Виктор — Отставной Солдат (Часть III) Святое серебро

— Подумайте. — Бельканти взял стакан. — До Сретения, господин Скореф. На Сретение у меня другие дела.

На лестнице Ланца, провожая, сказал тихо, не оборачиваясь:

— Его милость редко покупает списки. Очень редко. Вы ему понравились.

— Это плохо?

— Это дорого, — сказал Ланца. — Его милости всё, что нравится, обходится дорого. Он потом берёт своё. — Он открыл нижнюю дверь. — С Богом, господин Скореф. До встречи.

Скорев посмотрел на него — тёмного, с бородкой, с пером за ухом.

Он не знал, что видит его в последний раз.

Третий список — тот, где семнадцать, — он отнёс Ранфту сам, в тот же день, перед вечерней.

Ранфт сидел за столом. Писал. Не поднял головы, пока не дописал строку.

Потом взял список. Посмотрел. Перевернул страницу. Ещё одну.

— Это список, — сказал он.

— Список. Из того, что при мне. Со всем, что при нём, — сказано в приказе. Что при мне — то и отдаю. Подлинник — к Сретению.

— Рукой Кремпа.

— Писарь у меня руку набил.

Ранфт поднял на него серые глаза.

— Я видел, — сказал он. — В тех списках, что при вас нашёл капитан, — рука другая. Каспарова. А тут — Кремпова. Значит, ваш писарь пишет двумя руками. А может, и больше.

— Может, — сказал Скорев.

Ранфт положил список в стопку, к делу о двадцати девяти. К дощечке Губерта.

— Что вы хотите за это? — спросил он.

— Ходить по городу без капитана Кранца за спиной. Кранц хороший человек. Но мне от него тесно.

Ранфт подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Капитан за вами ходить не будет. Ходить будут другие. Тех вы не увидите. Так вам будет просторнее?

— Так мне будет честнее, — сказал Скорев.

Ранфт смотрел на него. Потом — впервые за все их разговоры — что-то сделал с лицом. Не улыбнулся. Как будто улыбнулся там, внутри, где Скореву не видно.

— Идите, господин именующий себя, — сказал он. — До Сретения тридцать дней.

Наёмных брали на Соляном рынке, за полдень, когда на рынке становилось пусто.

Ландскнехты без контракта зимовали в Штальберге, как зимуют вороны в деревне: держались вместе, сидели по корчмам у рынка, пили в долг и ждали весны, когда начнут набирать. Их было десятка три. Кто был без руки, кто — без ноги, кто — без зубов, кто — без всего, кроме меча и сапог. Скорев смотрел на них из угла корчмы «У меры», где они сидели, и думал, что сорок дней назад он так же смотрел на кроненфельдских — и брал тех, кто хуже.

Теперь у него было сто пятьдесят полновесных и пять цехинов. Теперь он мог брать тех, кто лучше.

Клещ сидел рядом, на лавке, и смотрел тоже.

— Трёх талеров на две недели, — сказал Скорев. — Харчи наши. Кто пойдёт?

Пошли многие. Скорев смотрел на каждого. Велел показать, как держат меч. Как держат арбалет. Велел каждому пройти от двери до стены и обратно — смотрел, как идут, кто хромает, кто нет. Спрашивал, где был. Слушал не то, что говорят, а как.

Взял шестерых.

Рюдигера — большого, медленного, с руками как лопаты, пикинёра, который на вопрос «где был» сказал «везде» и больше ничего. Лотара — старого, седого, сухого арбалетчика, у которого на ложе было столько зарубок, что ложе стало похоже на напильник; Ханс посмотрел на это ложе с уважением. Кнута — рыжего, северного, с топором на длинной рукояти, который говорил медленно и с чужим выговором. Йорга, по прозвищу Беззубый, — болтливого, вертлявого, с ножом в каждом сапоге и без единого зуба во рту. Вальтера — молодого, быстрого, тонкого, у которого всё в руках горело. И Эвальда.

Эвальд был лет тридцати пяти, среднего роста, крепкий, опрятный. Бритый — чисто, как будто брился каждое утро, а среди ландскнехтов, зимующих в корчме, это было как ходить в шёлке. Одежда старая, но целая, заштопанная ровными стежками. Меч — простой, но ухоженный. Когда Скорев велел ему показать, как держит, — Эвальд показал, и показал правильно. Всё правильно: хват, стойку, шаг. Так, как учат хорошие учителя.

— Где был? — спросил Скорев.

— У де Мортенов, — сказал Эвальд. — В пешей роте. Потом — у разных.

— Пьёшь?

— Нет.

— Играешь?

— Нет.

— А что делаешь?

— Служу, — сказал Эвальд. — Когда платят.

Скорев смотрел на него ещё. Эвальд смотрел в ответ — спокойно, прямо, без того заискивания, с каким смотрят безработные, и без той наглости, с какой смотрят те, кто знает себе цену.

— Беру, — сказал Скорев.

Когда шестеро ушли за своими мешками, Клещ сказал, не поворачивая головы:

— Этот — слишком хорош для трёх талеров.

— Который?

— Бритый. Эвальд. — Клещ смотрел в стол. — Такие за три талера не служат. Такие служат за пять. И не сидят в корчме «У меры», ждут, пока позовут. Таких зовут сами.

— Хорошие нам и нужны, — сказал Скорев.

— Хорошие — да, — сказал Клещ. — А этот — слишком.

Скорев подумал. Он подумал о сжатии — и сжатия не было. Эвальд стоял перед ним, показывал хват — и не сжимало ничего.

— Сжатия нет, — сказал он.

Клещ посмотрел на него. Долго. Как смотрел тогда, в Кроненфельде, когда сказал «ты не Виктор».

— У тебя, — сказал Клещ медленно, — сжатия не было и на тех двоих. В переулке. В плащах.

Скорев промолчал.

— Я не говорю, — сказал Клещ. — Я так. Вслух думаю. Старый стал. — Он взял костыль. — Пошли. Шестерых кормить — это не двенадцать. Это восемнадцать. Плюс собака.

Ланцу нашли утром.

Скорев узнал от Пауля, а Пауль — от синих у Речных ворот, которые, как всегда, его не запомнили и, как всегда, болтали при нём, будто его нет. Ночью на реке, у мытни, где лёд у берега толстый, а дальше — тонкий, к полынье, — нашли человека. Вмёрз лицом в лёд у самой кромки. Вырубали топорами. Синий плащ, бородка, перо за ухом — перо так и осталось за ухом, вмёрзшее.

Приказчик менялы Бельканти.

А во рту у него, когда разжали зубы, — монета.

Новая. Без единой царапины. Лев с поднятым хвостом.

Скорев пошёл смотреть. Сам. Без Кранца — Кранц за ним больше не ходил. Ходили другие — он их не видел, как и обещал Ранфт, — и он шёл через город вниз, к реке, к Речным воротам, и чувствовал спиной, что за ним идут, и не оборачивался — шея не поворачивалась.

На мытне, у реки, стояла толпа.

Мытня тут была своя — не такая, как в Мостовом: деревянный дом на сваях, у самого берега, с причалом, с цепью поперёк протоки, которую на ночь натягивали, чтобы лодки не уходили без пошлины. На доме — ключ, на флаге — ключ. Мытник — пожилой, толстый, в тулупе, с лицом, красным от мороза и от вина, — стоял над телом и говорил людям: расходитесь. Люди не расходились.

Ланца лежал на досках причала. Лицо белое, в инее. Глаза открыты. Перо за ухом.

Монету уже вынули. Мытник держал её в кулаке.

— Покажи, — сказал Скорев.

Мытник посмотрел на него. На руку. На шкуру.

— А ты кто?

— Тот, кто дал сторожу на Ильме такую же.

Мытник подумал. Разжал кулак.

Лев. Хвост вверх. «Вольфганг, граф Дальхаймский». Насечка — свежая.

— Реберовы, — сказал кто-то в толпе. — Амтмановы. Они ж новыми платят. Это знак: кто против амтмана — тому монету в рот.

— Реберовы, — повторили в толпе. — Те, что на соляном дворе стоят.

Скорев смотрел на монету.

Реберовы платят новыми. Это правда. Шмальц был Реберов — у Шмальца в поясе нашли четыре новых.

Но Реберовы — это Корнель. Корнель, который шепелявит без передних зубов и бежит, когда видит нож у своего горла. Корнель не стал бы класть в рот приказчику менялы монету, по которой его самого найдут. Корнель бы взял монету себе.

«Это не Корнель, — подумал Скорев. — Это не мне. И не городу. Это — Бельканти».

Знак. Тому, кто поймёт. «Не лезь».

Во что — не лезь?

Бельканти купил вчера список тетради Хойзингера. Через Ланцу. Ланца отсчитывал серебро. Ланца провожал. Ланца сказал: до встречи.

И Ланцу нашли вмёрзшим в лёд с новой монетой во рту.

— Новые в епископской земле не ходят, — сказал Скорев вслух, сам не зная кому.

Мытник посмотрел на него.

— А эта — пришла, — сказал мытник. — Вот. Пришла.

Вечером к Пилигримову двору пришёл человек от Бельканти.

Не Ланца — другой. Высокий, худой, смуглый, с длинным лицом, с усами, закрученными вверх, в тёмно-синем плаще — тёмно-синем, хорошем, из толстой лигуртийской шерсти, какой Скорев в Штальберге ещё не видел ни на ком. Он стоял в воротах, не заходя, и смотрел на двор так, как смотрят на скотный двор.

— Гвидо Ченчи, — сказал он. — Фактор его милости. Вместо Пьетро.

— Быстро вместо, — сказал Скорев.

— У его милости всё быстро. — Ченчи не улыбнулся. — Его милость просит передать. Сделка остаётся в силе. Двести — за подлинник. Пятьдесят — если подлинник целый.

— Это всё?

— И ещё его милость просит, — сказал Ченчи, — чтобы вы больше не носили новых талеров в Ломбардский ряд. Ни в карманах, ни в поясе. Ни одного.

— Почему?

Ченчи посмотрел на него сверху — он был выше на голову.

— Его милость сказал, — сказал Ченчи, — вы поймёте.

И ушёл, запахнув синий плащ.

Скорев стоял в воротах.

Он не понял. Он понимал только одно: в Штальберге за неделю убили двоих, и у обоих была новая монета. У одного — взяли. Другому — положили. И тот, кто взял, и тот, кто положил, хотел одного: чтобы про новую монету не говорили.

А он про неё говорил. Он её взвешивал в воде, при свидетеле. Он её продал за цехин. Он её носил в поясе.

Сжатия не было.

«Значит, меня это не касается, — подумал он. — Значит, меня — берегут. Пока».

Он пошёл в дом.

В дальней комнате Каспар сидел над своими записками и что-то считал. Штиль спал на тюфяке, отвернувшись к стене, в лисьей шубе.

— Каспар, — сказал Скорев.

— Да, экселенц.

— Тот список, что у Бельканти. Сколько там бочек? За август. У Штейнова брода.

— Двадцать одна, — сказал Каспар сразу.

— У Мангольда?

— Девятнадцать. Мангольду я отдам завтра, он прислал слугу.

— У Ранфта?

— Семнадцать.

Скорев постоял.

— Запиши, — сказал он. — Где-нибудь, где никто не найдёт.

— Я записал, — сказал Каспар и постучал пальцем по лбу. — Здесь. Здесь никто не найдёт.

Штиль на тюфяке не шевелился.

Он спал. Или делал вид.

Глава шестая. Без имени

Они пришли в Пилигримов двор на исходе четвёртого дня нового года, в сумерках, с серым мулом в поводу.

Скорев увидел их с галереи. Трое. Один — в монашеской рясе, подоткнутой под пояс, в чужом тулупе поверх, с рукой, замотанной грязным холстом, — вёл мула. Второй — плотный, низкий, с широким лицом, в овчине — шёл сзади, с ломом на плече, как ходят с посохом. Третий шёл между ними. Высокий, худой, в сером, в шапке, надвинутой низко. Шёл неровно: на одну ногу ступал твёрдо, на другую — бережно. И руку одну держал ближе к телу, чем другую.

Брат-мирянин заковылял к воротам — во славу Божию, кто, откуда, — и монах сказал ему что-то, и подал бумагу. Брат посмотрел на бумагу, на печать, и перекрестился, и замахал рукой: сюда, сюда.

Скорев сошёл с галереи.

Монах обернулся на звук шагов. Лицо у него было худое, обветренное, с ввалившимися щеками, с отросшей тонзурой, — и Скорев узнал его раньше, чем подумал.

Ансельм.

Ансельм смотрел на него. На руку в тряпке. На шов через щёку. На ухо без верхнего края. На горжет. На волчью шкуру. Смотрел долго — и лицо у него сделалось такое, какое бывает у лекаря, когда он смотрит на больного и считает, что ещё можно спасти, а что нельзя.

— Господи, — сказал Ансельм. — Господин Скореф. Что они с вами сделали.

— Что смогли, — сказал Скорев. — Ты как здесь?

— Консистория. Велено к Сретению. Свидетелями. — Ансельм оглянулся на тех двоих. — Мне и двоим из двадцати девяти.

Скорев посмотрел на тех двоих.

Плотный, низкий, с ломом — Юрген. Скорев его помнил: в Мариенхофе, у барака, Юрген смотрел на него исподлобья и долго решал, прежде чем сказать про перстень. Юрген и сейчас смотрел исподлобья.

А высокий, худой…

Высокий стоял чуть в стороне, у мула, и не смотрел ни на кого. Лицо — серое, бритое, обветренное. Светлые брови. Светлые волосы из-под шапки. Глаза — тоже светлые, серые, и пустые, как окна в доме, где никто не живёт. Он стоял, держа левую руку у живота, — левая была та, нездоровая: кисть висела немного не так, как должна висеть, — пальцы были согнуты и не разгибались.

На правой руке, на среднем пальце, было кольцо. Железное. Простое. Тёмное.

Скорев знал это кольцо. Он носил его на этом самом пальце, когда очнулся под дождём в канаве у Вельде. Он отдал его в бараке на просеке — за перстень с кабаньей головой, золотой. Золотой отнимут, сказал тогда этот человек. А железный не возьмут. Железный ничей.

— Здравствуй, — сказал Скорев.

Безымянный посмотрел на него. Кивнул. Не сказал ничего.

Ансельм сказал, когда сели в дальней комнате, у очага. Сказал про ночь на Невинных младенцев. Сказал ровно, тихо, по порядку, как говорил на просеке, когда записывал показания: кто, когда, сколько, чем. Шестеро в шкурах. Брат Ремберт у ворот. Брат Отфрид со свечой. Длинный дом. Кривой с листом. Двадцать два имени — отойди вправо. Шестеро без имён — у стены. Слева направо.

Старик Эберхард. Петер шестнадцати лет. Двое, которых никто не понимал. Колода. Тот, что лежал с осени.

— Восемь, — сказал Ансельм. — Шестеро наших и двое братьев. И брат Зебальд умер той ночью — сам, от груди. Его не считают.

Скорев слушал.

Каспар стоял у окна. Каспар слушал тоже. Скорев не видел его лица — шея не поворачивалась, а Каспар стоял сзади, — но слышал, как он дышит.

— За ним приходили, — сказал Ансельм. — За ним. — Он не кивнул на Безымянного — тот сидел в углу, на полу, у стены, обхватив колени здоровой рукой, и смотрел в огонь. — Кривой так и сказал: седьмой где? Светлый, худой, с ногой. Они знали, кого ищут. Они не знали только — который.

— Поэтому всех, — сказал Скорев.

— Поэтому всех, — сказал Ансельм. — Кто не назвался.

В комнате было тихо. Огонь трещал.

Потом Каспар сказал от окна. Тихо, не своим голосом — Скорев ни разу за три месяца не слышал у Каспара такого голоса:

— Людская тетрадь.

Скорев молчал.

— Я её переписал, экселенц, — сказал Каспар. — Целиком. В Кроненфельде. Слово в слово. Кроме одной строки — про Мерка, она в расчётах, а не в людской. Людскую — всю. — Он помолчал. — И «принят один, именем не назвался» — тоже. И без отметки. Как в подлиннике. Чтобы мелочи сходились. Подделку ловят на мелочах.

— Знаю.

— Подделка ушла в Фогтей. Через Липпольда. Через Мерка. — Каспар говорил медленно, как будто складывал. — Они её читали. Кто-то её читал. И посчитал. Так, как я посчитал. И не сошлось на одного. И нашёл строку.

— Да.

— Это я им сказал, — сказал Каспар. — Моя рука. Моя бумага.

Скорев повернулся — всем телом — и посмотрел на него.

Каспар стоял у окна, маленький, сутулый, в своём кожухе, и лицо у него было белое, и круглые светлые глаза смотрели не на Скорева — в пол.

— Ты переписал, — сказал Скорев. — Я велел. Я велел переписать всё, кроме одной строки, — чтобы поверили. Они поверили. — Он помолчал. — Я на взгорке за Ильмой сказал себе: сказать — значит убить. Значит, молчать. До весны. Я молчал. А бумага — сказала.

— Моя бумага.

— Наша, — сказал Скорев. — Бумага была наша. Мы её делали, чтобы убить Мерка. Она убила Мерка. А потом пошла дальше — сама. Бумага не спрашивает, куда ей идти.

Каспар ничего не ответил.

В углу, у стены, Безымянный смотрел в огонь. Он не поднял головы. Ни разу за весь разговор.

Ансельм развязал свою суму и достал глиняный горшочек, заткнутый тряпкой.

— Руку, — сказал он.

— Клещ прижёг.

— Клещ прижёг, — сказал Ансельм. — Я посмотрю, как Клещ прижёг.

Скорев размотал тряпку. Ансельм смотрел на обрубки. Трогал — осторожно, кончиками пальцев, вокруг, не касаясь самих культей. Нюхал. Скорев видел, как он нюхает, и знал зачем: гниль пахнет раньше, чем видна.

— Не гниёт, — сказал Ансельм. — Чисто. Клещ — хороший лекарь.

— Клещ — плохой лекарь, — сказал Клещ от двери. Он стоял там уже давно. — Клещ — хороший солдат. Солдаты это умеют лучше лекарей. Лекари жалеют.

Ансельм открыл горшочек. Мазь была та же — Скорев узнал запах: дёготь, воск и что-то горькое, — та самая, что Ансельм прислал ему в Кроненфельд: для руки, и для чего ещё будет.

Вот и было.

Ансельм мазал. Мазь жгла. Скорев сидел и смотрел, как жжёт, — на культи, на три пальца, на то, что осталось от левой руки, — и думал о другом.

Он думал о том, что ландфогт знает. Не всё. Не имя. Не лицо. Знает, что есть один, который не назвался и не снесён. И знает, кем этот один может быть. Иначе не послал бы шестерых в Мариенхоф резать всех без имени.