Вивьен: Охотница на вампиров

Но я не стала озвучивать эту мысль. Не хотела, чтобы в моём взгляде мелькнуло то, что могло выдать план: острый интерес, нетерпение, предвкушение. Вместо этого я просто кивнула, будто вопрос был задан лишь из вежливости, и тихо сказала:

— Понятно. Наверное, её семья скучает.

Роза, будто услышав эти слова, тепло улыбнулась мне, поправляя фартук.

— Ох, ещё как скучают, — рассмеялась она, и в её смехе было столько света, что даже мои осторожные расчёты на секунду показались чем-то неуместным, почти стыдным. — Особенно мой старший, он вечно ждёт, когда я вернусь с яблочным пирогом. Так что мне и правда пора.

Она ещё раз окинула кухню быстрым, хозяйским взглядом, будто проверяя, не оставила ли чего недоделанным, потом снова посмотрела на меня — уже не как на гостью, а почти как на кого-то, за кого она успела немного порадоваться.

— Ты кушай, не торопись, — мягко сказала она. — И если вдруг захочешь ещё чаю — знаешь, где кухня.

Я улыбнулась ей в ответ — на этот раз без усилия, искренне.

— Спасибо, Роза. За всё.

Она махнула рукой, будто отмахиваясь от благодарности, как от чего-то лишнего, и, бросив короткий, почти уважительный взгляд на Деймона, вышла из кухни, тихо прикрыв за собой дверь.

В комнате сразу стало тише — не пусто, а именно тише, будто дом сменил тональность, перешёл с громкого, уютного шёпота на едва уловимый, внимательный звук.

Я доела, отодвинула тарелку и уже хотела встать, чтобы хоть чем-то помочь, вернуть частичку того тепла, что мне дали. Но не успела — Деймон спокойно забрал и тарелку, и кружку, отнёс к раковине, поставил рядом, будто это был не жест услужения, а просто привычное, естественное движение человека, который не любит оставлять после себя беспорядок.

Потом он обернулся, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то почти озорное — настолько неожиданное, что я невольно замерла.

— Ну что, начнём показывать дом? Как там по-вашему… «рум-тур»? — захохотал он, и этот смех прозвучал непривычно: не холодно, не сдержанно, а по-настоящему, с лёгкой, едва заметной хрипотцой, будто он сам удивился, что способен смеяться.

Я сделала каменное лицо, изо всех сил стараясь не улыбнуться, не выдать, что этот внезапный, живой звук внутри меня что-то сдвинул.

— Никакого «рум-тура», — строго сказала я, чуть приподняв бровь. — Просто экскурсия. Без шуток.

Он на секунду замер, будто оценивая, насколько серьёзно я это говорю, а потом медленно кивнул, пряча улыбку, но не убирая из взгляда этого нового, тёплого блеска.

— Без шуток, — согласился он, но в голосе всё равно слышалась едва уловимая усмешка. — Ладно. Тогда начнём с главного: с того, что дом не любит спешки. И тех, кто притворяется, что не боится.

Он шагнул к двери, приоткрыл её ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор, прислушаться к тишине, к тем самым звукам, о которых говорил раньше.

— Сначала ты увидишь не выходы, — тихо произнёс он, не оборачиваясь. — Сначала ты увидишь стены. Чтобы понять, из чего они сложены. Потому что, когда придёт время выбирать, ты должна знать, где камень, а где — гнилая доска.

Я встала, чувствуя, как под кожей снова просыпается то самое сосредоточенное напряжение — не паника, а готовность. Сделала шаг, потом ещё один, и остановилась рядом с ним, заглядывая в полумрак коридора, где тени лежали плотными, тяжёлыми полосами, будто сами по себе были частью защиты этого дома.

— Ладно, — выдохнула я, глядя прямо перед собой, в полумрак коридора, где тени лежали плотными, тяжёлыми полосами. — Веди. Но если снова скажешь «рум-тур» — я развернусь и… ну, в общем, тебе не понравится.

Деймон тихо рассмеялся — не громко, не издевательски, а так, будто ему было по-настоящему забавно, что я умудряюсь держать эту строгую маску даже там, где любой другой уже дрогнул бы. В этом смехе не было насмешки — скорее, он звучал как признание: да, ты не сломалась, да, ты всё ещё можешь ставить границы, даже когда весь мир вокруг их стирает.

— Договорились, — спокойно сказал он, пряча улыбку, но не убирая из взгляда этот тёплый, живой блеск. — Никаких «рум-туров». Ни шуток, ни красивых названий. Просто дом. Такой, какой он есть.

Он шагнул вперёд, не спеша, будто давая мне время привыкнуть к каждому новому куску тишины, к каждому тёмному углу, к каждому едва слышному скрипу старого пола — словно хотел, чтобы дом не обрушился на меня сразу всей своей тяжестью, а раскрывался понемногу, страница за страницей.

— Здесь много комнат, — тихо произнёс он, скользя взглядом по дверям, будто пересчитывал не помещения, а чужие судьбы, спрятанные за ними. — Есть комнаты для охраны, для прислуги… Но не всегда они ночуют здесь. А остальные и вовсе пустуют — будто дом держит их про запас, на случай, если однажды понадобится больше места для чужих секретов.

Он чуть улыбнулся — не широко, а так, что эта улыбка больше походила на воспоминание.

— Зато библиотека у нас огромная. По коридору направо — она всегда открыта. Если захочешь читать — читай. Пусть хоть страницы будут тебе союзниками, когда тишина начнёт давить.

Я чуть кивнула, запоминая каждый поворот, каждую деталь.

— На втором этаже — большая веранда для отдыха и ещё несколько комнат. Времени осмотреть всё у тебя будет достаточно, так что не будем торопиться. Пусть дом сам решит, что показать тебе первым.

Мы шли дальше, и я старалась не упустить ничего: ни тяжёлых бронзовых ручек, ни трещин в штукатурке, ни того, как свет ложится на пол под странным углом. И тут взгляд зацепился за деревянную дверь — она была чуть приоткрыта, будто ктото только что вышел и вот-вот вернётся.

— А это что за дверь? — спросила я, указывая на неё.

Деймон остановился, чуть нахмурился, будто сам удивился, что я заметила именно её.— Обычный подвал, — спокойно ответил он. — Там небольшая оранжерея и немного запасов. Алкоголь в основном: мой прадед сам делал вино. До сих пор кое-что хранится.

«Ого», — пронеслось у меня в голове, и в груди шевельнулось странное, почти детское любопытство: подвал, оранжерея, старое вино… В этом было чтото от тайной комнаты, от места, где прячут не только бутылки, но и истории.

Деймон посмотрел на меня, будто пытаясь угадать, о чём я думаю, и чуть склонил голову.

— Ну, в принципе, это основное. Что-то ещё интересует? — спросил он, и в его голосе не было ни спешки, ни желания поскорее закончить экскурсию. Скорее, он давал мне право выбирать, куда идти дальше.

Я на секунду задумалась, скользнула взглядом по приоткрытой двери, потом снова подняла глаза на Деймона.

— Пока нет, — тихо сказала я. — Просто… пытаюсь удержать всё в голове. Чтобы не заблудиться.

Он едва заметно кивнул, будто понимая, что для меня сейчас каждая деталь — не просто описание, а часть возможного маршрута.

— Это правильно, — спокойно произнёс он. — В этом доме легко потерять дорогу, даже если знаешь каждый поворот. Он любит менять тени местами, переставлять акценты. Но если ты будешь помнить главное — где библиотека, где подвал, где веранда, — ты уже не будешь совсем потерянной.

Мы снова двинулись вперёд, и теперь шаги звучали чуть увереннее — не потому что страх исчез, а потому что его стало легче держать в узде. Дом всё ещё оставался загадкой, но уже не непроницаемой: он начал приоткрывать свои углы, делиться планами, будто признавал, что рано или поздно кто-то должен узнать его настоящую суть.

И этим кем-то сегодня была я.

Глава 10

Я знала главное правило охоты: вампиры выходят на тропу с наступлением темноты. А ночью в этом огромном доме вряд ли ктото будет бродить по коридорам — охрана сменится, прислуга разойдётся, даже тени станут реже. Ночь могла стать моим союзником — единственным, у кого здесь не было своего угла и своей двери.

Деймон поверил, что я смирилась. Поверил, что мне достаточно просто знать, где что находится, чтобы перестать искать выход. И в этой его вере пряталась моя единственная возможность. Я могла попытаться уже сегодня. Но попытка будет только одна. Если она провалится, меня снова скрутят, снова прикуют к кровати — или, что куда страшнее, к холодной батарее, в какомнибудь глухом чулане, откуда я уже не смогу даже шевельнуться.

«Да что он со мной возится? — горько мелькнуло в груди, царапая изнутри. — Отпустил бы уже… Я совсем не рада, что встряла в эту передрягу».

Амулета у Деймона нету и не было — а значит, я в пустую сюда пришла еще и в ловушке . Моего кинжала со мной нету , любая встреча с вампиром становилась не схваткой, а приговором. Оставалось надеяться только на себя. Нужно найти Ворона и свой клинок. Без них я была не охотницей, а просто легкой добычей в этом доме — бесполезной, уязвимой, обречённой.

А против вампиров поможет только клинок — холодный, острый, проверенный. Всё остальное здесь было лишь отсрочкой.

— О чём думаешь? — тихо спросил Деймон, будто почувствовал, как во мне всё сжалось в тугую пружину, готовую вотвот сорваться.

Я вздрогнула и поспешно спрятала эту внутреннюю бурю за ровным, чуть усталым выражением лица.

— Просто… пытаюсь представить, как это всё выглядит на плане, — сказала я, кивнув на стены, будто они и правда были для меня картой, а не клеткой. — Чтобы не заблудиться, если вдруг придётся спешить.

Он чуть склонил голову — не то веря, не то проверяя, — но не стал давить.

— Разумно, — спокойно произнёс он. — В спешке люди забывают даже то, что знали наизусть.

Я кивнула, стараясь дышать ровно, не выдавать, как бешено стучит сердце, подгоняя мысли. Да, в спешке забывают. А я не должна забыть ничего: ни где подвал, ни где библиотека, ни где эта приоткрытая дверь, ведущая вниз, в темноту, где, возможно, прячется не только старое вино, но и мой шанс.Но всегда ли она приоткрыта, а точнее приоткрыт ли подвал...

Мы шли прямо пока Деймон не остановился так внезапно, что я едва не врезалась ему в спину. Он медленно повернулся ко мне, и расстояние между нами сократилось до чегото невыносимо тесного — не угрожающего, а такого, от которого воздух между нами будто стал гуще и тяжелее.

Я чувствовала его дыхание — не тёплое, а едва уловимое, прохладное, как сквозняк из приоткрытого окна. Чувствовала запах старого дерева и чегото ещё, чего не могла назвать: не одеколон, не дым, а саму его суть — холодную, древнюю, пропитанную вековым одиночеством.

Он чуть наклонился, и тени коридора легли на его лицо так, что черты стали резче, острее, будто дом сам хотел, чтобы я разглядела каждую линию, каждый изгиб, каждую тень под скулами. Его глаза были совсем близко — та самая пустота, которая манила, затягивала, заставляла забыть, зачем я здесь и что собиралась сделать.

Сердце ударило в рёбра — не от страха, а от чегото более опасного: от предательского, сладкого тепла, которое вспыхнуло там, где только что был холодный расчёт. Я хотела отступить, сделать шаг назад, вернуть себе пространство, воздух, дистанцию — но ноги будто вросли в пол, и тело снова не слушалось, снова тянулось навстречу, будто у него была своя воля, отдельная от разума.

«Нет, — крикнул внутри тихий, отчаянный голос. — Нет, не сейчас. Ты помнишь, зачем ты здесь. Помнишь про подвал, про клинок, про Ворона. Не позволяй ему…»

Но он уже был слишком близко. И я уже не была уверена, что хочу отстраниться.

Это были его чары — тихие, неуловимые, вползающие под кожу как февральский холод. Не гипноз, не наваждение, а чтото тоньше: мягкое, тягучее оцепенение, которое сковывало не тело, а саму волю. Я понимала, что происходит, видела всё ясно и чётко — каждую тень на его лице, каждый изгиб губ, каждую секунду этого медленного, неотвратимого сближения, — но сделать ничего не могла. Будто ктото аккуратно, без спешки выключил внутри ту часть, которая отвечает за сопротивление.

Он наклонился ближе — медленно, давая мне время заметить, понять, может быть, даже попытаться отстраниться. Но я не могла. Только смотрела, как его лицо приближается, как тени коридора ложатся на его кожу, как в глубине его глаз мелькает чтото, чего я раньше не видела — не пустота, не холод, а чтото почти хрупкое, почти живое.

Его губы коснулись моих — ледяные, мягкие, невесомые. Не жадно, не властно, а так, будто он и сам боялся нарушить эту хрупкую, невозможную грань. Поцелуй был тихим, осторожным, почти вопросительным — будто он спрашивал разрешения у того, кто уже не мог ни отказать, ни согласиться.Он прижал меня к себе с такой силой, будто боялся, что я растворюсь в тени, а его руки всё бродили по моей спине, стирая границы между «можно» и «нельзя».

А потом чары дрогнули. Не сразу, а постепенно, как лёд под первыми лучами солнца. Сознание начало возвращаться — рваное, спутанное, но упрямое. Я почувствовала, как его рука всё ещё лежит на моём плече, как прохлада его пальцев просвечивает сквозь ткань, и внутри чтото сжалось в тугой, злой узел.

«Это не мой выбор, — пронеслось в голове, жёстко и ясно, как удар колокола. — Это не я. Это его чары. И если я позволю себе забыть это — я пропала».

Я с трудом, через силу, разомкнула губы и отстранилась — не резко, а так, будто каждое мгновение этого расстояния давалось мне с усилием, будто воздух между нами стал вязким, тягучим, и каждый сантиметр приходилось вырывать с боем.

Но он не отступил.

Чтото переменилось в нём — мгновенно, как щелчок затвора. Мягкость исчезла, осторожность испарилась, и передо мной уже не стоял тот Деймон, который тихо говорил «прости» и держал дистанцию.

Его лицо словно окаменело: скулы стали острее, губы сжались в жёсткую, прямую линию, а глаза — те самые глаза, в которых только что мелькало чтото хрупкое, почти виноватое, — теперь потемнели, будто ктото задул в них последний свет.

Это был не человек. Это был вампир.

Взгляд стал тяжёлым, давящим, будто он смотрел сквозь меня, видел насквозь — и каждую мою мысль, и каждый план, и ту упрямую, холодную решимость, которую я так старательно прятала. Челюсть чуть выдвинулась, и в углах губ проступила та самая жесткость, от которой по спине пробежала не дрожь, а ледяная, трезвая ясность.

Его рука, которая только что висела в воздухе, будто не зная, куда деться, вдруг сомкнулась на моём запястье — не больно, но крепко, так, что я ощутила каждый палец, каждый сустав, каждую косточку его хватки. Холод от его кожи проник глубоко, до кости, и это был уже не ласковый, манящий холод, а другой — собственный, властный, не терпящий возражений.

Прежде чем я успела отшатнуться, он перехватил вторую руку — быстро, точно, как хищник, который устал притворяться ручным. Оба моих запястья оказались зажаты в одной его ладони, а спина ударилась о стену так, что из лёгких выбило весь воздух. Каменная штукатурка больно впилась в лопатки, и я невольно вскрикнула — не от страха, а от резкой, настоящей боли.

— Деймон, отпусти! — вырвалось у меня, и голос прозвучал не столько громко, сколько отчаянно, будто это имя было единственным, что ещё связывало его с чемто человеческим.

Он не отпустил. Только чуть наклонил голову, медленно, как будто давая мне время осознать, что милость закончилась. Его лицо скользнуло вниз, к моей шее — и я замерла, почувствовав, как волосы предательски упали назад, обнажая кожу целиком, до самой ключицы, беззащитную, открытую, будто я сама подставила её, хотя не делала ничего.

Деймон глубоко вдохнул — и от этого вдоха по всему телу прошла волна мурашек, потому что я поняла: он не просто дышит. Он втягивает мой запах, моё тепло, самую суть моей крови, и это не жест нежности, а жест голода.

Его глаза изменились. Радужка, которая только что была тёмной, но живой, провалилась в черноту — глубокую, абсолютную, будто ктото залил зрачки тушью и они поглотили всё: и белок, и цвет, и свет. Теперь это были не глаза человека, а провалы, бездонные и холодные, от которых хотелось отвернуться, но нельзя было пошевелиться.

— Вивьен, — произнёс он, и голос стал другим: ниже, глуше, с хрипотцой, которая вибрировала гдето в самой глубине его груди. — Ты даже не представляешь, чего мне стоит не впиться в тебя прямо сейчас. Не в твои губы, не в твою шею… не в тебя целиком.

Он замолчал на секунду, и в этой тишине я слышала только собственное сердцебиение — бешеное, колотящееся, будто оно хотело вырваться из грудной клетки и убежать без меня.

— Но если ты будешь бежать от меня, — продолжил он, и каждое слово падало как камень, тяжёлое, неотвратимое, — отталкивать меня, строить планы за моей спиной, считать двери и тени… я перестану сдерживаться. Сделаю то, что хочу. И тогда тебе уже не придётся выбирать между подвалом и коридором.

Я смотрела в эти чёрные, бездонные глаза и понимала: он не блефует. Не пугает ради страха. Он говорит правду — ту самую, от которой кровь стынет не от метафоры, а буквально, потому что хищник перед тобой только что снял маску и показал, кто он на самом деле.

И всётаки — сквозь ужас, сквозь боль в прижатых к стене лопатках, сквозь холод его пальцев на моих запястьях — я не отвела взгляд. Не потому что была храброй. А потому что знала: если я опущу глаза сейчас, он увидит в этом покорность. А покорность для него — разрешение.

— Тогда не давай мне повода бежать, — тихо ответила я, и голос, к моему собственному удивлению, не дрогнул. — Потому что я буду. Снова и снова. Пока не уйду или пока не останусь — но по своему выбору, а не потому что ты меня пригвоздил к стене.

Чтото мелькнуло в его бездонных глазах — не злость, не удивление, а чтото похожее на боль. Он медленно разжал пальцы, и мои руки упали, как тяжёлые, неживые. Он отступил на шаг, и чернота в его глазах начала отступать, будто отлив, возвращая радужке хотя бы подобие цвета.

— По твоему выбору, — повторил он тихо, будто пробуя эти слова на вкус. — Посмотрим, сколько продлится твой выбор, Вивьен. В этом доме. Одной. Ночью.

Сердце колотилось так, что я чувствовала каждый удар в горле, в висках, в кончиках пальцев — бешеный, рваный ритм, который не хотел успокаиваться. Мы шли молча, и эта тишина между нами была не привычной, не спокойной, а тяжёлой, наэлектризованной, как воздух перед грозой, когда каждая секунда вотвот готова треснуть.

Деймон остановился у массивной двустворчатой двери, повернулся ко мне — и в его лице не осталось и следа того, что было минуту назад. Ни жёсткости, ни голода, ни чёрной бездны в глазах. Только холодная, собранная отстранённость, будто ничего не произошло.

— Я до ужина буду занят, — ровно произнёс он, и голос звучал как закрытая дверь: ни эмоций, ни трещин. — Пока можешь почитать чтонибудь. Я потом за тобой зайду. А если не хочешь — иди в свою комнату и жди там.

Он со злостью развернулся и зашагал прочь, и я смотрела ему вслед, ловя себя на странном, горьком чувстве: злость в его шагах была не хуже чёрных глаз — она показывала, что я задела его, что не он один умеет ранить.

Я тихонько приоткрыла дверь библиотеки, без скрипа, будто дом сам впускал меня внутрь. Я шагнула в комнату с большим, прекрасным окном, залитым мягким, рассеянным светом, и на мгновение просто остановилась, оглядываясь. Высокие стеллажи, тёплое дерево, запах старых страниц и чегото цветочного, едва уловимого. Это была библиотека — настоящая, живая, с атмосферой такого спокойствия, что хотелось опустить плечи, выдохнуть, перестать быть настороже.

Но как только прикрыв дверь, что-то во мне сломалось.

Слёзы рухнули градом — не тихо, не постепенно, а сразу, будто прорвало плотину, которую я сдерживала весь день, всю ночь, всё то время, что провела в этом доме, строя маски, пряча страх за дерзостью, за каменным лицом, за тихими, ровными ответами. Я прижала ладони к лицу, но они не смогли удержать этот поток — горячий, жёсткий, беззвучный.

Не от усталости. Не от обиды.

А от того, что я просто ничего не могла сделать. Поговорить с ним, поспорить, поставить условия — да. Попробовать подраться — тоже да, могу, конечно. Но что я против вампира? Сильного, быстрого, древнего, который одним движением пригвоздил меня к стене, словно куклу? Я — букашка. Храбрая, упрямая, с планом, с решимостью и с пустыми руками.

Букашка, которая думает, что может перехитрить того, кто прожил столетия.

Увидев в углу небольшой кожаный диванчик — тёмный, потёртый, с подушками, на которых лежал отпечаток чьихто давних, чужих вечеров, — я подошла к нему на ватных ногах. Присела, чувствуя, как прохладная кожа обживает ладони, как мягкая спинка принимает усталость, которую я больше не могла нести на одних плечах. Потом медленно подтянула колени к груди, свернулась калачиком, уткнувшись лицом в прохладную обивку, и закрыла глаза.

Слёзы ещё не высохли, сердце ещё колотилось, но тело — тело решило за меня. Измотанное, выжатое, оно просто выключилось, будто ктото осторожно, без спроса, опустил рубильник. И я уснула — не тихо, не красиво, а как падают, когда больше нет сил стоять: сразу, целиком, без сновидений, без грёз, в густой, тёмной, милосердной тишине библиотеки, где пахло старой бумагой и где впервые за долгое время ничто не пыталось меня напугать.

Но каждый раз, стоило мне лишь сомкнуть глаза, как сны возвращались. Всегда — одни и те же. Всегда — о нём.

Мы стояли у алтаря. Каменного, старого, увитого потрескавшимся узором, будто он простоял здесь не века, а целую вечность. Напротив нас — мужчина в годах, с торжественным, высохшим лицом и глазами, в которых отражался огонь свечей. Он говорил чтото на языке, которого я не знала, — глубоком, протяжном, мелодичном, где каждое слово звучало не как речь, а как песня, как заклинание, как молитва, сложенная из незнакомых, но тревожнокрасивых звуков.

Я скользнула взглядом вниз, на свою руку, которая лежала в руке Деймона. Пальцы переплетены, его ладонь — прохладная, тяжёлая, уверенная — держала мою так, будто принадлежала ей по праву. Я пыталась сжать кулак, выдернуть руку, разорвать это сцепление. Но тело не слушалось. Этот сон был не мой — я была лишь зрителем, запертым внутри собственной кожи.

— Деймон Элерон, — голос старика стал чеканным, торжественным, — вы готовы взять в жёны Вивьен Миллер?

Деймон повернулся ко мне, и на одно короткое, обманчивое мгновение его лицо было мягким, почти тёплым, будто он действительно хотел этого, будто это было не ритуалом, а настоящим, живым выбором. А потом его глаза провалились в черноту — ту самую, бездонную, абсолютную, от которой у меня каждый раз сжималось сердце.

— Да, — произнёс он, и губы чуть разомкнулись, обнажая клыки. Острые, белые, безжалостные.

— Вивьен Миллер, — голос старика повернулся ко мне, и от него повеяло холодом древнего камня, — вы готовы взять Деймона Элерона в мужья и унаследовать его фамилию?

— Да, — сказала я.

Слово вырвалось само, без моей воли, без моего согласия, ровно и чисто, как у послушной куклы, как у загипнотизированной, которая не знает, что она загипнотизирована. Гдето глубоко, на самом дне сознания, я кричала — беззвучно, отчаянно, билась в невидимые стены, как птица в стеклянной клетке: «Нет! Нет! Я не хочу! Отпустите меня!» Но голос не слушался, губы не слушались, тело не слушалось.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс старик, и каждое слово падало в тишину, как тяжёлый камень в тёмную воду. — Можете соединиться узами крови.

Деймон резко повернул меня к себе — быстро, властно, без мягкости, без паузы, будто это «можете» было для него лишь формальностью, которую он ждал весь ритуал. Его рука перехватила мою, другая потянулась к алтарю, где лежал небольшой кинжал — тонкий, старинный, с рукоятью, обмотанной потемневшей кожей. Лезвие блеснуло в свете свечей, и Деймон без колебаний провёл им по своей ладони. Кровь выступила мгновенно — тёмная, густая, почти чёрная на вид. Потом он взял мою руку, и я почувствовала короткий, резкий укол — лезвие вспороло кожу, и моя кровь, яркая, алая, потекла по пальцам, смешиваясь с его тёмной на соприкоснувшихся ладонях.

Он поднёс мою руку к губам, прикоснулся к ране, и в тот же миг впился в мою шею.

Боль пришла первой — острая, пронзительная, как раскалённая игла, вошедшая прямо в пульс. А потом — жар. Он хлынул по венам, как расплавленный металл, разливаясь от шеи вниз, к груди, к животу, к кончикам пальцев, будто в меня вливали не кровь, а огонь, литрами, без меры, без пощады. Каждая клетка горела, кричала, плавилась изнутри, и мне казалось, что я не выдержу, что тело просто растворится в этом пламени, что от меня останется только пепел и запах.

Я хотела закричать, но горло сжалось. Хотела вырваться, но тело стало чужим. Мир вокруг алтаря плыл, дрожал, свечи размывались в длинные золотые полосы, и сквозь этот калейдоскоп я видела лицо Деймона, его чёрные, бездонные глаза, которые смотрели на меня с тем выражением, которое нельзя было назвать ни любовью, ни жестокостью. Только собственностью.