эту дерзость, и уголок его губ снова дрогнул — теперь уже не в улыбке, а в чёмто, похожем на уважение.

— Ты упряма, Вивьен. Это может спасти тебя… или погубить.

И в тот же миг мир вокруг будто сжался: фонари потускнели, тени стали гуще, а воздух наполнился запахом озона и железа — предвестником того, что сейчас начнётся не просто схватка, а испытание, которое изменит всё.

— Ну хорошо, если ты так хочешь меня убить… — протянул он с лёгкой усмешкой, будто сама мысль об этом его забавляла. — Тогда попробуй.

Он неторопливо вытащил из кармана нож и резким, но не злым движением швырнул его к моим ногам. Лезвие звякнуло о камень, вспыхнув тусклым отблеском, и замерло, указывая остриём прямо на меня.

Я не стала медлить. Быстро наклонившись, схватила нож — холодная рукоять легла в ладонь, словно была создана для неё. Выпрямившись, я подняла руку и, глядя ему прямо в глаза, провела пальцем по горлу — простой, дерзкий жест, полный вызова.

— Нападай, — бросила я. — Я готова.

Схватка началась мгновенно — без предупреждений, без лишних слов. Мы кружили по двору, скользя по мокрым булыжникам, отбивая удары, уходя от выпадов, снова и снова бросаясь друг на друга. Его движения были текучими, почти невесомыми, будто он не сражался, а танцевал с самой смертью.Он играл со мной, издевался.

Мои — жёсткими, рваными, но полными отчаянной решимости. Я билась бы до победного, до пота , до ран.

В какойто миг он допустил ошибку: чуть задержался, чуть приоткрылся, и этого хватило. Я рванулась вперёд и вонзила нож ему в грудь — один раз, резко, без колебаний. А потом, стиснув зубы, провернула лезвие и продвинула его глубже, вкладывая в этот удар всю свою ярость, весь страх, всю боль.

Деймон замер. На секунду во всём мире не осталось ничего, кроме этого застывшего мгновения: его тёмных глаз, моего дрожащего дыхания и тяжёлого стука сердца, отдававшегося в висках.

— Я знаю, что этим ножом тебя не убить, — прошептала я, не отводя взгляда, не позволяя себе ни дрогнуть, ни отвести руку. — Но хотя бы я увижу боль в твоих глазах. Хоть на миг. Я сотру эту ухмылку с твоего лица — обещаю.

Его губы дрогнули, и он тихо, почти неслышно выдохнул, будто слова стоили ему усилий:— Ты не перестаёшь меня поражать, Вивьен, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ни насмешки, ни превосходства — только странная, едва уловимая усталость, смешанная с уважением.

— В тебе столько огня… Он мог бы сжечь целый мир. Или спасти его. Если бы ты только знала, как с ним обращаться.

— Я теперь пора показать что могу я, — спокойно произнёс он, одним резким движением выдернув нож из груди. Лезвие звякнуло, упав кудато в темноту, и этот короткий звук прозвучал в тишине двора почти издевательски.

В следующий миг он бросился ко мне — не как человек, а как тень, сорвавшаяся с места: стремительно, без лишних движений, с пугающей точностью. Я успела лишь на секунду застыть от ужаса, прежде чем страх сковал всё тело ледяной волной.

Он метнулся вперёд, намереваясь схватить меня за шею, но я инстинктивно рванулась в сторону и отбила удар — рука скользнула по его предплечью, едва не сорвавшись. Но во второй раз он не промахнулся. Резко шагнув ближе, он оголил клыки и в тот же миг вонзил их в мою шею.

Боль была дикой, острой, будто сквозь кожу прорвались тысячи ледяных игл. Я почувствовала, как кровь стремительно покидает тело, унося с собой тепло, силу, саму способность сопротивляться. Он держал меня крепко, железной хваткой, не давая ни вырваться, ни даже толком вдохнуть.

Я попыталась брыкнуться, оттолкнуться, найти хоть какуюто опору, но каждое движение только усиливало боль — она растекалась по телу, тяжёлая и неотвратимая, словно сама тьма проникала в вены.

Постепенно силы стали таять, движения — становиться вялыми, неуклюжими. Вскоре я перестала сопротивляться вовсе: просто повисла в его руках, чувствуя, как уходит последняя энергия.

Одинокая слеза скользнула по щеке, холодная и горькая, и я тихо, почти безвольно обмякла, проваливаясь в густую, бархатную темноту, которая уже ждала меня гдето на границе сознания.

Так странно, но в этой пустоте было спокойно — будто весь шум мира, все крики, удары и страхи остались гдето за невидимой стеной, а здесь, в бездне его взгляда, царила тишина. Она не давила, не душила — она укутывала, как тяжёлый бархатный плащ, и на долю секунды мне даже захотелось просто перестать сопротивляться, опустить руку с ножом и позволить этой тишине забрать всё: усталость, злость, страх. Пусть хоть ненадолго. Пусть хоть на один вздох.

А потом мир резко дёрнулся, как порванная нить, и я вынырнула из этой тишины — будто из глубокой, тёмной воды, где не было ни верха, ни низа.

Открыв глаза, я первым делом увидела тусклый свет, режущий зрачки. Палата была маленькой, безликой, с белёными стенами и запахом антисептика, въевшимся в каждую щель. Рядом тихо, размеренно капала капельница, и жидкость в трубке отливала странным бордовым оттенком — не как обычная физрастворная капля, а будто в прозрачных трубках текла густая, тёмная кровь.

Странно, но чувствовала я себя… лучше. Не так, как бывает после долгого сна, а как после того, когда боль вдруг отступает, оставляя после себя лишь лёгкое эхо. Тело будто заново собрали по частям — аккуратно, но чужими руками.

И тут сознание зацепилось за главное.

Я попыталась пошевелить рукой — и наткнулась на жёсткое сопротивление. Опустив взгляд, увидела ремни: плотные, кожаные, туго перехватывающие запястья и лодыжки. Потёртые края, надёжные пряжки — всё говорило о том, что это не временная мера. Меня не просто положили в кровать. Меня зафиксировали. Так, чтобы я не смогла встать. Не смогла уйти. Не смогла даже по-настоящему пошевелиться

Холод пробрался под кожу — не от температуры в комнате, а от понимания: я не в безопасности. И то спокойствие, что укутывало меня в его взгляде, было лишь паузой. Передышкой перед чемто большим.

— Проснулась, — раздался голос откудато сбоку. Спокойный, ровный, будто он стоял здесь всё это время и просто ждал. — Наконецто. Я уж думал, ты решила остаться там, в этой тишине.

Я повернула голову — медленно, стараясь не дёргаться, не показывать, как сильно колотится сердце. В кресле у окна сидел Деймон. В той же одежде, будто и не было никакой схватки. Будто всё, что было во дворе, — лишь сон. Или чьято жестокая игра.

Он чуть наклонил голову, изучая меня так же, как тогда, во дворе, — будто пытался разглядеть сквозь кожу каждую мысль.

— Не переживай, — продолжил он, чуть улыбнувшись, но в улыбке не было тепла. — Это для твоей же безопасности. Пока… пока ты не научишься держать этот огонь в узде.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ремни врезаются в кожу, и прошептала, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Что ты мне вливаешь?

Он чуть наклонил голову, изучая меня так же, как тогда, во дворе, — будто пытался разглядеть сквозь кожу каждую мысль, прочесть страх, ярость, непокорность, которые я так старалась спрятать.

— Не переживай, — продолжил он, чуть улыбнувшись, но в улыбке не было ни тепла, ни сочувствия — только холодная уверенность того, кто привык всё держать под контролем. — Это для твоей же безопасности. Пока… пока ты не научишься держать этот огонь в узде.

Я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как жёсткие ремни врезаются в кожу, стягивая запястья до лёгкой, но настойчивой боли. Каждый вдох давался чуть тяжелее обычного — то ли от слабости, то ли от напряжения, сковавшего всё тело.

— Что ты мне вливаешь? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но всё равно слыша, как он предательски срывается на последнем слове.

Деймон медленно подошёл к капельнице, провёл пальцем по прозрачной трубке, будто проверяя, ровно ли течёт жидкость, и на мгновение замер, глядя на тёмнобордовый поток. Потом поднял глаза — и в них мелькнуло чтото, похожее на тень вины, тут же скрытое привычной маской спокойствия.

— Это моя кровь, — тихо ответил он, и в голосе не было бравады, только сухая констатация факта. — Ты потеряла много крови изза меня. А рана на боку разошлась по швам — я видел, как ты стискивала зубы, пытаясь держаться. Пришлось отдать тебе немного своей, чтобы залечить.

Он сделал ещё шаг ближе, остановился у изголовья, словно не решаясь подойти вплотную, будто боялся, что одно резкое движение — и я сорвусь, несмотря на ремни.

— Знаю, ты ненавидишь саму мысль об этом, — продолжил он чуть тише. — Но другого выхода не было. Ты бы не дотянула до врача. А врачей тут нет. Есть только я. И мой способ спасать тех, кто упрямо не хочет быть спасённым.

Я смотрела на него, пытаясь уловить хоть намёк на ложь, на скрытую насмешку, на привычную жестокую игру. Но видела лишь усталость — глубокую, древнюю, будто она копилась в нём веками.

— И что теперь? — выдавила я, с трудом сглатывая ком в горле. — Что эта кровь со мной сделает?

Он чуть склонил голову, будто взвешивая, сколько правды можно сейчас сказать, а сколько лучше оставить при себе.

— Пока ничего, — наконец произнёс он. — Просто даст тебе силы, чтобы не угаснуть. Остальное… остальное мы обсудим, когда ты сможешь стоять без опоры. И когда перестанешь смотреть на меня так, будто я — твоё самое страшное проклятие.

Я отвела взгляд, уставившись на ритмично падающие капли, и тихо, почти беззвучно прошептала:

— Ты и есть моё проклятие, Деймон. Просто пока я ещё не готова это признать.

Глава 7

Внезапно тишину разрезал резкий телефонный звонок. Деймон дёрнулся — будто звук выдернул его из собственных мыслей, — и, молниеносным движением сунув руку в карман, выхватил телефон. Он поднёс его к уху так резко, будто от скорости ответа зависело чтото жизненно важное.

— Слушаю, — коротко бросил он, и голос его звучал непривычно сухо, без той вкрадчивой интонации, которой он говорил со мной.

Его лицо мгновенно изменилось: лёгкая надменность исчезла, уступив место жёсткой сосредоточенности. Брови сошлись на переносице, взгляд стал острым, словно он пытался разглядеть сквозь телефонную трубку то, что происходило на другом конце провода.

— Вы нашли их? — спросил он, и в этом вопросе не было ни намёка на вежливость — только голая, напряжённая необходимость знать правду.

— Вы нашли их? — повторил Деймон, и в этом вопросе прозвучала не просто напряжённость — в нём сквозила угроза, будто от ответа зависело, останется ли ктото в живых.

Он замер, прислушиваясь к тому, что говорили на другом конце провода, и с каждым мгновением его лицо становилось всё жёстче. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели, а в глазах мелькнуло чтото холодное и беспощадное — будто тот самый вампир, которого я знала по двору, наконецто сбросил вежливую маску.

— Что значит «следы оборвались»? — процедил он, голос стал низким, почти рычащим. — Вы обыскали все укрытия? Все схроны? Они не могли просто раствориться в воздухе.

Пауза на том конце тянулась невыносимо долго, и Деймон стиснул зубы, будто пытался удержать рвущуюся наружу ярость. Потом резко выдохнул, взял себя в руки — и в голосе снова появилась та самая ледяная собранность.

— Хорошо, — бросил он уже спокойнее, но от этой ровности становилось только страшнее. — Расширьте радиус поиска. Проверьте старые контакты, все точки встреч, даже те, что считались провальными. И держите меня в курсе каждую четверть часа. Если появится хоть намёк — любой, даже самый нелепый, — звоните сразу.

Ещё секунда тишины — и он резко отнял телефон от уха, отключив звонок, и уставился на экран, будто хотел прожечь в нём дыру. Потом медленно опустил руку, и на миг в его взгляде мелькнуло то, чего я раньше не видела: не высокомерие, не азарт, а настоящую, тяжёлую тревогу.

Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя напряжение, и только после этого снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах не было ни насмешки, ни холодной уверенности — только усталость, смешанная с чемто, похожим на сожаление.

— Прости, — тихо произнёс он, будто сам удивился, что сказал это слово. — Не стоило тебе это слышать.

Я приподняла бровь, насколько позволяли слабость и ремни, и хрипло усмехнулась:

— Да уж. Очень успокаивает, когда тот, кто держит тебя связанной, вдруг начинает извиняться. Особенно когда в трубке речь идёт о чьихто поисках.

Деймон чуть склонил голову, будто взвешивая мои слова, потом подошёл к капельнице и проверил скорость подачи жидкости, не глядя на меня.

— Это не то, о чём ты думаешь, — наконец сказал он.

— А о чём тогда? — прошептала я. — О какойто очередной твоей игре? Или о том, что пока я тут лежу без сил, гдето там ктото бежит, прячется… или умирает?

Он замер, пальцы на мгновение застыли на регуляторе капельницы, а потом он медленно повернулся ко мне. В его взгляде снова вспыхнула та самая древняя тяжесть, будто на плечах у него лежала не одна чужая судьба, а целая вереница жизней.

— О том, что мир куда сложнее, чем ты привыкла считать, Вивьен, — тихо ответил он. — И иногда, чтобы спасти одного, приходится рисковать десятками. А чтобы защитить того, кто слишком ярко горит, — приходится держать его в темноте. Даже против его воли.

Я хотела сказать чтото резкое, едкое, что обожгло бы его так же, как он обжигал меня своими словами. Но вместо этого лишь тихо выдохнула:

— Значит, я теперь — твоя страховка?

— Ты — моя ответственность, — спокойно поправил он, и в этих словах не было пафоса, только сухая, горькая правда. — А это, поверь, куда тяжелее.

Гдето в глубине дома скрипнула половица, и Деймон мгновенно напрягся, будто готовый сорваться с места. Но через секунду расслабился — видимо, звук оказался обычным, ничего не значащим. Он снова взглянул на меня, уже мягче, почти поотечески, если бы только в этом взгляде не таилась такая бездна силы, что становилось не по себе.

— Отдыхай, — сказал он, кивнув на капельницу. — Тебе нужно время. А мне… мне нужно разобраться с тем, что сейчас происходит. И поверь, чем меньше ты будешь знать об этом прямо сейчас, тем безопаснее для тебя.

Он развернулся и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь, и в тишине снова остался только мерный стук капель — ровный, спокойный, будто насмехающийся над тем хаосом, который бушевал за стенами этого дома.

Оставшись одна, я пыталась собрать мысли в кучу, но они разлетались, как испуганные птицы. В голове стучало одно: я оказалась в центре чегото куда более масштабного, чем та схватка во дворе. Слова Деймона про «страховку» и «ответственность» звенели в ушах, но чувствовалось — он говорит не всё.

Капельница мерно отсчитывала секунды своим тихим стуком, и с каждой каплей я ощущала, как силы понемногу возвращаются. Но вместе с ними накатывало и беспокойство — острое, колючее. Я прекрасно понимала: просто так из этой комнаты мне не выбраться. Ремни врезались в кожу, дверь была заперта, а тишина вокруг казалась не спокойной, а насторожённой, будто дом сам следил за мной.

Казалось, прошли часы, прежде чем дверь тихо скрипнула и приоткрылась. На пороге стоял Деймон. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах читалась усталость — не обычная, а какаято древняя, будто он не спал не пару ночей, а несколько столетий.

— Как ты? — спросил он, и в голосе прозвучало не равнодушие, а то самое напряжение, которое бывает, когда боишься услышать ответ.

— Лучше, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но всё равно уловила, как он предательски сорвался на выдохе. — Что происходит? Кто тебя искал?

Он подошёл ближе, остановился у кровати, замер, будто решал, какую часть правды можно доверить, а какую лучше спрятать подальше.

— Это не то, что ты думаешь, — наконец произнёс он. — Группа людей… они были связаны с тобой. Я должен был убедиться, что они не вернутся за тобой.

— И что теперь? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает гнев, смешиваясь со страхом. — Ты собираешься держать меня здесь вечно?

— Нет, — он покачал головой, и в этом жесте не было ни высокомерия, ни насмешки — только тяжесть, которую он нёс на себе. — Но пока ситуация не стабилизируется, я не могу позволить тебе свободно передвигаться.

Он начал развязывать ремни, и я с облегчением почувствовала, как кровь снова побежала по венам, возвращая покалывание в онемевших руках.

— Я хочу знать правду, Деймон, — сказала я, едва он закончил. — Кто ты такой и что всё это значит?

Он долго смотрел на меня, будто взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. Потом, словно приняв решение, сел на край кровати — не слишком близко, но и не отстраняясь.

— Какую правду, Вивьен? — тихо спросил он, чуть склонив голову. — Я уже рассказал тебе столько, сколько мог. Остальное сейчас только запутает тебя ещё сильнее.

Я хотела возразить, выкрикнуть, что имею право знать, но он поднял руку — не угрожающе, а скорее устало.

— Сейчас тебе принесут еду, — сказал он уже спокойнее, но в голосе зазвучали стальные нотки. — Пожалуйста, поешь. Спокойно. И не пытайся убежать.

Он выдержал паузу, глядя мне прямо в глаза, и в этот момент в нём проступила та самая холодная сила, которую я видела во дворе, — древняя, безжалостная, не терпящая неповиновения.

— Я найду тебя где угодно, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И если придётся, привяжу снова. И будешь сидеть запертой столько, сколько потребуется. Не потому что хочу причинить тебе боль, а потому что иначе ты просто не выживешь.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и эта маленькая боль помогла удержаться от того, чтобы не сорваться в крик.

— Ты не имеешь права решать за меня, — прошептала я, стараясь вложить в слова всю ту ярость, которая кипела внутри. — Я сама выбираю, где и как мне быть.

Деймон чуть наклонился вперёд, и на миг в его взгляде мелькнуло чтото похожее на сожаление.

— Пока ты не можешь выбирать, Вивьен, — спокойно ответил он. — Пока ты даже не знаешь, от чего именно нужно бежать. А я знаю. И поэтому сейчас я — тот, кто решает.

Гдето в глубине дома хлопнула дверь, и он резко обернулся к выходу, будто звук был сигналом. Потом снова посмотрел на меня, уже мягче, но не менее твёрдо.

— Поешь, — повторил он. — А потом мы поговорим. Но уже без криков. Договорились?

Я не ответила. Просто отвернулась к окну, где за матовым стеклом медленно сгущались сумерки, и прошептала в тишину:

— Договорились. Но только потому, что я хочу услышать остальное. А не потому, что ты меня убедил.

Он едва заметно кивнул, будто принял это как маленькую победу, и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. А я осталась наедине с мерным стуком капельницы и мыслью, которая не давала покоя: возможно, самое страшное — не то, что меня держат взаперти. А то, что он, кажется, действительно верит, что спасает меня.

Спустя какоето время дверь снова приоткрылась, и в комнату скользнула та самая девушка, что раньше возилась с капельницей. В руках у неё был поднос — аккуратно, будто она боялась уронить хоть крошку. Она бесшумно поставила его на тумбочку рядом с кроватью: на подносе стоял стакан с чаем, от которого поднимался лёгкий пар, лежали вилка и ложка, прикрытые салфеткой, да тарелка с простой, но горячей едой.

Не поднимая на меня глаз, девушка чуть нервно поправила салфетку, будто от этого зависела чьято судьба, и тут же поспешно вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — негромко, но отчётливо, словно подчёркивая: уйти я не смогу.

Я посмотрела на поднос. Запах еды был обычным — никакой магии, никакой отравы, просто тёплая пища. Чай пах мятой, и от этого простого, домашнего запаха внутри чтото дрогнуло: мир вдруг показался не таким чужим, не таким враждебным.

Но эта иллюзия длилась лишь миг. Потом я снова вспомнила про замок, про ремни, про слова Деймона — и тепло от запаха тут же растаяло, оставив после себя только холодную ясность.

Я медленно потянулась к стакану, обхватила его пальцами, чувствуя, как приятное тепло пробирается сквозь кожу. Сделала маленький глоток — чай был не слишком горячим, не слишком сладким, просто… нормальным. И от этой нормальности стало почти страшно: будто посреди кошмара ктото заботливо подал мне кусочек обычной жизни, зная, что я не смогу её понастоящему принять.

Спустя какоето время дверь снова приоткрылась, и в комнату скользнула та самая девушка, что раньше возилась с капельницей. В руках у неё был поднос — аккуратно, будто она боялась уронить хоть крошку. Она бесшумно поставила его на тумбочку рядом с кроватью: на подносе стоял стакан с чаем, от которого поднимался лёгкий пар, лежали вилка и ложка, прикрытые салфеткой, да тарелка с простой, но горячей едой.

Не поднимая на меня глаз, девушка чуть нервно поправила салфетку, будто от этого зависела чьято судьба, и тут же поспешно вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — негромко, но отчётливо, словно подчёркивая: уйти я не смогу.