Виктор - Спасшийся Часть III Черная Книга

— Весной найдут, — сказал Домаш из люка. — Весной в лесу всегда кого-нибудь находят. Волки, метель, полынья. Звероловы мрут каждый год.

Он говорил это спокойно. Он сам когда-то был таким мёртвым — найденным весной.

Пока я таскал тела, он сидел в люке и смотрел на меня. А когда я кончил и сел отдохнуть на порог, он сказал:

— Сильно ты их. Руками.

Я не ответил.

— Я двадцать лет считаю, — сказал он. — Я видел, как мрут люди. От ножа, от яда, от мороза, от хвори. Так не мрёт никто. Взялся — и лёг. Без звука.

Он помолчал.

— Это не яд, — сказал он. — Горислав пишет, что ты травишь. Он дурак. Яд так не берёт. Это рука.

Я поднял на него глаза.

Он сказал это спокойно, как говорят о мере или о весе. И я понял, что он — второй человек на этой планете, кто сказал это вслух. Первым был Кабан, давно, в обозе, — только Кабан не говорил этого прямо, а лишь смотрел верно. Этот сказал прямо. И сказал, сидя в люке с рогатиной, которую ни разу за сутки не опустил, на расстоянии, которого хватало, чтобы рука не достала.

Тот, кто понял руку, понял и то, как от неё беречься.

Я подумал тогда о Сабине. Сабин сложил всё и ошибся в одном: искал яд. Ошибка эта и подвела его ко мне, — он берёгся яда и не берёгся руки. Домаш не ошибся. Он смотрел два дня из щели в полу и увидел то, что было. Против такого у меня не было ничего, кроме того, что было у меня всегда: терпения и того, что всякий человек когда-нибудь подходит.

Вечером мы запрягли собак.

Запрягал я, — Домаш вылез из погреба, когда я уже держал постромки, и встал в трёх шагах, с рогатиной, и говорил, что куда. Собаки рвались. Потом он велел мне сесть на сани, вперёд, на мешки, и я сел. Тогда он подошёл к саням сзади, встал на полозья, положил рогатину поперёк саней, под руку, и свистнул.

Мы поехали.

Шли сани ночью, по старой колее, по зарубкам, которые Домаш находил в темноте так же, как Ждан, — он, видно, ездил этой колеёй не раз.

За нами шли волки.

Я не видел их, но слышал, — сперва далеко, потом ближе, — и видел, как собаки прижимают уши и бегут быстрее, не дожидаясь свиста. Волки не нападали. Они шли сбоку, в чёрных елях, на расстоянии, и выли, — то один, то другой, то все разом, — и я понимал, что они идут за санями так же, как Домаш стоит за моей спиной: на расстоянии, которого хватает, чтобы не достало, и ждут, когда кто-нибудь упадёт. Мороз был лютый, — злее, чем по дороге сюда. Звёзды горели, как гвозди, вбитые в чёрное, и снег под ними был серый, и ели стояли по сторонам, как стража, и тишина была такая, что скрип полозьев слышно было, верно, за версту.

Я сидел на мешках, спиной к нему, и считал.

Он не подойдёт. Не подойдёт всю дорогу, два дня, ни разу: ни на ночёвке, ни у костра, ни у собак. Он будет держать рогатину и три шага. В городе он скажет Будимиру то, что решит, и я узнаю это, когда меня станут вязать.

Значит, надо было, чтобы он подошёл сам. А подходит человек сам, как я знал с первого своего дня на этой планете, по одной из трёх причин: чтобы взять, чтобы помочь или чтобы проверить. Взять у меня ему было нечего: золото моё было зашито, и он о нём не знал. Проверять ему было незачем: он всё проверил ночью.