Виктор - Спасшийся (Часть IV) Морской мертвец

Внизу, у причала, засмеялись.

Ратмир, сидевший напротив меня с рогом, перевёл мне — по-материковому, тихо, хотя я понял всё и без него, — и добавил:

— Иди. Не пойдёшь — скажут: боится. Чего боится? Моря? Значит, морской. Сигга только того и ждёт.

Я пошёл.

По дороге, на склоне, Ратмир догнал меня и пошёл рядом — на три шага, как я хожу со всеми.

— Через четыре дня сход, — сказал он вполголоса, по-материковому. — Я был у Хёрда вчера. Сорок мешков и монаха. Он не взял. Я был у других родов — у южного мыса, у Тюленьего. Им ячмень нужнее моря. Двое скажут на сходе против долга, если я дам. Я дам. — Он помолчал. — Только ты мне сегодня на скале ничего не сделай. Ничего. Слышишь? Держи свою верёвку, смотри на птиц и молчи. Ты же немой.

Он отстал и пошёл назад, к конторе, не дожидаясь ответа.

Птичья скала стояла у входа в залив, на мысу, и поднималась из моря стеной — чёрной, отвесной, в полверсты высотой. Сверху, с её плоской вершины, поросшей жёсткой травой, видно было весь остров: залив, посёлок, пустошь, торфяник в низине, Тюлений остров на полудне — серым горбом в море — и само море, во все стороны, серое, в белых гребнях. Ветер на вершине был такой, что приходилось стоять, наклонившись, как стоят против течения. Внизу, под обрывом, ревело и кипело.

С вершины был виден и Долговой камень. Я нашёл его сам, без подсказки, — за скалой, с морской стороны, у подножия, там, где отлив открывал плоскую каменную отмель, длинную, скользкую, в зелёной бороде водорослей. На краю отмели, у самой воды, стоял камень — один, торчком, высотой в человека, чёрный, как гнилой зуб. В отлив к нему можно было подойти посуху. В прилив вода стояла над ним с головой. На камне, у вершины, белело что-то, — может быть, птичий помёт, а может быть, обрывок ремня, который не успело взять море.

Я смотрел на него долго. Потом отвернулся.

Птица сидела на уступах стены — по всей её высоте, рядами, как в амбаре на полках. Чёрно-белые, с толстыми клювами; серые, гладкие; белые, крикливые. Когда на вершину поднялся род, птица заорала и снялась тысячами — и закрыла небо, и кружила над скалой, и кричала так, что не слышно было собственного голоса.

Как берут птицу со скалы, я видел впервые.

На краю обрыва, через каждые двадцать шагов, из земли торчали камни — валуны, вросшие в скалу, гладкие с одного бока, как бока у старой коровы. Их звали быками. Через быка перебрасывали верёвку — длинную, ременную, из тюленьей кожи, толщиной в два пальца, — и один конец её обвязывали вокруг пояса и под мышками у того, кто шёл вниз, а другой держал тот, кто оставался наверху. Бык держал вес — верёвка тёрлась о камень, и трение камня держало почти всё, — а человек наверху только травил верёвку понемногу и выбирал назад, по крику снизу.

Внизу, на уступах, человек на верёвке ходил по стене, как муха, — от уступа к уступу, раскачиваясь, отталкиваясь ногами, — и бил птицу палкой с петлёй, и собирал яйца в мешок на груди. Палки у них были короткие, из плавника, драгоценные. Верёвки — свои, родовые, у каждого двора своя.