Виктор — Отставной Солдат (Часть III) Святое серебро

Илья Калинин

Виктор — Отставной Солдат (Часть III) Святое серебро

Глава первая. Сдачи не надо

Пальцы Клещ прижёг на первом привале.

Привал был в полумиле за взгорком, у дороги, в ельнике, где снег лежал не так глубоко. Пауль стащил с телеги охапку соломы, Бенно наломал сушняка, Тиль высек огонь — и, пока огонь разгорался, Клещ сидел на камне, держал на коленях свой нож и смотрел на Скорева.

— Сымай, — сказал он.

Скорев размотал Тилеву рубаху. Рубаха присохла. Он отдирал её по нитке, одной правой, и, когда отодрал, все посмотрели — даже Штиль со своего сундука.

На левой руке было три пальца. Большой, указательный, средний. Там, где был безымянный, и там, где был мизинец, — два обрубка, неровных, как обрубают ветку не топором, а тупой пилой. Из обрубков сочилось. Не сильно. Но сочилось.

— Липпольд резал, — сказал Клещ. — Липпольд режет чисто, когда стоит. А когда падает — не чисто.

Он сунул нож в огонь. Держал долго. Скорев смотрел, как синеет лезвие.

— Будет больно, — сказал Клещ.

— Знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, что знаешь. — Клещ вынул нож, посмотрел на него, сплюнул на лезвие; плевок зашипел. — Под Реттенбахом мне так ногу закрывали. Ногу, вот эту, которой нет. Я тогда тоже думал, что знаю.

— И как?

— Узнал. — Он кивнул Бернту. — Держи его.

Бернт взял Скорева за плечи сзади. Тиль — за локоть. Клещ взял левую руку за запястье, положил на колено, как кладут на плаху, — и приложил нож.

Запахло.

Скорев не закричал. Он заранее знал, что не закричит, — не потому, что такой твёрдый, а потому, что горло сорвано и кричать нечем. Из горла вышло что-то вроде кашля. Потом второй раз — на второй обрубок. Потом он сидел и смотрел в огонь, и огонь был зелёный и плыл.

— Всё, — сказал Клещ. — Теперь не загниёт. Может быть.

— Может быть, — сказал Скорев.

— А ты как хотел? Чтобы точно? — Клещ вытер нож о снег. — Точно — только в земле.

Каспар подал тряпку, чистую, из своего мешка, — у Каспара всегда было чистое, неизвестно откуда. Скорев замотал руку сам. Потом долго не мог взять ложку. Пауль сварил в котелке ячменя на сале, все ели, а он держал ложку правой и смотрел на левую, на три пальца в тряпке, и думал, что теперь меч придётся держать только одной. Совсем одной. Левая и до того почти не служила — шесть колец из предплечья, клинок Липпольда по плечу. Теперь она не служила совсем.

«Половина человека, — подумал он. — Половина руки, половина горла, шея не поворачивается. А идёт в Штальберг продавать бумаги, за которые убили шестнадцать человек».

Он доел ячмень. Шея не поворачивалась, поэтому, чтобы посмотреть на людей, ему приходилось поворачиваться всем телом, как волку. Он повернулся.

Люди сидели вокруг огня. Клещ — на камне, нога вытянута, костыль с шипом поперёк колен. Каспар — на корточках, у самого огня, грел руки. Ханс — на телеге, с арбалетом на коленях; он и ел, не выпуская ложа. Клаус — рядом с ним, на своём ольховом костыле. Ханно — чуть в стороне, у ели, с собакой; собака лежала, положив морду ему на сапог. Бернт. Тиль. Флориан, вытянув подвёрнутую ногу. Пауль у котла. Бенно — с порезанным боком, морщась. И Штиль на сундуке, в лисьей шубе, со связанными спереди руками; ложку ему Пауль совал в рот сам.

Тринадцать. С собакой — четырнадцать.

— Куда, экселенц? — спросил Каспар.

— В Штальберг.

— Это я знаю. — Каспар подул на пальцы. — Я про то, куда сегодня. До Штальберга два дня. Сегодня — куда?

— Туда, где есть крыша и нет погони.

— Погоня не перейдёт, — сказал Бернт. — Капитан сказал: война с епископом.

— Капитан сказал — ландфогт за это вешает, — сказал Скорев. — Ландфогт вешает тех, кто перешёл с оружием и со знаменем. А кто перешёл без знамени, ночью, по двое, — того ландфогт не знает. Тот сам по себе.

Бернт помолчал.

— Это верно, — сказал он. — У нас в роте так и говорили. Знамя — это когда платят. А без знамени — это когда сам.

— Вот, — сказал Скорев. — Поэтому — крыша. Стены. И чтобы двери на брус.

Он встал. Колено держало.

Они поехали дальше.

Дорога шла на юг между двумя стенами ельника, белая, наезженная санями: по ней возили соль, это было видно — в колеях белели крупинки, просыпанные с возов, и снег по краям был не белый, а сероватый, как бывает у дорог, по которым ездят часто. Соль из Кроненфельда шла на Штальберг. Весь Кроненфельд жил тем, что по этой дороге ездило.

Через час лес кончился, и они выехали на поле.

Скорев остановил Хвата.

Земля была другая. Он не сразу понял, в чём дело, — смотрел и не понимал. Потом понял.

Земля была целая.

Справа от дороги, на взгорке, стояла деревня — дворов на тридцать. И над всеми тридцатью шёл дым. Над всеми. Он посчитал: тридцать один дым, считая кузню. Ни одной пустой избы с провалившейся крышей. Ни одного чёрного пятна, где был двор, а стал горелый столб. У околицы на жердях сушились сети — значит, есть река и есть кому ловить. Церковь — каменная, с целой колокольней, и колокол на ней звонил: к вечерне, рождественской. Люди шли к церкви. Он посмотрел: бабы в платках, мужики в шапках, дети — много детей. Дети бегали по снегу и кидались снегом.

На Дальхаймской стороне он не видел, чтобы дети кидались снегом. Ни разу за два месяца.

— Язва сюда не дошла, — сказал Клещ. Он тоже смотрел. — И волки не дошли.

— Волки дошли до Ильмы, — сказал Бернт. — Дальше — нельзя было. Йост говорил: за Ильмой не трогать. Там епископ. С епископом — только по уговору.

— А был уговор?

Бернт пожал плечами.

— Йост говорил — был. С кем — не говорил.

У дороги, на развилке, стоял межевой камень. Невысокий, по колено, обтёсанный. На камне был высечен ключ — грубо, но понятно. Такой же, как на щите посреди моста. Дальше, через версту, — ещё камень. И ещё.

«Хозяин считает свою землю, — подумал Скорев. — Это хорошо. Кто считает — с тем можно говорить».

В деревне он не остановился. Он купил у мужика на околице каравай хлеба и три головки чесноку и спросил, сколько. Мужик посмотрел на его руку, на шов через щёку, на волчью шкуру — и сказал: четыре крейцера.

В Кроненфельде такой каравай стоил крейцер. В Вельде — полкрейцера.

Скорев заплатил четыре. Мужик удивился, что не торгуются, и, когда они отъехали, долго смотрел вслед.

— Тут всё вчетверо, — сказал Пауль, который считал вместе с ним. — Хлеб — вчетверо.

— Тут люди живые, — сказал Скорев. — Живые дорого стоят.

К сумеркам они пришли в Мостовое.

Мостовое было село при дороге, большое, в две улицы, и в середине его стоял каменный дом с высокой крышей, а над крышей — шест, а на шесте — мокрое красное полотнище, которое ветер иногда разворачивал, и тогда на нём был виден ключ. Перед домом стояла рогатка — бревно на козлах — и весы под навесом, большие, на цепях, для возов.

Мытня.

Здесь соль, которая шла из Кроненфельда в Штальберг, платила епископу. Скорев посмотрел на весы, на рогатку, на дом — и понял, что всё это стоит дороже, чем вся Вельде с замком и с бароном.

Из мытни было слышно пение. Нестройное, громкое, с притопом. В окнах горел свет. У коновязи стояло полтора десятка коней — хороших, под одинаковыми попонами, красными.

— Стража, — сказал Клещ. — Святки гуляют.

— Сколько?

— По коням — двенадцать. Тринадцать. Один, видно, офицерский — вон тот, серый.

Скорев посмотрел на серого.

Рогатка была поднята. При ней никого не было: тот, кто должен был стоять, тоже, видно, пел. Скорев проехал мимо мытни шагом, не останавливаясь, и никто не вышел и не окликнул. На Рождество, после обедни, в мытне пили.

Корчма стояла на другом конце села, у выезда, — большая, с двором, с сараем и конюшней. Над воротами висела доска, а на доске был нарисован тот же ключ, только кривее, и подписано: «Под ключом». Хозяин вышел сам — толстый, лысый, в кожаном переднике, с руками, красными от горячей воды.

— Добрые люди, — сказал он и посмотрел на телегу, на коней, на Клеща, на его одну ногу. И что-то в лице у него стало не так.

Скорев это увидел.

— Добрые, — сказал он. — Крыша нужна. Нам и коням. На одну ночь.

— Крыша есть, — сказал хозяин. — Для коней — конюшня. Для людей… — Он замялся. — Для людей — изба тесная, гостей много, Рождество. Сарай есть. Сарай тёплый, с сеном.

— Сарай годится. Сколько?

Хозяин назвал. Скорев не стал торговаться. Он слез с Хвата, держа левую руку на весу, отдал повод Тилю и подошёл к хозяину близко. Так близко, что тот отступил на шаг.

— Ты на одноногого смотрел, — сказал Скорев. — Дольше, чем на прочих. Почему?

Хозяин молчал. Руки у него были красные, мокрые. Он вытер их о передник.

— Кто спрашивал? — сказал Скорев. — Про одноногого и про телегу.

— Никто…

Скорев достал из пояса талер — старый, свой, полновесный, с толстым господином на одной стороне — и положил хозяину в мокрую красную ладонь.

— Двое, — сказал хозяин сразу и тихо. — Днём. Из-за Ильмы, по говору. Один чернявый, с серьгой. Другой — нос ломаный. Спрашивали: не проезжала ли телега с одноногим, с мальчишками, с бородатым на коне без двух пальцев… Про пальцы, господин, они не говорили, — поправился он, — про пальцы я сам вижу. Говорили — с бородатым, со шрамом на лице. Обещали полталера тому, кто скажет, где встанете на ночь.

— Где они сейчас?

— Ушли. На тот конец, к кузне. Там у кузнеца брат — пускает на ночь, кто платит.

— Одни?

Хозяин помялся.

— Утром одни были, — сказал он. — А к обеду с ними наши видели… Мостовских. Пятерых. Возчики бывшие, гулящие. Которых гильдия не берёт.

Скорев кивнул.

Он достал второй талер. Нет — не талер. Он подумал и достал полталера. Положил рядом с первым.

— Это за то, что ты сказал мне, — сказал он про талер. — А это — за то, что ты скажешь им. Пойдёшь к кузне, как стемнеет. Скажешь: встали в сарае. Мальчишки в избе, а старшие в сарае, при телеге. Пьют. Скажешь: пьют сильно, Рождество.

Хозяин смотрел на полталера.

— Господин… А если у меня в сарае…

— Сарай я тебе оплачу, — сказал Скорев. — И что сломаем — тоже. Иди.

Хозяин сжал деньги в кулаке и ушёл в дом.

Клещ подъехал ближе.

— Двое Липпольдовых, — сказал он. — Чернявый с серьгой — это Вит. Нос ломаный — Хенне. Те, что к лесу ушли на мосту. Навстречу погоне.

— Знаю.

— Чего они хотят? Липпольд утоп. Платить им некому.

— Липпольд перед мостом сказал: товар был не тот, — сказал Скорев. — Значит, настоящий — у нас. Они слышали. Они пришли за настоящим. Продать.

— Кому?

— Тому, кто даст больше. — Скорев посмотрел на телегу. — Липпольд их этому учил. Я Липпольда — этому учил.

Он постоял.

Потом сказал:

— Ханс. Клаус. Ханно.

Мальчишки подошли. Ханс — с арбалетом. Клаус — на костыле. Ханно — с собакой, которая шла за ним, как привязанная, хотя привязи не было.

Скорев смотрел на них.

Четырнадцать, двенадцать и семнадцать. Двенадцать зарубок на ложе, одна праща, один нож в левой руке. Три мальчишки, которые за сорок дней убили больше людей, чем иной ландскнехт за три похода.

— Бумаги, — сказал он. — Все. Тетради из-под сундука — в рубахе Лукаса, как лежат. Ведомость. Печатку — Каспар, дай им печатку. Слова Барди, слова Кремпа, слова Штиля. Всё.

Каспар не спросил зачем. Он слез с мула, полез под телегу, под солому, — и через минуту вынес свёрток в рубахе. Потом расстегнул ворот и вынул из-за пазухи медную печатку на шнурке. Подержал на ладони, посмотрел на неё — так, как смотрят на вещь, с которой расставаться не хочется, — и отдал Ханно.

— Списки — оставь себе, — сказал Скорев. — Свои. Всё, что ты переписывал для себя.

— Мои — при мне, — сказал Каспар. — Они всегда при мне.

Скорев повернулся к мальчишкам — всем телом, как волк.

— Пойдёте ночью. Лесом, не дорогой. Ханно ведёт. На юг. До Штальберга по дороге полтора дня — лесом будет три, пусть три. В город не входить. У Речных ворот, снаружи, ждать. На третий день я там буду. Или кто-то из наших. Если на пятый никого — значит, нас нет, и тогда…

Он остановился.

— Тогда — что? — спросил Ханс.

— Тогда отнесёте всё в консисторию. Скажете: от Скорефа. Отдадите в руки. И уйдёте.

— А деньги? — сказал Клаус.

— Какие деньги?

— Если вас нет, — сказал Клаус, глядя на него снизу, — кто нам заплатит?

Клещ хмыкнул.

— Каспар вписан, — сказал Скорев. — Каспар заплатит. Если и Каспара нет — возьмите сундук.

— Сундук же у вас.

— Значит, сундука тоже не будет, — сказал Скорев. — Тогда — ничего не будет. Тогда идите к матери Кёлеров на Кожевенную. Она вас покормит. Она всех кормит.

Клаус подумал.

— Ладно, — сказал он. — Вы будете.

Ханно стоял молча. Собака сидела у его ноги. Ханно взял свёрток, перекинул на ремне за спину, под кожух. Печатку повесил на шею, под рубаху, к нательному кресту.

— Дорогу найду, — сказал он. — Дед в эти места ходил. Говорил — тут лес чистый, без болот. Зимой — как по полу.

— Костра не жечь. В деревни не заходить.

— Знаю.

— Если встретите кого — вы трое сироты, идёте в Штальберг, в Шпиталь, на прокорм. Это правда. Сироты и есть.

— Знаю, — сказал Ханно.

Скорев посмотрел на Ханса.

Ханс стоял с арбалетом и смотрел на него, и у Ханса было лицо человека, которого уводят с поля, где будет драка. Ханс за сорок дней привык к драке, как привыкают к хлебу.

— Ты не на прогулку, — сказал Скорев. — Ты при бумагах. Это важнее. Если что — первый болт твой. Ты у них один стрелок. Понял?

— Понял.

— Сколько болтов?

— Девять.

— Мало. — Скорев отстегнул от своего седла колчан. Там было ещё одиннадцать. — На.

Ханс взял.

Они ушли, когда стемнело совсем. Ушли не через ворота, а через огороды, за сараем, к лесу, который начинался в трёхстах шагах за селом. Скорев стоял у сарая и смотрел, как три тени и одна маленькая, собачья, уходят по снегу к чёрной стене ельника. Луны не было. Снег светил сам, как светит всегда зимой, — немного, но хватает.

Потом тени ушли в ельник, и их не стало.

«Сорок дней назад я вёз их калеками, — подумал Скорев. — Теперь отправляю одних с тем, за что убили шестнадцать человек. И они дойдут. Скорее дойдут, чем мы».

Он вернулся к сараю.

Сарай был большой, рубленый, с двумя воротами — передние на двор, задние на огороды. Внутри пахло сеном и мышами. Справа — сеновал, под самую крышу, слева — пустые ясли, в середине — место, где обычно ставили воз. Свет давал один фонарь, который хозяин принёс и повесил на крюк.

Скорев обошёл сарай кругом. Два раза. Внутри и снаружи.

Потом сказал:

— Телегу — сюда. Поперёк. Задом к задним воротам.

Телегу вкатили. Сундук оставили на ней — сверху, на виду, накрытый рогожей. Под рогожу Пауль подложил мешок с овсом, чтобы горбом выглядело больше.

— Фонарь оставить, — сказал Скорев. — Прикрутить. Чтобы горел — но мало. Чтобы видно было телегу, а углов — не видно.

Тиль убавил огонь.

— Клещ — наверх. На сено. Над задними воротами.

Клещ посмотрел на сеновал. Потом на свою ногу.

— Как?

— Бернт подсадит.

Бернт подсадил. Клещ лёг на сено, у самого края, костыль положил рядом, шипом вперёд. Сверху ему было видно и задние ворота, и телегу.

— Бернт — у передних. Внутри, за створкой. Тиль — у телеги, справа, в яслях. Копьё — по низу. Пауль — у телеги, слева. Флориан…

Флориан сидел на соломе, вытянув ногу.

— Флориан — в углу, у передних, с Каспаром. Каспар, ты при Штиле. Штиль — в угол, лицом к стене. Если Штиль крикнет — Каспар, режь.

Штиль посмотрел на Каспара. Каспар посмотрел на Штиля.

— Он не крикнет, — сказал Каспар ласково. — Правда, Отмар? Ты же у нас тихий.

Штиль ничего не сказал. Отвернулся к стене сам.

— Бенно?

— Я могу, — сказал Бенно. Он держался за бок.

— Можешь — бери вилы. Стой за Тилем.

Скорев сел на ящик у яслей, в тени, так, чтобы видеть обе пары ворот. Положил меч на колени. Правую руку — на рукоять. Левую — в тряпке — на бедро.

— Огня больше не будет, — сказал он. — Ждём.

Ждали долго.

В селе пели. Потом перестали петь. Потом где-то лаяла собака — не их, чужая — и тоже перестала. Скорев сидел и слушал, как сено шуршит над головой, когда Клещ переворачивается. Как дышит Бернт за створкой. Как Флориан в углу трёт ногу.

В избе корчмы погасили свет. Потом погасили у кузни — он видел это в щель.

Он ждал и думал о том, что сжатия нет.

Сжатия не было. Значит, это не опасность. Значит, это то, что он знает. Он знал: придут двое Липпольдовых и пятеро мостовских — семеро; придут сзади, с огородов, потому что спереди двор и собака хозяина; придут, когда в корчме погаснет свет; войдут в задние ворота, потому что задние ворота на ночь закладывают изнутри на деревянный засов, а засов хозяин нынче не заложил, потому что ему велели не закладывать. Он сам ему велел.

Дар молчал о том, что он знал.

Он подумал, что это, может быть, и есть самое страшное в даре — что он молчит именно тогда, когда ты всё знаешь. А когда ты всё знаешь, ты ошибаешься.

Скрипнул снег.

Не у ворот. Дальше. На огородах. Потом ещё. Много шагов — не в ногу, кто как.

Скорев встал. Беззвучно. Колено хрустнуло — он замер — нет, не слышно.

Шаги подошли к задним воротам.

Тишина.

Потом створка задних ворот поехала внутрь. Медленно, тяжело, со скрипом, который снаружи, наверно, казался тихим. В щель потянуло холодом. В щели — тёмное, и на тёмном — ещё темнее: люди.

Первый вошёл боком, с ножом. Огляделся — и увидел телегу. Сундук под рогожей. Фонарь, едва горящий. И больше ничего: углы были чёрные.

— Здесь, — сказал он шёпотом. — Спят.

Второй, третий. Четвёртый. Они входили по одному, тесно, и вставали у телеги, и смотрели на сундук. Скорев считал. Пятый, шестой. Шестой был чернявый, с серьгой, — свет фонаря блеснул на серьге. Вит.

Седьмой остался в воротах.

— Хенне, — шепнул Вит. — Держи ворота.

Значит, седьмой — Хенне.

— Где они? — шепнул кто-то из мостовских.

— В избе мальчишки, — шепнул другой. — А эти пьяные, хозяин сказал, где-то тут на сене.

Он поднял голову к сеновалу.

Клещ сверху ударил его в лицо шипом.

Удар был короткий, сверху вниз, всем весом, — так, как Клещ бил с коня. Шип вошёл под глаз. Мостовской даже не крикнул — опрокинулся назад, на того, кто стоял за ним.

— Засада! — заорал Вит.

Тиль из яслей ударил копьём низом — в колено, как его учили, — и тот, кого он ударил, упал на четвереньки, и Бенно воткнул ему вилы в спину.

Пауль выскочил из-за телеги слева и ударил дубиной по руке с ножом — Скорев услышал, как хрустнуло.

А Скорев пошёл на Вита.

Он шёл через тёмный сарай, и в правой руке у него был меч, а левой у него не было. Он это понял, когда Вит развернулся к нему и ударил сверху — тесаком, наотмашь, — и Скорев принял удар на клинок, и клинок повело, потому что держала одна рука, и вторая, которая всю жизнь подпирала, — сейчас висела в тряпке. Клинок повело вниз и вбок. Тесак Вита соскользнул по клинку и чиркнул по горжету.

Горжет звякнул.

«Второй раз, — подумал Скорев. — Второй раз эта железка».

Вит замахнулся снова. Скорев не стал принимать. Он отступил — назад и вбок, к яслям, — и Вит, шагнув за ним, оказался в свете фонаря. И Скорев ударил его не мечом. Он ударил его эфесом, в зубы, коротко, снизу — как бьют в кабаке, а не как учил лейтенант Хагедорн. Вит отлетел к телеге.

Сзади, в воротах, Хенне развернулся и побежал. Но в задних воротах снаружи стоял Бернт.

Бернт ушёл из-за передней створки, ещё когда первый вошёл, — вышел через передние ворота и обошёл сарай кругом по снегу, как Скорев ему велел ещё днём: «Когда войдут — выходи и иди к задним. Кто побежит — твой». Хенне выбежал прямо на него. Бернт ударил его тесаком — тем самым тесаком, с которым он когда-то стоял на дороге у Вельде вместе с Бодо и Тилем, — по шее.

Хенне упал в снег.

Внутри дрались. Двое мостовских, которые остались на ногах, — один с переломанной рукой, другой целый, — прижались спинами к телеге, и тот, что целый, махал топором, и к нему не могли подступиться. Тиль кольнул копьём, промахнулся. Флориан из угла бросил в него поленом — попал в плечо. Мостовской выронил топор, нагнулся — и Клещ, свесившись с сеновала, ударил его шипом в затылок.

Тот, что со сломанной рукой, сел на пол и поднял целую руку.

— Не надо, — сказал он. — Братцы. Не надо.

Его не стали.

А Вит — Вит был у телеги, у задних ворот, с разбитым ртом, на коленях. И Скорев шёл к нему, а Вит вдруг вскочил и прыгнул — не на Скорева, а мимо, в ворота, через тело Хенне, — и Бернт снаружи ударил, и не попал, потому что Вит упал в снег сам, нарочно, и покатился, и вскочил, и побежал по огородам.

Бернт побежал за ним.

— Стой! — крикнул Скорев. Сипло. Горло не пустило громче.

Бернт остановился.

— Пусть бежит.

Бернт стоял в снегу, тяжело дыша, и смотрел, как Вит бежит к лесу, к той же стене ельника, в которую три часа назад ушли мальчишки.

Нет. Не к той же. Левее. Мальчишки ушли правее. Скорев смотрел и считал шаги: левее — шагов на двести.

— Почему? — сказал Бернт, вернувшись.

— Потому что ты один, а он в лесу. В лесу ты его не возьмёшь, а он тебя — возьмёт. — Скорев прислонился к стене сарая. Его трясло. Не от страха. От руки. — И потому что он побежит туда, где ему заплатят. А я хочу знать — куда.

Он посчитал.

Шестеро. Двое Липпольдовых — одного нет, ушёл. Пятеро мостовских — четверо лежат. Один сидит со сломанной рукой и просит не надо. Хенне — в снегу, с шеей.

Нет. Не шестеро. Он пересчитал. Шип Клеща — один. Копьё Тиля и вилы Бенно — один. Шип Клеща второй раз — один. Хенне — Бернт. Это четверо. И ещё один: тот, которому Пауль сломал дубиной руку, — не этот, что сидит, а другой, первый, — Пауль бил его второй раз, когда тот поднимал нож левой, и бил долго.

Пятеро.

И ещё — Вит, когда падал в снег, налетел на того, на первого, которого Клещ ударил под глаз. Тот был ещё жив. Скорев видел: он лежал у ворот и шевелился, и Бернт, проходя, коротко и без злости ткнул его тесаком. Так, как добивают коня.

Шестеро.

Он не стал считать дальше. Чужих считает город. А город был далеко.

— Тиль, — сказал он. — Глянь, кто живой у ворот. Пауль — свет. Каспар…

Каспар стоял в углу, над Штилем. Штиль стоял лицом к стене. Он так и простоял всю драку лицом к стене, и спина у него была мокрая от пота, хотя в сарае было холодно.

— Он не крикнул, — сказал Каспар. — Я ж говорил. Отмар — тихий.

Скорев подошёл к сидящему мостовскому. Тот держал сломанную руку на коленях и смотрел снизу. Мужик, лет сорока, с бородой, в которой застряла солома. Возчик. Пахнет конским потом и брагой.

— За что? — спросил Скорев.

— За телегу, господин. — Мостовской сглотнул. — Чернявый сказал — в телеге книги. Он сказал, за книги в Штальберге дают сто талеров. Он сказал — нам по десять. Каждому. По десять талеров, господин. Я за год столько не вожу.

— А что в книгах — он сказал?

— Нет, господин. Он сказал — книги, и всё. Сказал — грамотеи разберут. Он сказал — его старшой утоп из-за этих книг, на Ильме, сегодня, и что ему за старшого должны.

— Кто должен?

— Не сказал, господин.