Корейский коридор

Внутри здания отчего-то пахло металлом. Чем-то более острым и стерильным – озоном после разряда, сплавом, нагретым до синевы, и ещё чем-то неуловимо химическим, что щекотало ноздри. Длинный, будто бесконечный коридор с выцветшим, некогда цветастым узором толстого промышленного линолеума под ногами вёл к лифтам. Узор этот, когда-то яркий, теперь был лишь блёклым напоминанием о прошлом. На стенах, окрашенных в безрадостный серый цвет, висели плакаты – замысловатые схемы ускорителя, напоминающие карту лабиринта, зубчатые графики, лаконичные, предупреждения на трёх языках. Мои шаги в пустоте отдавались одиноким и гулким эхом, будто за мной шёл невидимый двойник, точно повторяя каждый мой неуверенный шаг.

Когда я нажал кнопку вызова, где-то в глубине здания, в самой его утробе, что-то заскрежетало. Двери кабины медленно, нехотя раскрылись передо мной. Лифт поднимался неохотно, с глухим и усталым стоном. Я помню, как опустил взгляд на свои кроссовки – левый шнурок развязался, тёмная петля безвольно лежала на грязном линолеуме пола. Но я не стал наклоняться, чтобы завязать его – с пакетом в руке сделать это было затруднительно: зайду, отдам – всё потом.

Двери кабины были стеклянными, и по мере медленного подъёма весь комплекс словно разворачивался передо мной.

Уровень первый. Лабораторный блок. За стеклом проплывали комнаты, залитые зеленоватым, призрачным светом, напоминавшим свечение гниющего дерева в глубине леса. В этой неестественной полутьме, словно в аквариумах, погружённых в омут, мерцали одинокие экраны осциллографов – слепые, холодные, следящие за мной равнодушными глазами.

Уровень второй. Бесконечные, уходящие в темноту, шеренги блоков-контейнеров с герметичными, тяжёлыми дверями, похожими на двери сейфов или склепов. На тех, что были видны из движущейся кабины, словно немые крики о незримой угрозе, в свете ламп переливались знакомые, но оттого не менее пугающие знаки радиационной опасности – чёрные трилистники на жёлтом поле.

Уровень третий. Рест-зона для сотрудников Контрольного зала. Ближайшая ко мне дверь, матовая и строгая, вела в комнату отдыха. Я знал, что скрывается за ней: жёсткие кресла, узкий диван, огромный прозрачный стол, сияющая плазма с ворчащими ТВ-каналами, шикарная кофе-машина, всегда готовая излить струю дымящегося и горького кофе, чтобы взбодрить несчастных, что здесь работали, бывало, сутками напролёт. Сейчас, однако, оттуда не доносилось ни звука, ни запаха – лишь мёртвый вид и ложный уют.

Когда лифт наконец остановился, едва слышно вздрогнув и завибрировав, я на мгновение замер. За стеклянными створками, уже готовыми отступить, открывался вид на «Контрольный зал».

Дождавшись, пока двери полностью, с тихим шипением, распахнутся, я сделал шаг вперёд, на этот – самый священный и самый важный. Самый «отцовский» этаж.

Помещение Контрольного зала института ядерной физики в Кёнсане всегда поражало меня своими циклопическими, почти подавляющими размерами. Каждый раз, переступая его порог, я ловил себя на мысли, будто попал внутрь гигантского механического сердца какого-то спящего титана – сердца из стали, стекла и бетона, чей тихий гул был лишь пульсом гиганта. Высокие, почти восьмиметровые потолки терялись в полумраке, нависая призрачной бездной. Сплошное остекление фасада соединяло Контрольный зал с иным, привычным мне миром обычных людей, но этой безлунной ночью оно казалось лишь бездонным и чёрным. Мрачные, но почему-то казавшиеся парадными в своей безупречной строгости, свинцово-серые, идеально гладкие бетонные стены были испещрены сложной, но строгой паутиной неисчислимых кабельных каналов – серебристых, геометричных, завораживающих своей непостижимой, почти инопланетной логикой. По всему периметру стен, за исключением гигантского остеклённого фасада, вздымались, подобные органным трубам, ряды массивных металлических стоек, набитых оборудованием, которое переливалось неровным миганием сотен индикаторов – красными и зелёными огоньками, словно созвездия рукотворной вселенной. Эти крошечные огни, как живые существа, отражались и множились в тёмном стекле фасада и в полированных бетонных стенах, создавая гипнотическое, сюрреалистическое ощущение, будто я нахожусь внутри бесконечного, зеркального лабиринта, сложенного из света и прыгающих, неверных теней.

Последнюю неделю отец только и говорил об этих испытаниях – его голос звучал за завтраком, где я молча ковырял ложкой в рисе, тщетно пытаясь поймать его отсутствующий взгляд; его слова витали за ужином, когда его обычно усталые глаза вдруг загорались тем особым, сфокусированным, почти фанатичным блеском, который я видел лишь в редкие мгновения, когда он говорил об ускорителе, о коллайдере, о своём детище. В такие секунды я ловил себя на слабой, но упорной мысли, что где-то там, за этой привычной профессиональной строгостью, за маской жёсткого, вечно занятого и усталого человека, всё ещё живёт мой любящий и любимый отец – сильный и беззаботный великан из детства, чьи крепкие руки когда-то подбрасывали смеющегося меня к самому потолку.

Семейное тепло, простая радость общего бытия, давно и бесшумно покинули наш опустевший после смерти бабушки дом, унеся с собой запахи домашней выпечки и звуки неторопливых разговоров. Мама находила скудное утешение в вымышленных трагедиях бесконечных телевизионных дорам, где фальшивые страдания поддельных героев хоть на время, хоть иллюзорно заменяли ей подлинные чувства, простую человеческую близость, которой стало катастрофически не хватать в нашей холодной реальности.

Так что я шёл сюда в этот поздний час не просто чтобы принести ужин в бумажном пакете. Я шёл к своему отцу, тайно надеясь, что сегодня, в преддверии триумфа его фантастического детища, он наконец-то обернётся и увидит во мне не назойливого мальчишку, вечно маячащего на периферии его великих дел, а того, кто способен понять, разделить с ним эту сокровенную, почти сакральную радость перед чудом познания, перед тайной, которую вот-вот заставят раскрыться.

Сын главного инженера Кёнсанского научного центра – вот уже много лет я пламенно бредил квантовой физикой и теорией струн, в то время как другие парни – бредили бейсболом. Пока мои сверстники гоняли мяч во дворе, обливаясь потом и весело смеясь, я сидел, поджав ноги, на широком подоконнике нашей роскошной квартиры в центре Сеула, упорно вглядываясь в потрёпанные страницы учебников, впитывая сложные формулы, словно священные тексты

Пока друзья мечтали о победах и кубках, я закрывал глаза и видел лишь одно – холодные, величественные стены Кёнсанской лаборатории, этот кафедральный собор науки, где в тишине и сосредоточенности, секунда за секундой и байт за байтом, рождалось неумолимое будущее. Мир моего отца.

Главный ускорительный комплекс располагался ниже Контрольного зала – в самой утробе здания, на глубине пятидесяти метров под землёй, в царстве искусственной вечной ночи и идеального холода. Кольцевой туннель, опоясывавший эту скрытую пустоту, диаметром пятьсот метров, был выложен тусклыми свинцовыми плитами, поверх которых лежала, как саван, многослойная изоляция из уникальных и безымянных материалов, рождённых в тиши секретных лабораторий и изготовленных специально для нашего Кёнсанского центра.

Внутри свинцового обода Кольцевого туннеля покоилось главное сокровище института – кольцевая же вакуумная камера из нержавеющей стали, стенки которой имели толщину всего пятнадцать сантиметров. Всего лишь идеально отполированная, сияющая тусклым металлическим блеском труба, протянутая по невообразимо длинному, замкнутому периметру. Чудо заключалось не в ней самой, а в том, что творилось внутри: в этой узкой полости поддерживалось и удерживалось давление порядка десять на десять в минус одиннадцатой степени торр – пустота, настолько бездонная, что в миллиарды раз уступала по плотности привычному нам воздуху, почти абсолютное ничто, искусственно созданный вакуум космоса.

Вокруг этой хрупкой на вид, но невероятно прочной вакуумной камеры, подобно стражникам или жрецам, располагались ускорители: магнитная система из трёхсот двадцати сверхпроводящих дипольных магнитов, каждый из которых, подобно усыплённому колдуном дракону, был охлаждён жидким гелием до температуры 1,9 по шкале Кельвина – до грани, за которой замирает любое движение, почти до самого абсолютного нуля, до леденящих душу минус двухсот семидесяти одного градуса по Цельсию!

Каждый такой магнит, длиной в шесть метров, будучи пробуждён, создавал вокруг себя магнитное поле колоссальной, почти невообразимой напряжённости – 8,3 тесла. Достаточно, чтобы оторвать от земли и удержать в воздухе целый легковой автомобиль – как игрушку в руках невидимого титана.

Между этими дипольными исполинами, в тесных промежутках, располагались шестьдесят более мелких, но не менее важных квадрупольных магнитов, чьей тонкой работой была ювелирная фокусировка пучка элементарных частиц, несущегося в сердцевине трубы. Точная, филигранная регулировка этих «мелких» магнитов позволяла удерживать разогнанные до невероятных скоростей протоны внутри трубы на стабильной орбите  – буквально с наноскопическим отклонением!

Система охлаждения занимала под зданием отдельный зал, просторный, как баскетбольная площадка. Два криогенных компрессора, каждый мощностью по пятьсот киловатт, неустанно, ночью и днём, перекачивали кровь этого могучего организма – жидкий гелий – по сложной и запутанной системе изолированных трубопроводов.

Никто – во всяком случае, абсолютное большинство обитателей Мегаполиса, как юных, поглощённых своими мелкими радостями, так и умудрённых, казалось бы, жизненным опытом, – не мог даже отдалённо вообразить, насколько невероятным, почти фантастическим и уникальным было всё это оборудование! Насколько сложным, точнее, почти невозможным для обычного, рядового производства, было его изготовление, доставка в отдалённый Кёнсан и ювелирный монтаж. И уж тем более почти никто из этих глупых, самодовольных ничтожеств, населявших «обычный» окружающий потребительский мир, не смог бы не то что управлять или объяснить, но даже просто понять, как оно работает!

Я шёл от лифта, минуя ряды высоких, угрюмых стеллажей, заставленных непонятными приборами и ящиками. На их боках тут и там висели жёлтые, предостерегающие таблички с чёткими надписями: «Осторожно! Криогенные температуры!» На них, рядом с текстом, было схематичное, но оттого не менее пугающее изображение изящной женской руки – почему-то с длинными ухоженными ноготками в нейл-арте – которая была покрыта густым инеем и неестественным слоем льда, будто мёртвую красивую руку только что извлекли откуда-то из вечной мерзлоты.

Первое, что я увидел, пройдя в самый центр зала, – бесконечно знакомая, сгорбленная спина отца. Он стоял неподвижно, подобно изваянию, отрешённо и с почти болезненной концентрацией вглядываясь в мерцающие, переливающиеся схемы на Главной панели, а его белый лабораторный халат, напитанный призрачным светом экранов, казался в этом полумраке неестественно ярким.

Главная панель – или «панель управления», подлинный алтарь этого священного для меня храма науки или безумия, – была украшена десятками аналоговых приборов со стрелками и циферблатами, а также множеством цифровых дисплеев, мерцающих зелёными и красными цифрами. Над всем этим строгим великолепием, словно венец творения, висели три просто титанических, изготовленных на заказ жидко-кристаллических монитора, демонстрирующих работу ускорительного кольца в реальном времени на объёмной, трёхмерной интерактивной схеме со множеством разноцветных сегментов.

Я сделал ещё один, неуверенный шаг вперёд. Пол, покрытый холодным линолеумом, отдавал ледяным холодом даже через толстую подошву моих кроссовок. Где-то там, глубоко внизу, прямо под нашими ногами, в искусственной преисподней, спало своим неестественным сном чудовище – кольцевой ускоритель, пятисотметровый, стальной, мифический змей, свернувшийся тугой пружиной в своей свинцовой, изолированной от мира норе.

Отец обернулся. Его усталые глаза, привыкшие к бликам экранов, на мгновение расширились от неожиданности и безмолвного вопроса.

– Дэмио? – голос отца, хрипловатый от многодневной и многочасовой работы на износ, переживаний и ночных бдений, заставил меня вздрогнуть, прозвучав слишком громко в почтительной тишине зала.

– Привет, папа, – тихо произнёс я, подходя чуть ближе, и стараясь не нарушить хрупкую атмосферу его обычной сосредоточенности. Протянул пакет с кимпабами. Он взял почти не глядя, механическим движением, и бросил на сиденье ближайшего кресла, почти не удостоив взглядом. На центральном мониторе перед ним пульсировала и дышала сложная, многоцветная диаграмма – какие-то пики взмывали вверх, какие-то провалы ныряли уходили вниз, но для отца, я это точно знал, вся эта абстракция была словно открытая книга, полная ясного и тревожного смысла.

– Смотри, – он неожиданно поднял руку и указал пальцем на экран. Ноготь на пальце был желтоватым от никотина. – Видишь этот скачок? Это водород. Всего несколько лишних атомов. Мелочь. Но они могут нам всё испортить.

Я лишь кивнул, ведь с базовым принципом работы ускорителя я был вполне знаком. В углу помещения, за своим терминалом, помощница отца, доктор Сон, что-то быстро и сосредоточенно печатала на клавиатуре. Её тонкие пальцы буквально летали над кнопками, с лёгкостью и отточенностью виртуозной пианистки, исполняющей стремительную, виртуозную пьесу.

– Вакуум стабильный? – отрывисто спросил отец, обращаясь к Сон, но даже не отводя взгляда от гипнотизирующего экрана. О моём существовании в эту секунду он, казалось, уже полностью позабыл.

– Семь и три на десять в минус двенадцатой, сэр, – немедленно и порывисто отреагировала она. Голос у неё был тихий, но необычайно чёткий, отточенный. – Немного выше среднего, но вполне приемлемо. Система готова к инжекции, сэр.

Отец шумно, будто с усилием, выдохнул, и его суровое, осунувшееся лицо в голубоватом, мертвенном свете мониторов казалось вырезанным из мрамора.

– Тогда начинаем, – произнёс он низким, внешне уверенным голосом, в котором, тем не менее, чуткое ухо могло уловить лёгкую, но отчаянно сдерживаемую дрожь предвкушения и страха. Доктор Сон молча кивнула, и её пальцы, замершие на миг, вновь пролетели по клавиатуре, отправляя финальную команду на сервер.

– Предварительное ускорение инициировано, сэр, – сообщила Сон. Её миниатюрная фигура в белом халате показалась мне в этот миг ещё меньше и беззащитнее в этом огромном, циклопическом лабораторном комплексе, на фоне грандиозного, титанического действа, которое только что, с её лёгкой руки, начало свой неумолимый ход.

Внизу, в самой глубине кольцевого туннеля, в искусственной преисподней, что-то загудело – низко, мощно, угрожающе, будто пробудился и потянулся спящий великан. На всех экранах одновременно начали ползти вверх, набирая высоту, плавные кривые, отображающие стремительный рост энергии частиц, – невидимый пучок протонов, подстёгиваемый незримой силой магнитов, рванул вперёд по своей железной орбите!

– Магниты вышли на рабочий режим, сэр, – доктор Сон провела кончиком ногтя по изгибу графика на матовой поверхности сенсорного экрана. – Пучок успешно введён в кольцо. Энергия – четыреста пятьдесят мегаэлектронвольт. Интенсивность – один и два на десять в одиннадцатой протонов за импульс.

Где-то под нашими ногами, в бетонной толще, сверхмощные отклоняющие магниты, подобные опытным, не знающим устали пастухам, аккуратно, с ювелирной точностью заворачивали бешеный поток элементарных частиц в заданную кольцевую траекторию, с каждой миллиардной долей секунды придавая им всё большее и большее, нарастающее как лавина ускорение!

– Давление в основной камере стабильное, семь и три на десять в минус двенадцатой торр, сэр, – продолжила доктор Сон. – Однако в узле В-12 наблюдаю нестабильный рост. Примерно два и один на десять в минус одиннадцатой торр в секунду. Возможна микротечь в одном из соединений.

– Ерунда! – властно, почти резко перебил её отец. Его пальцы также быстро и уверенно пробежали по собственной клавиатуре, вызывая на центральный монитор сложную диаграмму с пиками концентрации газов. – Десять в минус одиннадцатой степени – это ничто! Система должна выдержать… Обязана!

Прижавшись спиной к шершавой бетонной стене, я молча наблюдал за происходящим.

Мои глаза, возможно, ставшие сейчас слишком большими и тёмными для моего худого, подросткового лица, в тревожном волнении перебегали с гипнотизирующих контрольных экранов на массивное, непробиваемое смотровое окно из свинцового стекла толщиной в тридцать сантиметров, открывавшее лишь ограниченный, фрагментарный вид на часть нижнего технологического этажа. За этим прочным стеклом можно было увидеть небольшой сектор ускорительного кольца – блестящую, идеально отполированную стальную трубу, окружённую громоздкими сверхпроводящими магнитами в их индивидуальных криостатах. Трубки с жидким гелием, ведущие к этим исполинам, были густо покрыты слоем пушистого инея, от которого в неподвижном воздухе струился лёгкий, холодный пар.

Я знал, что там, в цилиндре ионного источника, рождались, появлялись на свет голые протоны – их вырывали, выдирали из молекул водорода сокрушительным и мощным электрическим полем. Потом этих новорождённых невидимых солдат, словно стаю серебристых рыб, выпускали в первый отрезок линейного ускорителя – туда, где переменное электрическое поле уже ждало своего часа, чтобы пнуть, подтолкнуть каждую частицу в нужный момент – в общий стремительный Пучок.

Я прекрасно знал, что это значило – за какие-то доли секунды, меньше чем миг, протоны разгонялись до трети скорости света, несясь, как обезумевшие, в стальном коридоре кольца.Меж тем, на небольшом экране перед доктором Сон одна за другой, с гипнотической скоростью замелькали цифры, сменяющие друг друга значения: «LINAC: 450 МэВ… 480 МэВ… 520 МэВ…»

Отец внезапно подошёл ближе и положил свою широкую ладонь на хрупкое, узкое плечо маленькой доктор Сон:

– А теперь увеличь ток в секторе подачи ровно на 0,3%. Пора вжарить рок в этой дыре!

– Но давление в В-12 по-прежнему выше расчётной нормы, сэр. Вы абсолютно уверены? – она подняла на него взгляд, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

– Выполняй! – раздражённо подтвердил отец. – Москва, Массачусетс, Женева – уже подключились. Мы должны сделать это сегодня!

Доктор Сон послушно, почти машинально кивнула. Её тонкие пальцы в очередной раз, будто сами по себе, пролетели по клавиатуре, отдавая новую команду. В ответ где-то внизу триста двадцать сверхпроводящих магнитов синхронно перестроили свои невидимые поля. Я увидел, как на объёмной схеме центрального монитора изменился условный цвет орбиты микрочастиц – вместо спокойного бледно-жёлтого он вдруг превратился в тревожный ярко-оранжевый!

Красавица-доктор, между тем, с явной опаской склонилась над другим прибором – спектрометром:

– Данные по остаточному газу в туннеле, сэр: водород-два, дейтерий – семьдесят три процента, водород-два-ноль, вода – восемнадцать процентов, углерод – девять процентов. Флуктуирующее давление оказывает заметное влияние на формируемый состав газовой смеси, сэр. В узле В-12 давление продолжает медленно, но неуклонно повышаться…

– Насколько медленно? – отрезал отец, не отводя взгляда от главного экрана.

– За всё время проведения эксперимента – не более чем на два условных пункта, сэр.

– Что за глупости! Не отвлекайтесь на мелочи. Продолжайте повышать ток!

Пальцы Сон, будто ведомые чужой волей, вновь застучали по клавиатуре. Скорость внутри туннеля, судя по графикам, нарастала теперь лавинообразно, по экспоненте. С каждым новым проходом по гигантскому кольцу протоны получали новый, мощный импульс от высокочастотных резонаторов. Условный цвет орбиты на главном мониторе сменился с оранжевого на густо-красный, цвет предупреждения и предельной нагрузки.

– Выдержит… Выдержит, чёрт возьми… – почти молитвенно, шёпотом, в котором слышалась и мольба, и приказ, зашептал отец, обращаясь то ли к машине, то ли к самому себе. – Осталось совсем немного, девочка моя… уже девяносто восемь процентов от номинала! Ещё чуть-чуть… ещё капельку, самую малость…

В этот момент, краем глаза я заметил нечто странное за толстым, бронированным стеклом смотрового окна: воздух там едва уловимо дрожал – не потоком, а самой структурой, будто само пространство, сама ткань реальности в этом месте начали вибрировать, колебаться на невидимой частоте.

Доктор Сон неожиданно резко и глубоко вздохнула, её объёмная грудь под белым халатом заметно приподнялась.

– Сэр, быть может, всё-таки стоит сбавить интенсивность подачи тока на инжекторы… – робко, но настойчиво подал голос один из старших техников, лысый, полноватый мужчина в толстых роговых очках. – Четыре пункта – это уже это значительно выше нормы, и…– Всем внимание! – громко воскликнула она. – Давление в узле В-12 скакнуло сразу на четыре пункта! Температура в туннеле выросла на 0,15 Кельвин! – она бросила быстрый, полный немого вопроса взгляд на отца. – Показатели существенно выше экстремума!

– Я уверен, система выдержит! – грубо, не дав договорить, перебил его отец. Голос его гремел, заглушая сомнения. – Мы строили этот туннель с троекратным запасом, с расчётом на перегрузки! Мы не можем отступить сейчас, когда остальные коллайдеры планеты уже начали загонять бозон! Три года подготовки! Мы не можем всех подвести!

– Боже мой… СТО ПРОЦЕНТОВ!!! – вдруг, пронзительно, не своим голосом закричала Сон, буквально подпрыгнув на месте от неудержимого восторга, что для всегда сдержанной и маститой учёной было явлением весьма необычным. – Сто процентов! Сэр, мы сделали это! По всем показателям, бозон в установке! Вы только посмотрите, как мгновенно преображается химический состав смеси! Это же фантастика! И давление… Система выдержала – точно как вы и предсказывали! Давление в В-12 стабилизировалось! Упало до нормы… Нет, даже ниже нормы. Ох, существенно ниже нормы… Да что же такое… Температура… Температура также упала до минимума… И состав смеси… – Сон в замешательстве постучала аккуратным ноготком по стеклу своего монитора. – Сэр, кажется, приборы начали сбоить… Таких показателей в туннеле просто не может быть!

– Смотрите! – вдруг закричал тот самый полноватый техник. Но указывал он при этом не на мониторы, не на графики и даже не на бронированное стекло смотрового окна, за которым виднелся зал подземного кольцевого туннеля. Его дрожащий палец был направлен на огромный, во всю стену, уличный витраж. – Да посмотрите же туда наконец!

Все, кто находился в зале, как по команде, упёрлись взглядом в эту гигантскую стеклянную плоскость, в чёрное зеркало ночи.

Воздух за стеклом, на душной, пропитанной влагой и городским смогом летней сеульской улице, заметно, зримо дрожал – дрожал не как марево от жары, а именно визуально, пульсируя самой своей субстанцией, это можно было наблюдать глазами, без помощи каких-либо сложных приборов. По всему пространству, окружающему здание Кёнсанского центра, словно от невидимого эпицентра, пробегала, перекатывалась золотистая, переливчатая, мерцающая рябь, точь-в-точь как расходящиеся по воде волны от брошенного в её гладь камня.

Глаза отца, до этого момента суженные от напряжения и уставленные в экран, вдруг расширились до предела, а его густые, длинные, поседевшие брови взметнулись вверх, застыв в немой гримасе изумления и нарастающего ужаса.

– Это… Да это же… – вырвалось у него сдавленным шёпотом, но он не договорил.

На всех экранах вокруг, на панелях управления, вдруг синхронно замигали, вспыхнули тревожные, кроваво-алые индикаторы аварийного режима. Где-то внизу, в бетонных недрах комплекса, что-то сухо щёлкнуло, потом раздался глухой, словно эхо, приглушённый толщей перекрытий, еле различимый удар.

После этого пространство Контрольного зала, и гигантский кольцевой туннель глубоко под ним заполнила, накрыла с головой мёртвая, абсолютная, всепоглощающая тишина.

Всё застыло. Абсолютно всё.

Инжекторы кольцевого туннеля, только что извергавшие частицы.

Сверхмощный автономный генератор институтского комплекса.

Независимые движки вентиляторов и кондиционеров.

Бесперебойники серверов, личных ноутбуков и планшетов.

Механические часы.

Лампы погасли. Хотя это было невозможно – питание комплекса не зависело от внешних источников.

«Умерли» даже мобильные телефоны сотрудников.

В наступившей абсолютной, почти осязаемой темноте, едва-едва разбавленной светом уличного витража, почему-то бешенно мигавшего, словно день и ночь за ним принялись сменяться с галопирующей скоростью, – горел, сиял холодным синим пятном лишь единственный экран центрального монитора.

Единственный и одинокий. Как последний глаз спящего исполина.

На его поверхности сменялись, проступая одна за другой, лаконичные надписи. Последовательно, неумолимо, с чётким интервалом в несколько томительных секунд: