Вивьен: Охотница на вампиров

Я посмотрела на поднос. Запах еды был обычным — никакой магии, никакой отравы, просто тёплая пища. Чай пах мятой, и от этого простого, домашнего запаха внутри чтото дрогнуло: мир вдруг показался не таким чужим, не таким враждебным.

Но эта иллюзия длилась лишь миг. Потом я снова вспомнила про замок, про ремни, про слова Деймона — и тепло от запаха тут же растаяло, оставив после себя только холодную ясность.

Я медленно потянулась к стакану, обхватила его пальцами, чувствуя, как приятное тепло пробирается сквозь кожу. Сделала маленький глоток — чай был не слишком горячим, не слишком сладким, просто… нормальным. И от этой нормальности стало почти страшно: будто посреди кошмара ктото заботливо подал мне кусочек обычной жизни, зная, что я не смогу её понастоящему принять.

Я накинулась на еду — жадно, почти отчаянно, будто в каждом куске пряталась не просто сытость, а сила, способная вернуть мне контроль над собственным телом. Вилка скользила по тарелке, я почти не чувствовала вкуса — только текстуру, тепло, ощущение, что я снова становлюсь собой, а не чьейто беспомощной тенью.

Тарелка опустела быстрее, чем я успела осознать, что делаю. Чай я выпила следом — глотками, не смакуя, просто чтобы смыть с языка привкус страха и бессилия. И только когда на подносе не осталось ни крошки, я замерла, прислушиваясь к себе.

В груди всё ещё гудело напряжение, но тело будто вздохнуло с облегчением: кровь побежала чуть бодрее, в пальцах исчезла оцепеневшая слабость, а взгляд стал острее, будто мир снова обрёл чёткие края.

Я отодвинула поднос, и он тихо звякнул, возвращая меня из этого лихорадочного забытья в реальность. Взгляд скользнул к двери — к тому самому тихому, но упрямому щелчку замка, который никуда не делся.

Уголок губ дрогнул в горькой усмешке. Да, я поела. Да, силы вернулись. Но это не значило, что я смирилась. Это значило только одно: теперь у меня есть энергия, чтобы бороться.

Я лихорадочно перебирала варианты побега — они мелькали в голове, как обрывки теней, и я хваталась за каждый, надеясь, что хоть один окажется настоящим.

«Окно, — пронеслось в мыслях. — Оно узкое, но я смогу протиснуться». Я покосилась на матовое стекло, за которым сумерки уже окончательно поглотили двор. Но надежда тут же рассыпалась: рама выглядела намертво вмурованной в стену, а высота второго этажа не оставляла иллюзий. Прыжок без подготовки грозил переломом — а сломанная нога точно не помогла бы сбежать.

«Притворюсь, что мне плохо, — мелькнула следующая мысль. — Они откроют дверь, и я рвану…» Но тут же перед глазами встал холодный, расчётливый взгляд Деймона. Он не из тех, кто теряет бдительность изза криков. Скорее, он просто войдёт, схватит и снова пристегнёт — и на этот раз, возможно, уже не станет ничего объяснять.

Я обвела взглядом комнату: тумбочка, стул, поднос… Ни намёка на чтото, что можно использовать как оружие или рычаг. Даже вилка, которую я ещё недавно сжимала в пальцах, теперь лежала на подносе — аккуратно, будто ктото специально убрал всё, что могло стать угрозой.

И тут мой взгляд зацепился за капельницу. Трубка, по которой медленно текла странная бордовая жидкость, тянулась от стойки к моей руке. Сама стойка была тяжёлой, металлической, на колёсиках — не лом, конечно, но если резко сорвать иглу, схватить стойку и ударить…

Я замерла, взвешивая этот отчаянный вариант. Боль от срыва катетера будет ослепляющей, почти невыносимой, но, возможно, именно она даст тот самый импульс — рывок, когда тело действует быстрее страха. Главное — поймать момент: когда ктото войдёт проверить меня, или когда появится Деймон.

Но тут же в голове прозвучал его голос: «Я найду тебя где угодно». Я невольно поёжилась. Дом казался огромным и чужим, коридоры — запутанными, а сам Деймон — слишком быстрым. Даже если я вырвусь из комнаты, куда бежать дальше?

«Нужно узнать план дома, — решила я, и эта мысль вдруг показалась самой здравой из всех. — Узнать, где выходы, где окна, где он обычно ходит. А для этого придётся играть по его правилам… хотя бы какоето время».

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился Деймон. Сегодня он выглядел чуть менее безупречным, чем обычно: плечи чуть опущены, в глазах та самая усталость, которую он так старательно прятал. Он бросил короткий взгляд на пустой поднос, потом на меня — будто пытался прочесть, что творится у меня в голове.

— Поела? — спросил он спокойно, но в голосе слышалось лёгкое напряжение, словно он сам не знал, какой реакции ждёт.

Я кивнула, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала.

— Да. И чувствую себя лучше, — тихо добавила я.

Он чуть склонил голову, будто оценивая, насколько я искренна. Потом подошёл к капельнице, проверил скорость подачи жидкости, чуть подкрутил регулятор.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Значит, скоро можно будет снять иглу. Но пока оставь. Ещё немного.

Я сжала зубы, чтобы не сорваться на резкость, и вместо этого спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Где я? В каком доме?

Деймон замер, пальцы на мгновение застыли на трубке. Потом он медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде мелькнуло чтото похожее на уважение — будто он оценил, что я не стала кричать, не стала бросаться обвинениями, а выбрала самый прямой путь.

— В безопасном месте, — ответил он, а потом, будто смягчая отказ, добавил: — И нет, я не скажу адрес. Но могу рассказать про дом. Если хочешь.

Я чуть приподняла бровь, стараясь скрыть, насколько сильно мне нужен был этот ответ.

— Хочу. Расскажи про выходы. Про окна. Про то, где ты обычно бываешь.

Уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в попытке сдержать раздражение.

— Ты собираешься сбежать, Вивьен? — спросил он прямо, без обиняков.

Я выдержала его взгляд и честно ответила:

— Я собираюсь понимать, где нахожусь. Это не одно и то же.

Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли играть в эту игру. Потом тихо выдохнул и кивнул.

— Ладно, — произнёс он, опускаясь на стул у кровати. — Слушай. В этом крыле три выхода: парадная дверь, чёрный ход и окно в кладовке. Парадную я держу под наблюдением, чёрный ход — заперт и сигнализирован. Окно в кладовке… его можно открыть, но там решётка. Толстая.

Я впитывала каждое слово, раскладывая в голове схему: коридоры, повороты, расстояния.

— А ты? — спросила я. — Где ты обычно бываешь?

Он чуть прищурился, будто понимая, что я строю маршрут, но всё равно ответил:

— Чаще всего — в кабинете на первом этаже. Или патрулирую восточное крыло. Но я не всегда хожу по расписанию.

Я кивнула, будто просто удовлетворяя любопытство, а не составляя план побега.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Теперь мне… спокойнее.

Деймон снова посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, будто пытался разглядеть, где заканчивается правда и начинается ложь. Потом чуть наклонил голову.

— Не делай глупостей, Вивьен, — произнёс он тихо, почти устало. — Этот дом умеет хранить секреты. И не все из них безопасны.

Я снова кивнула, но про себя подумала совсем другое: «Я не собираюсь делать глупости. Я собираюсь выжить. А для этого мне нужно знать, как отсюда выбраться».

Глава 8

Деймон ещё немного посидел, не сводя с меня взгляда, будто пытался прочесть в моих глазах то, что я не решалась произнести вслух. Потом медленно наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и голос его стал тише — будто он делился не планом дома, а чемто личным, что давалось нелегко.

— Ты смотришь на этот дом как на клетку, — тихо сказал он. — И я не стану убеждать тебя, что это не так.

Я закатила глаза и, не в силах сдержать раздражение, скрестила руки на груди. Ткань одеяла натянулась, и этот простой, упрямый жест вдруг вернул мне ощущение, что я всё ещё могу выбирать — хотя бы как держать себя, даже если не могу выбирать, где находиться.

— А как ещё на него смотреть? — буркнула я, чуть приподняв подбородок. — Дверь заперта, я привязана, а рядом — капельница с какойто подозрительной жидкостью. Не оченьто похоже на гостевой домик.

Деймон едва заметно вздохнул — не раздражённо, а так, будто к этому тону он тоже был готов. Он не стал спорить, не стал давить, только чуть склонил голову, словно принимая мою злость как часть правды, которую нельзя просто стереть одним объяснением.

— Я не пытаюсь сделать вид, что ты здесь по собственному желанию, — спокойно произнёс он. — Но если ты будешь видеть только прутья, ты не заметишь, где между ними есть просвет.

Я фыркнула, но в этом звуке уже не было прежней колючести — скорее, усталость пробивалась сквозь браваду.

— Просветы обычно ставят там, где хотят, чтобы ты сама вернулась в клетку, — бросила я, отводя взгляд к тусклому окну. — Удобная ловушка: дай пленнику иллюзию выбора, и он сам будет держаться поближе к двери.

Деймон помолчал, будто взвешивая, стоит ли отвечать на эту горечь или лучше дать ей немного выдохнуться. Потом тихо, без напора, сказал:

— Сегодня я не буду ничего доказывать. Но завтра я покажу тебе дом. Не чтобы ты убедилась, что сбежать невозможно. А чтобы ты поняла, насколько всё сложнее, чем просто «заперто — не заперто».

Я снова посмотрела на него, пытаясь отыскать в его лице хоть намёк на ложь или скрытую насмешку. Но там не было ни того, ни другого — только спокойная уверенность человека, который слишком много раз видел, как поспешные решения оборачиваются бедой.

— Ладно, — наконец выдохнула я, опуская руки и чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи. — Завтра посмотрим на твой дом. Но это не значит, что я начну считать его своим.

Уголок его губ дрогнул — то ли в намёке на улыбку, то ли просто от того, что он оценил эту оговорку.

— Этого достаточно, — тихо сказал он. — А сейчас постарайся немного отдохнуть. Даже просвету нужно, чтобы ктото был в силах через него пройти.

— Пора, — тихо произнёс он и, не дожидаясь ответа, аккуратно взялся за систему капельницы.

Я невольно напряглась, ожидая резкой боли, но он действовал с пугающей точностью — ни спешки, ни лишней суеты, только чёткие, выверенные движения. Сначала чуть ослабил фиксатор, потом осторожно прижал ватный тампон к месту укола и только после этого плавным, почти бережным движением извлёк иглу.

— Держи, — он прижал мою руку, удерживая тампон на месте. — Не убирай пару минут. Пусть остановится.

Я послушно прижала ладонь, чувствуя, как под пальцами пульсирует кожа — не от боли, а от странного, почти непривычного ощущения свободы. Больше не тянуло за вену, не тянуло к стойке, не напоминало о том, что я — пациентка в запертой комнате.

Потом он направился к двери, остановился на пороге, будто хотел добавить чтото ещё, но лишь тихо выдохнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — привычно, буднично, но сегодня этот звук уже не отозвался внутри острой паникой.

Сон пришёл неожиданно, там, где его не звали. Он накатил тяжёлой, бархатной волной, утягивая вниз, в тёмную глубину, где не было ни планов побега, ни расчётов, ни даже страха — только густая, обволакивающая тишина.

А потом… потом чтото изменилось. Не звук, не движение — само ощущение воздуха. Он стал холоднее, гуще, будто сама тьма расступилась, чтобы дать место чемуто древнему и неумолимому. Кровать тихо провисла под чужим весом, и я поняла: он снова здесь. Сел рядом.

— Чего тебе, Деймон? — прошептала я, и голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала во сне и только сейчас смогла выдавить хоть слово.

Он не ответил сразу. Вместо этого взял меня за руку. Его ладонь была ледяной, но от этого холода по коже будто пробежали тысячи крошечных искр — они метнулись кудато глубже, прямо к сердцу, заставляя его биться неровно, сбивчиво, будто оно вдруг вспомнило, как быть живым.

Я подняла на него взгляд. В его глазах была странная пустота — не мёртвая, а глубокая, как ночное небо, в котором тонут все звёзды. И эта пустота манила, затягивала, заставляла смотреть только на него, забыв обо всём остальном.

На секунду я будто застыла, скованная не силой, а чемто куда более коварным — тягой, которую не могла объяснить. Он чуть наклонился, и мир вокруг съёжился до одной точки: его взгляда, его дыхания, почти ощутимой границы, которую он не переступал… и всё же подбирался к ней невыносимо близко.

Внутри всё кричало: «Оттолкни! Вскрикни! Сделай хоть чтонибудь!» — но тело не слушалось, будто само предательски тянулось навстречу этому холоду. Я была беззащитна не потому, что он был сильнее, а потому, что в эту секунду сама не знала, чего хочу больше: вырваться или понять, что прячется за этой вечной усталостью в его глазах.

И тогда я сделала единственное, что ещё могла: резко втянула воздух, будто выныривая из воды, и тихо, но твёрдо произнесла:

— Не надо.

Он замер — буквально на долю мгновения, но этого хватило, чтобы пелена рассеялась. Его рука дрогнула, но он не отнял её сразу. В его взгляде мелькнуло чтото похожее на сожаление, смешанное с облегчением.

— Прости, — тихо сказал он, наконец убирая ладонь и чуть отстраняясь, будто сам себе запрещал подходить ближе. — Я… забыл, где граница.

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как по коже всё ещё бегут те самые искры, но теперь они уже не казались магией — скорее, напоминанием о том, как легко потерять контроль.

— Ты её не забывал, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Ты просто привык, что тебе её не ставят.

Уголок его губ дрогнул — не в улыбке, а в той самой горькой усмешке, в которой пряталась целая жизнь ошибок и вынужденных решений.

— Привык, — тихо согласился он, будто признаваясь в чёмто постыдном. — И это делает меня опаснее, чем я хочу быть.

Он поднялся, медленно обошёл кровать, подошёл к подушке и на мгновение замер, словно сам себе запрещал делать следующий шаг. Потом всё же наклонился — осторожно, будто боялся спугнуть даже тишину в комнате. Его холодные губы коснулись моего лба — не страстно, не отчаянно, а так, как целуют, когда хотят защитить, но не умеют сказать об этом словами.

— Спи, Вивьен, — тихо произнёс он, чуть задержавшись рядом, будто хотел запомнить этот миг, когда я не спорю, не пытаюсь вырваться, не ищу подвоха. — Доброй ночи.

После его слов я проснулась как то напряженно солнце уже вов сю светило напоминая утро. Странный сон подумала я , место капельницы болело немного но лучше так чем побита.

Пробуждение вышло странным — не плавным, не ласковым, а какимто натянутым, будто я вынырнула из сна, уцепившись за край реальности. Солнце уже вовсю заливало комнату золотистым светом, настойчиво напоминая, что наступила новая, совершенно другая глава.

«Странный сон…» — мелькнуло в голове, но тут же растворилось в ощущении твёрдого пола под ногами и лёгкой, привычной боли в месте, где ещё недавно стояла капельница. Эта боль теперь казалась почти утешительной: она была настоящей, земной, и в ней не было ни магии, ни тайн — просто тело напоминало, что оно борется и держится. И это было лучше, чем синяки, чем разбитые костяшки, чем тяжесть беспомощности.

Я встала, потянулась, разминая затёкшие плечи, и принялась заправлять кровать — механически, почти машинально, как будто этот простой, обыденный ритуал мог вернуть мне хоть каплю контроля над происходящим. Складывая одеяло, я вдруг поймала себя на мысли, что делаю это не для когото, а для себя: чтобы комната перестала быть камерой и хоть на миг стала просто комнатой.

И тут дверь тихо открылась, и в проёме появился Деймон. На его лице играла лёгкая улыбка — не широкая, не беззаботная, а такая, будто он нарочно старался сделать её простой, человеческой, чтобы не напугать.

— Доброе утро, — спокойно произнёс он, не спеша входить, словно давая мне время привыкнуть к его присутствию. — Вижу, ты уже встала. И выглядишь… лучше.

Я на секунду замерла, сжимая в пальцах край одеяла, а потом всё же кивнула, стараясь не выдать, как сильно этот спокойный, почти обычный тон сбивает меня с толку.

— Да, — ответила я, чуть пожав плечами, будто ничего особенного не произошло. — Просто… рада, что могу двигаться без чужой помощи.

Деймон чуть склонил голову, будто оценил эту оговорку, и шагнул в комнату — но не вплотную, а ровно настолько, чтобы не нарушить хрупкое равновесие, установившееся между нами за ночь.

— Это хороший знак, — тихо сказал он. — Значит, силы возвращаются. А сегодня… — он чуть помедлил, будто подбирая слова, чтобы не разрушить эту хрупкую нормальность, — сегодня я покажу тебе дом. Как и обещал. Если ты готова.

Я посмотрела на него, на эту едва заметную улыбку, на спокойную уверенность в его взгляде — и вдруг поняла, что впервые за долгое время не хочу спорить, не хочу искать подвох в каждом слове.

— Готова, — выдохнула я, расправляя плечи и чувствуя, как внутри, гдето глубоко, разгорается не паника, а предвкушение. — Покажи мне этот твой дом. Пусть он перестанет быть для меня лабиринтом.

Уголок его губ снова дрогнул — теперь уже в чёмто похожем на искреннее одобрение.

— Тогда начнём с малого, — спокойно сказал он, кивнув на дверь. —Но не с коридоров. С завтрака.

Я чуть приподняла бровь, не ожидая такого поворота.

— Завтрака? — переспросила я, невольно скользнув взглядом по комнате: по заправленной кровати, по пустому подносу у тумбочки, по окну, где солнце уже уверенно заливало подоконник тёплым светом. — Ты серьёзно?

Он чуть склонил голову, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что спорить вдруг стало просто нелепо.

— Серьёзно, — кивнул он. — Дом — это не только стены и двери. Это ещё и то, как в нём живут. И если ты хочешь перестать видеть в нём только лабиринт, начни с чегото обычного. С чашки чая. С тарелки, которую можно держать в руках. С тишины, которая бывает, когда не нужно ждать удара изза угла.

Я помолчала, взвешивая эти слова. В них не было снисхождения, не было попытки отвлечь меня от главного — скорее, он давал мне опору, простую и понятную: сначала верни себе обычное, потом разбирайся с необычным.

— Ладно, — тихо согласилась я, чуть улыбнувшись — впервые за долгое время без напряжения, без попытки спрятать страх за дерзостью. — С завтрака. Пусть будет завтрак.

Тем более голод дал о себе знать, живот предательски заурчал.

Деймон снова кивнул, будто принимая это как маленькую, но важную победу, и чуть отступил, пропуская меня вперёд.

— Пойдём, — спокойно произнёс он. — Кухня здесь недалеко. И… — он на секунду запнулся, будто подбирая слово, которое не звучало бы слишком тяжело, — и там меньше теней.

Я сделала шаг к двери, чувствуя, как под ладонью отзывается холодная поверхность ручки — настоящая, твёрдая, не часть сна и не часть ловушки. За дверью начинался коридор, длинный и, возможно, всё ещё пугающий. Но сейчас он вёл не в неизвестность, а к обычной, земной вещи: к запаху свежего хлеба, к теплу чашки, к минуте, когда можно просто быть, не сражаясь.

Мы вышли из комнаты, и дверь тихо щёлкнула за спиной — не как замок, запирающий меня внутри, а как граница, которую я пересекала по собственному выбору.

Деймон шёл рядом, не слишком близко, но и не отстраняясь, будто тоже чувствовал эту хрупкую перемену в воздухе. И впервые за всё время мне не хотелось смотреть на него как на врага или как на загадку, которую нужно разгадать любой ценой. Сейчас он был просто тем, кто ведёт меня по дому. И этого пока было достаточно.

Мы вошли на кухню, и меня тут же окутал густой, тёплый аромат свежей выпечки, пряных трав и крепкого кофе — будто дом наконец-то показал мне ещё одну свою сторону: не холодную и замкнутую, а живую, дышащую, наполненную простыми, земными вещами.

У плиты стояла женщина лет пятидесяти — с добрым, открытым лицом, в простом светлом фартуке. Она обернулась, и её лицо тут же озарилось широкой, искренней улыбкой.

— О, милые, доброе утро! Доброе утро, Деймон! — радостно воскликнула она, будто наше появление было для неё самым приятным событием дня. — Я уже всё накрыла — проходите же скорее, пока всё горячее!

Деймон чуть кивнул, не меняя своей привычной собранности, но в этом жесте чувствовалось уважение.

— Вивьен, это Роза, моя помощница, — спокойно представил он.

— Очень приятно, — мягко произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без напряжения. И улыбнулась — не потому что хотелось, а потому что улыбка Розы была такой тёплой, что не ответить на неё казалось почти невежливым.

А внутри всё сжалось. «Вот чёрт, — мелькнуло в голове, ледяной иглой пронзив эту уютную картину. — Ещё есть люди в этом доме… Сбежать будет куда сложнее».

Улыбка медленно сползла с моего лица, растворяясь в этой новой, горькой правде. Теперь это был не просто дом с запертыми дверями — это был маленький мир, где у каждой стены был свой хранитель, где каждый поворот коридора мог вывести не к свободе, а к чьемуто любопытному взгляду, к вопросу, к тихому звону чашки, который заглушит шаги беглянки.

Роза, кажется, ничего не заметила. Она хлопотала у стола, расставляя тарелки, подкладывая ломтики хлеба, наливая ароматный чай, и делала это так естественно, будто мы были не пленницей и её надзирателем, а самыми обычными гостями, которых она искренне рада видеть.

— Садитесь, садитесь, — приговаривала она, пододвигая стулья. — После такой ночи нужно как следует подкрепиться. Силы пригодятся.

Я послушно опустилась на стул, чувствуя, как тепло от тарелки с горячей кашей медленно проникает сквозь пальцы. Всё вокруг было таким… нормальным. Слишком нормальным для того, чтобы я могла спокойно есть, зная, что выход отсюда всё ещё гдето за семью замками.

Деймон сел напротив, чуть наклонил голову в сторону Розы, словно благодаря её без слов, и только потом посмотрел на меня — не строго, не проверяя, а будто пытаясь понять, как я справляюсь с этим столкновением: с уютом, который не заслужила, и с правдой, которую не хотела принимать.

— Ешь, — тихо сказал он, кивнув на тарелку. — Это не ловушка. Просто еда. И возможность немного перевести дух.

Я сжала пальцы вокруг чашки, чувствуя, как горячий фарфор согревает кожу, и на секунду позволила себе эту слабость — просто посидеть, не строить планы, не просчитывать маршруты, не искать подвох в каждом слове. Пусть хоть пять минут мир будет таким: с запахом свежего хлеба, с доброй улыбкой Розы и с тишиной, в которой не слышно шагов погони.

— Спасибо, — тихо сказала я, скорее Розе, чем Деймону, и взяла ложку. — Выглядит… очень вкусно.

Роза просияла, будто я сделала ей самый приятный комплимент.

— Вот и хорошо, вот и славно, — довольно кивнула она. — А потом расскажешь, какой твой любимый пирог. Я пеку все: от яблочного до шоколадного с вишней.

Я едва заметно улыбнулась — на этот раз искренне, потому что в её словах не было ни давления, ни скрытого смысла, только простое, тёплое желание сделать этот день хоть чуточку светлее.

И в этот миг я вдруг поняла: сбежать из такого дома будет не просто сложно — будет больно. Потому что он умел прятать ловушки не только за запертыми дверями, но и в самых обычных вещах: в чашке чая, в добром слове, в запахе свежей выпечки. В том, что заставляло забыть, почему ты вообще хотела уйти.

Глава 9

Пока я ела, Роза тихо хлопотала у раковины, споласкивая тарелки и чашки; звон фарфора и мерный шум воды создавали ту самую уютную, почти домашнюю суету, от которой на душе становилось чуть спокойнее. Деймон сидел напротив, не торопя, не заставляя есть быстрее — просто наблюдал, будто хотел убедиться, что силы действительно возвращаются ко мне.

Наконец звук воды стих. Роза вытерла руки о фартук, повернулась к Деймону и с лёгкой, привычной улыбкой спросила:

— Деймон, на сегодня я свободна?

— Да, конечно, — спокойно кивнул он. — Можешь идти. До завтра.

Я как раз дожевала последний кусочек тёплого хлеба, задержала взгляд на Деймоне и негромко спросила:

— Разве Роза не живёт здесь?

Он чуть склонил голову, будто понимая, к чему я клоню, но не видя в этом вопросе ни вызова, ни хитрости — просто искреннее любопытство.

— Нет, конечно. У Розы своя семья. Она просто подрабатывает, помогая мне по хозяйству.

«Так-так-так», — пронеслось у меня в голове, и внутри что-то едва заметно шевельнулось — не злорадство, а холодный, расчётливый импульс. Значит, её здесь не бывает. Бывают дни, когда дом остаётся без этой доброй, внимательной души, когда привычные шаги затихают, а кухня пустеет… и тогда коридоры становятся чуть менее оживлёнными, чуть более безмолвными.