Сердце Ассасина. Я его разобью

Зенубия молчала… Сейчас ее почему-то охватила какая-то жуткая, тотальная апатия… Она ненавидела все и вся вокруг, и в то же время не удивлялась уже ничему… Что могло ее ожидать? Только еще больше боли — моральной и физической… И еще неизвестно, что из этого приносило большие страдания…

— Посмотри сюда, — Герра манерно махнула рукой в сторону широких дверей, те театрально распахнулись, открывая вид на шикарные, помпезно украшенные покои. Их богатое, светлое убранство диссонировало с общим мрачным антуражем крепости Ассасина. — Здесь обитает фаворитка Господина. Ее жизни бы позавидовала сама королева… Богатство, золото, почет и уважение, сладкие объятия лучшего из мужчин Леванта… — старуха говорила нараспев, пытаясь, видимо, произвести впечатление на Зенубию. — Господин не жалеет средств на своих любимиц… Массажи, наряды, наслаждения… Подумай, какие возможности перед тобой откроются…

Зенубия невольно усмехнулась… Промолчала, но одарила старуху таким презрительно-скептическим взглядом, что та невольно дернулась, явно уязвленная. Тоже никак не ответила на ее реакцию. Они прошли дальше.

— Это общий зал для послушных девочек… Тоже комфортно и красиво…

Здесь Зенубия уже была в самом начале и встретила немало одалисок, с любопытством и ревностью оглядывающих ее, заходящую в компании Клариссы в гарем. Огромный зал, утопающий в зелени, венчал фонтан.

— Днем здесь играет красивая музыка, разносят шербет и другие сладости… Ночью в этом зале иногда бывает веселье — танцы, наслаждения… Господин может прийти сюда к нам… Сам или с сопровождением… Девочки любят такие вечера… Это возможность реализовать мечту… Заполучить внимание Господина, подняться выше, сделать свою жизнь еще более сладкой…

— Сладкая жизнь… — процедила сквозь зубы Зенубия. — Это вы называете сладкой жизнью? Все эти девушки — либо идиотки, либо слабачки… Даже рабыня, вынужденная работать в тяжелых условиях, чтобы выжить, и то имеет право сохранять за собой больше достоинства, чем все эти несчастные… А Вы… Вы просто паразит на теле этого уродства… Наслаждаетесь своей убогой властью над низменными инстинктами господ и безысходным отчаянием рабынь, лишенных выбора… Изображаете из себя важную птицу, но вы ничто и никто… Если думаете, что он вас ценит, ошибаетесь…

Герра хмыкнула.

— Все думают, это так просто… Содержать идеальный гарем с покладистыми красавицами… Но это далеко не так, Зенубия… Секрет этого места не только в красоте и талантах его обитательниц, не только в их отчаянии или, наоборот, желании подняться выше… Дело в порядке и послушании, опыте и выносливости… И за всеми этими словами стоит тяжелая работа, дисциплина, тренировки… Поверь мне, в этом деле я лучшая… Нет на свете женщины, которую бы я не прогнула для Господина…

— Ваш Господин ничтожен, если просит Вас делать то, что не способен сам… Сделать так, чтобы женщина сама, добровольно захотела его…

— Женскую глупость и упрямство ведь никто не отменял, дорогуша, — они шли все дальше и дальше. — Наивно полагаешь, что Господину есть дело, что я делаю с его цветочками? У него много и без того забот… Женщины здесь нужны не для того, чтобы создавать ему сложности и головную боль, а наоборот, для отдыха… Остальные недоразумения — это частности… А теперь внимательно смотри, в шаге от чего ты сейчас стоишь…

Перед ними снова открылись очередные тяжелые двери, пропуская их теперь в холодное, мрачное помещение. Зенубия огляделась по сторонам и сразу поняла, что огромная комната перед ней более напоминает пыточную с какими-то странными приспособлениями по стенам.

— Я горжусь этой частью «сада развлечений», — самодовольно хмыкнула Герра. — Я называю ее «инструментальной»… Здесь есть все, чтобы окультурить дикие, непокорные сорняки и превратить их в красивые цветочки с моих клумб… Посмотри по сторонам, Зенубия… Внимательно…

Уродливые агрегаты, огромные фаллосы, цепи, закрепленные к стенам… Все здесь говорило о том, что несчастных, осмелившихся отказать Господину, подвергали самым унизительным, болезненным экзекуциям… Зенубию передернуло от отвращения.

— Не думай, здесь не только делают больно… Здесь учат… Не все рождаются сортовыми розами, девочка моя… После того, как женщина поступает в пользование Ассасина, ее отправляют на «воспитание» ко мне. В этом дворце- крепости все подчинено жестким правилам дисциплины. Непреложная истина… Залог успеха самого Ассасина! Учат и вполне традиционным вещам, если девка сопливая — как красиво говорить, как двигаться, петь, танцевать, одеваться, но и, конечно, умению удовлетворять господина всеми возможными способами… Прежде всего, тренируют тело… Выносливость мышц — это главный навык в постели с таким, как Ассасин… Опытным, ненасытным, жадным до ласк… Ты уже успела это прочувствовать?

Зенубия промолчала, мрачно озираясь по сторонам.

— Ты знаешь, испокон веков лучшими одалисками считали тех, кто был способен удовлетворить мужчину, который даже не шевелился во время акта… Их лоно было столь сильным, что простых его сокращений хватало, чтобы сделать мужчину счастливым и довести до пика… Все мои девочки обладают этими навыками… После обучения я устраиваю им экзамен… Впрыскиваю во влагалище цветную жидкость и заставляю танцевать на идеально чистом белом покрывале. Если хоть одна капля прольется, девку наказывают розгами, тем самым стимулируя охотнее, лучше и быстрее осваивать умения доводить Господина до исступления…

— Ты просто гадкая старая извращенка, Герра, — злобно посмотрела на женщину Зенубия, назвав впервые ее на «ты» и по имени.

Та приблизилась к ней вплотную. Заглянула в глаза, опалив своей смердящей похотью.

— Если бы только Он дал мне право указать тебе на твое место… Наглая, высокомерная сука… Проклятая аристократка… Я сразу увидела это по твоей стати… Все еще питаешь иллюзии, что тебя что-то отличает от простой рабыни… Вертишь нос от всех нас… Вертишь нос от Него… Глупая… Ты хоть понимаешь, что ты здесь ничто… Я ведь тебе еще не показывала, что происходит с теми, к кому Ассасин теряет интерес… Думаешь, это радостная участь? В лучшем случае, отщепенка оказывается на кухне или скотном дворе — убирать за скотом, чистить курятники или отмывать огромные жирные чаны посуды… А если тебя решат продать в бордель? Рада будешь брать в свой наглый аристократический рот то, что предлагают простые торговцы за копейки? Не думай, что ты тут навсегда… Не думай, что его интерес к тебе будет гореть вечно… Ассасин быстро наиграется и забудет о тебе… И только мне будет оставлено право решать твою судьбу… И поверь мне, лучше со мной не ссориться… Подчинись — и возможно, тогда, когда это произойдет, а это все равно произойдет, я устрою твою судьбу лучшим образом… Возможно, даже найду тебе сносного хозяина… А может, и придумаю что-то получше… Ты красива… Очень красива…

— Пошла вон, тварь! Мне не нужна твоя помощь и гнилая поддержка, — выплюнула Зенубия.

Герра прожгла ее злобным взглядом, снова хихикнула и позвала двух надсмотрщиц. Те тут же без лишних команд схватили девушку, крепко зажав ее в тиски своих рук. Секунда — и старуха снова бесцеремонно прощупывала Зенубию.

— Твои бедра накачаны, красавица… Я сразу это почувствовала, стоило моему пальцу вторгнуться в тебя, но… С другой стороны, нет предела совершенству… Ассасин — уникальный мужчина… Так что… Небольшая тренировка не помешает… Олли, Марти, подведите нашу золотую девочку к столбу терпения… Пусть учится вести себя правильно…

На шее Зенубии тут же защелкнулась цепь, за нее резко дернули, заставив девушку склониться пополам в болезненной, неудобной позе. Закрепили ее в таком положении.

Старуха теперь нависала над Зенубией, ощупывая ее формы.

— Постой так, красавица… Это положение идеально подходит для тренировки мышц таза. А еще для тренировки непокорных мозгов… Господин запретил мне наказывать тебя, как того требуют правила «сада развлечений», но все же он делает тебе два подарка…

С этими словами старуха вытащила из-за пазухи золотое украшение, напоминающее нечто среднее между брошью и серьгой. Покрутила его перед лицом Зенубии с гнусной ухмылкой и тут же окликнула кого-то из прислужников.

— Пригласите сюда мастера стигмы… Пора новой кобылке Ассасина обзавестись его знаком собственности… А мы тем временем займемся украшением самой главной части твоего тела, девочка…

ГЛАВА 6

То, что последующие дни делали с Зенубией, она бы не пожелала даже самому лютому врагу… Жестокая Герра, казалось, превзошла саму себя в изощренных формах пыток девушки, которые, однако, не оставляли на теле ни шрамов, ни рубцов, чего, однако, нельзя было сказать о душе и разуме поверженной королевы…

Правда, про рубцы Зенубия загнула… Когда в самый первый день, как только ее приковали этой проклятой цепью к стене, в зале вместе с Геррой оказалась некая женщина, пристроившаяся у нее между ног, через мгновение после чего Зенубия почувствовала острую, агонизирующую боль, она думала, что ее тело разорвут на две части. Герра злобно смеялась, взирая на тщетные попытки девушки увернуться от боли, когда ее клитор прокололи иглой и вставили ту самую проклятую золотую брошь-серьгу, которую старуха с нездоровым блеском в глазах демонстрировала девушке всего четверть часа назад. Дух ей перевести не дали — одна экзекуторша тут же сменилась другой, и теперь справа на пояснице Зенубии, после того как двое других надсмотрщиц надежно ее закрепили своим мощным захватом, кожу начала пронзать острая колющая боль… Герра снова злобно насмехалась.

— Потерпи, красавица, мы же хотим, чтобы ты не уступала в красоте другим цветочкам «сада развлечений»… Идеальное время украсить тебя… Господина не будет почти четырнадцать дней, за такой срок наши украшательства успеют прижиться на твоем теле — и ты сможешь наконец предстать перед ним в своей полной красе… Ассасину понравится видеть свою метку на твоей атласной коже… А то, что между твоих ног теперь, — похотливо усмехнулась, — принесет еще больше удовольствия вам обоим…

Боль пульсировала, агонизирующе разливаясь по всему ее телу и только усиливаясь от того, что все это время девушке приходилось держать корпус в ужасно неудобной позе, будучи прикованной цепями к стене и полу в согнутом положении… Ее спина и ноги затекли, мышцы, казалось, налились распирающим свинцом и готовы были попросту лопнуть. Шея окаменела, посылая к голове острые всполохи боли. Зенубия тихо стонала, а когда почувствовала влагу, стекающую по лицу, не сразу осознала, что это ее собственные слезы… Физически тело сдавалось гораздо быстрее мозга… И оно говорило ей, что находится теперь на грани…

Мерзкая старая тварь знала по опыту, когда нужно давать паузы в своих тонких, выверенных экзекуциях. В тот момент, когда разум и сознание Зенубии, казалось, были готовы предать ее, она позволяла надсмотрщицам ослабить цепи, и Зенубия в изнеможении падала прямо на пол, чувствуя, как судороги не менее болезненного от своей остроты облегчения прокатывались по ее изможденному телу… Но передышка длилась не более четверти часа — и пытка начиналась снова и снова… И только ночью ее освобождали от пут, давая возможность девушке погрузиться в состояние полубреда, полузабытия, ибо условия, в которых оставляли спать Зенубию — прямо на полу, без малейшего клочка ткани, чтобы хотя бы прикрыться, — не позволяли почувствовать даже на секунду спасительное облегчение…

На пятый день Зенубия достигла такого состояния в своей нескончаемой пытке, когда ее природа более не боролась за естественный инстинкт выживания… Она сдалась… Единственной мыслью было одно — умереть поскорее, быстрее избавить себя от этого нескончаемого круга шайтана, посылающего ее по раскаленным углям снова и снова. Она отказалась от воды и еды, хоть ее и пытались кормить и поить всякий раз, когда отвязывали наконец от проклятой конструкции… Герра явно не ожидала такой непредсказуемой формы проявления протеста, обычно все ее «подопечные» так отчаянно цеплялись за жизнь, что предлагать им еду дважды не приходилось даже после самых унизительных, извращенных истязаний. Она уговаривала, кричала, била, угрожала, но не помогало… В итоге решила уступить место самому верному своему союзнику — времени, надеясь, что природа все-таки возьмет верх, тело Зенубии ее предаст, и жажда с голодом заставят-таки накинуться на пищу…

На крепость опустились очередные сумерки… Зенубия снова осталась одна. В полной темноте, звенящей тишине, наедине со своей болью — внешней и внутренней… Зенубия всего ожидала от Ассасина, но почему-то не могла поверить, что он позволит им так издеваться над ней, что подвергнет таким экзекуциям, погрузит в такую боль… Услышала поворот ключа в тяжелой железной двери. Сильно зажмурилась, готовя мозг и тело к очередной серии пыток. Шаги к ней приближались. Почувствовала, как цепи ослабевают, а потом с неверием ощутила, как затекшие руки и ноги начинают умело растирать каким-то ароматным составом. Не открывала глаза, не желала смотреть в отражение собственного унижения, ибо от целительных прикосновений вопреки духу упрямства стала тихо плакать — то ли облегчение так ударило по ее сознанию, то ли признание поражения.

— Тише, тише, королева Зенубия, сейчас станет лучше… — услышала мягкий мужской голос и все-таки подняла глаза в удивлении.

Перед ней стоял мужчина средних лет в богатой, вычурной одежде. Его лицо казалось несколько женственным — то ли от природы, то ли от чрезмерной холености. Глаза были острыми, меткими, но сейчас от них не исходило опасности или злобы. Ухоженная умасленная рука его тут же опустилась на голову Зенубии и нежно погладила.

— Я всегда знал, что ты вырастешь в самую красивую женщину в Леванте… Такая красота не остается незамеченной для опытного взгляда мужчины… А если этот мужчина — самый сильный и могущественный на всем свете, он сделает все, чтобы она неизбежно ему принадлежала… Какие бы преграды ни стояли перед этим… Перестань бунтовать, Зенубия… Прими неизбежное…

— Кто Вы? — тихо, но отчаянно спросила она, не стесняясь теперь почему-то своих слез. — Вы назвали меня… королева… — последнее слово далось ей непросто, она словно стеснялась его произносить.

Мужчина снова улыбнулся.

— Ты будешь знать меня как Исмат, малышка… Оскопленный урод, поднявшийся из грязи в небеса… Я тот, кто вдыхает в это проклятое место хотя бы немного прекрасного, спасая девочек от отчаяния и боли… Разной боли… Физической боли, моральной боли, боли неразделенной любви к тому, кто им никогда не будет принадлежать, боли ревности из-за тех, кого слишком много… Я сразу догадался, кто ты… Не волнуйся, Зенубия, у тебя здесь есть союзники… Ты королева по рождению… Даже те, кто считают тебя простой рабыней, чувствуют в тебе это величие, дарованное по праву рождения… Просто… из-за потрясений последних недель ты совсем забыла, кто ты, уступив место маленькой, настырной девочке Зенубии… Но я здесь для того, чтобы напомнить тебе про тебя саму…

— Меня больше нет… Есть только жалкая рабыня… — горячо зашептала Зенубия, чувствуя, как жар собственных слез обжигает щеки.

— Не время опускать руки, Ваше величество… Разве тебя не учили, что победа может быть разной и путь к ней — весьма непредсказуемым? Ты ведь даже не понимаешь, как близка от победы… Ассасина не тянуло ни к одной женщине так, как его тянет к тебе…

Зенубия лишь горько усмехнулась, утирая влагу и шмыгая носом.

— Привязан? Он оставил меня подыхать в муках в лапах этой старой суки… Он самое жестокое животное… Шайтан и тот милосерднее.

Исмат понимающе хмыкнул.

— Господин не знает, что с тобой происходит, Зенубия… Он никогда не интересовался оборотной стороной «сада развлечений», что и понятно… Герра — больная, извращенная тварь, но очень опытная и ушлая, иначе бы давно лишилась головы… Она знает, как общаться с повелителем так, чтобы все происходящее здесь оставалось в пределах этих стен… И тебе ли не знать, что подчас правитель слишком слепо полагается на доверенных людей рядом, не вникая в то, что они делают за его спиной… Государственных дел слишком много, чтобы распаляться на частности… Не совершай ты тех же ошибок, не оказалась бы здесь, королева, не так ли?

Зенубия печально усмехнулась сквозь боль, все еще разливающуюся волнами по телу. Он был прав… Она слишком верила в иллюзорный мир, придуманный ею самой…

— Но именно это и делает нас, простых людей, уязвимыми… Ассасин почти бог, но он не шайтан, он всего лишь человек из плоти и крови… Он может совершать ошибки, он может терять бдительность, он может быть ослеплен чувствами и эмоциями… Помни об этом… И используй это на благо своим целям, когда придет время…

— Кто Вы такой? Вы так и не ответили… Я не про эту нелепую роль евнуха в гареме, я про жизнь…

Исмат снова нежно, почти трогательно погладил ее по голове, внимательно всматриваясь в золото ее глаз.

— Придет время — и ты все узнаешь, королева Зенубия… Надеюсь, к тому моменту Аллах будет на твоей стороне…

С этими словами он решительно встал и снова затянул путы на руках Зенубии. На удивление, после того, как он смазал ее тело каким-то странным составом из мазей, боль стала в разы меньше, словно ее забрали…

— Твое спасение, Зенубия, в том, что Ассасин возвращается раньше, чем планировал… Вчера мы получили весть от гонца, что он уже на обратном пути в Аламут… И почему-то мне кажется, что дело тут не в делах государственной важности, а в тебе… Его тянет к своей золотой девочке…

— Я не его девочка, — презрительно выплюнула она в ответ.

Исмат снова хмыкнул, но ничего не сказал.

— И это несмотря на то, что он взял с собой фаворитку Клариссу… Видимо, совсем скоро она лишится своего насиженного местечка, — задумался, посмотрев в пустоту. Очевидно, у хитрого евнуха была своя повестка в голове. — Я найду способ, как сообщить Ассасину о том, что с тобой делали все это время… А дальше… дальше подключай свой ум, Зенубия… Не веди себя как обиженная глупая девчонка… Дальше все будет в твоих руках…

***

Он ворвался к ней подобно вихрю… Зенубии не нужно было напрягать слух или открывать глаза, чтобы понять, что это Он… Чувствовала его, ощущала на каком-то внутреннем, подсознательном уровне, как делала это всякий раз, когда он спасал ей жизнь, когда оберегал, подставляя сильное плечо… С той лишь разницей, горчащей на языке неутешительной правдой, что на этот раз виновником ее страданий, неважно, косвенным или прямым, был ни кто иной, как он сам…

— Где она? — раздался его грозный рокот, прокатившийся по просторным залам «сада развлечений» устрашающей волной.

Зенубия слышала жалобное, испуганное жужжание Герры, обрывки оправданий которой нет-нет да долетали до ее сознания — «оскорбляла Вас, господин… не чтила наши законы и правила…», слышала напряженный, но услужливый голос Исмата — «девушка очень слаба…»… Ее тело все еще изнывало от напряжения, но разум уже толкал к долгожданному успокоению… Как бы ни было, что бы ни было, но сейчас на нее накатило долгожданное облегчение…

Стоило натянутым цепям жалобно пискнуть и громко звякнуть, ударившись об пол, тело размякло. Она была так измождена, что тоже бы вместе с ними свалилась на холодную каменную поверхность, но он не дал… Тут же подхватил, прижав к своему горячему телу, так сильно, так порывисто, что на секунду воздух покинул легкие Зенубии.

Она сама не поняла, как инстинктивно обвила руками его шею, словно боясь, что он передумает и отпустит, зарылась носом в его ауру, невольно всхлипнула, утонула в его запахе, в его тепле… Обволакивающем, успокаивающем… Сегодня она позволит себе эту слабость, позволит забыться в объятиях врага… Только сегодня…

— Тише, тише, девочка моя… Сейчас все будет хорошо, — шептал он ей, покрывая ее волосы, шею, лицо поцелуями и совершенно не заботясь о том, что на них явно смотрели… С удивлением, ненавистью, страхом, ревностью… Неважно… Никто и никогда еще в этих мрачных стенах не видел Ассасина таким… И это не могло не удивлять… А возможно, даже пугать…

Он занес ее в свою личную спальню, покинув пределы «сада развлечений», бережно уложил на кровать, поцеловал в висок.

— Девочка моя… Мне жаль… Я не знал… Прости меня, прости… Я сотру их в порошок… Они виноваты…

Она нашла в себе силы разлепить глаза. Последние силы. Напряглась, привстав на подушках. Посмотрела на него горько, обреченно…

— Они — твое порождение, Ассасин… Незачем их винить… Это не они все это сделали со мной, ты…

Сил что-то говорить дальше не было. Зенубия снова упала на кровать, закрыв глаза. Отдавшись своей слабости с головой, расслабившись… Какую бы ненависть она ни чувствовала к Ассасину, почему-то она знала — сейчас он не причинит ей вреда за ее дерзость и непокорность… Не станет снова издеваться над телом и душой…

Интуиция ее не подвела… Следующие пару дней она просто отправила свой мозг на покой, слепо отдаваясь его заботе. Он не подпускал к девушке никого из прислуги. В первый же вечер омыл ее тело в специально приготовленном чане с ароматной водой, нежно обтер. Уложил на кровать, лег рядом, заботливо перебирая влажные волосы и шепча слова успокоения, уносящие ее далеко из этого проклятого места… Его тепло успокаивало… Исцеляло… И она позволяла себе исцеляться в этих руках… Они не насиловали, не трогали, не пытались покуситься на ее честь, просто утешали, просто пытались возродить и исцелить… Иногда, на задворках сознания, до ее мозга откуда-то издалека доносилось его «люблю»… Но она тут же отгоняла этот нелепый шепот прочь, понимая, что это игры ее воспаленного воображения, что Ассасин не способен на такие чувства, впрочем, как и она сама… «Любовь» — это слово не из их лексикона… Жестких, расчетливых правителей… А она была именно такой же, каким был и Он… Карты одной масти… Да, она ведь тоже была именно такой, просто успела позабыть об этом…

Он кормил ее с ложки, аккуратно подносил к губам кубок с водой, когда она просила пить. Потом снова бережно клал на подушки и часами растирал изможденное тело ароматными маслами… Зенубии становилось лучше… Она все еще отчаянно жмурила глаза, не желая смотреть реальности в глаза в его лице, но понимала, что неизбежно этот момент все стремительнее к ним приближается… Зенубия чувствовала его закипающую страсть… Она пугала ее, но в то же время теперь казалась неизбежной… Его руки на ней теперь были так естественны… Его хриплое дыхание рядом… Его тепло… В сознании или в забвении она понимала, что здесь и сейчас обречена стать его… Это был ее единственный выбор… Исмат был прав…

Так бы могла думать простая женщина, попавшая в жернова Аламута. Но Зенубия… Это не проигранная война, нет… И даже не проигранный бой. И не перемирие. Это передышка. Прекращение огня до тех пор, пока не удастся восстать снова…

И она восстанет. И даст отпор.

Но для этого ей нужно еще немного восстановиться…

ГЛАВА 7

Ассасин сходил с ума… Никогда и ни с кем прежде не доводилось ему испытывать то, что он испытывал все эти дни… Сначала, когда увидел ее изможденное тело, прикованным цепями к стене и полу — боль, нежность и жалость, какой даже к себе никогда не проявлял, даже глубоко в душе, в детстве маленьким мальчиком, один на один с правдой… Эти три чувства были столь сильными и переплетенными друг с другом, что он буквально захлебывался в них, отчаянно коря себя, что не подумал о том, что может сделать недальновидная и весьма посредственная старая садистка со строптивым нравом его девочки… Да, виноват кругом был только он… Эмоции, которые Она будила, ослепляли, и это пугало. Никогда еще Ассасин не был таким импульсивным… Ей снова удалось его вывести из себя… Да, он хотел проучить ее, поставить на место, огонь ревности все еще бушевал в душе… Странной ревности, пугающей… Он ревновал ее ко всем тем, кому она улыбалась в той своей, прошлой, жизни, его теперь одаривая лишь холодом презрения, ревновал к солнцу, которому так жадно и охотно подставляла свое лучезарное лицо, в то время как на него даже смотреть не хотела… Ревновал к самому себе, к Альвиру… Тому самому жалкому рабу, к которому она, что бы ни говорила, испытывала чувства, с соблазном уступить которому так рьяно боролась, его, великого Ассасина, отвергая без малейших колебаний… А еще было другое, непонятное чувство… Он и названия-то ему придумать не мог… Чувство собственной растерянности, беспомощности, опустошенности, стоило ему оказаться без нее… Когда красавица Кларисса смотрела на него с восторгом, желанием и обожанием, широко распахивая глаза и ноги перед ним, хотелось с силой отшвырнуть ее прочь, словно она не во всех смыслах приятная девушка, заслужившая покорностью и умениями свое место, а раздражающая навязчивым жужжанием муха… Везде была только Она… В мыслях, в желаниях… Только ее запах, ее голос, ее вкус на губах, который затмевал самые изысканные яства…

Она была его болезнью, его наваждением, его роком… Думал, уедет подальше, утешится в объятиях умелой и услужливой любовницы, и это смятение отступит, но оно лишь усилилось… Так непредсказуемо, так невообразимо, что становилось страшно… За нее и за себя, за весь созданный им мир… Его чувства были подобны урагану… И он мог смести на своем пути всё и вся…