Виктор — Отставной Солдат (Часть II)

Он посмотрел другой след. Три гвоздя, треугольником.

Третий. Три гвоздя.

Он прошёл вдоль тропы и посмотрел ещё штук двадцать, и все были одинаковые — разного размера, большие и маленькие, широкие и узкие, но гвозди в каблуке сидели у всех одинаково. Треугольником, по три.

— Тиль, — сказал он. — Покажи подошву.

Тиль поднял ногу. Сапог у него был старый, дырявый, подвязанный бечёвкой, и гвоздей в каблуке не было ни одного — выпали давно, и каблук стёрся до кожи.

— А у Бодо какие были?

— Такие же, — сказал Тиль. — Он ещё хуже ходил. У него подошва отставала.

— А у Бернта?

— У Бернта были деревянные. Башмаки.

Скорев встал.

— Тут сорок человек, — сказал он, — и у всех сорока сапоги. Новые. И подбиты одинаково, тремя гвоздями треугольником. Значит, их шил один сапожник. Или одна мастерская. На сорок пар сразу. Ты знаешь, сколько стоит пара сапог?

— Талер, — сказал Тиль. — Если хорошие — больше.

— Сорок талеров, — сказал Скорев. — Сапоги на сорок человек. Это тебе не пять подвод с зерном.

Ханно стоял у ручья и смотрел на другое.

Он смотрел на берег ниже по течению, где тропа уходила к броду, и, когда Скорев подошёл, показал пальцем левой руки вниз, на глину.

Там были следы коней.

Немного — пять, может, шесть коней, — и они спускались к броду и пили, и глина под копытами была взбита в кашу. Но у самого края, там, где конь ставит переднюю ногу, прежде чем войти в воду, был один отпечаток — целый, чёткий, как печать на воске.

Скорев присел над ним.

Подкова. Не голое копыто, а подкова — полукруг с гвоздями по краю. И на концах подковы, сзади, — два бугорка. Шипы.

Зимняя ковка. С шипами, чтобы конь не скользил на льду.

Он сидел над этим следом и думал, и Ханно стоял рядом, и Тиль, и собака, и никто ничего не говорил.

Дезертир коня не куёт.

Это Скорев знал из обеих своих жизней. Дезертир — это человек, который бежал из армии без жалованья, без хлеба, без всего. Если у него есть конь — это краденый конь, и он его ест или продаёт, но не куёт, потому что ковка стоит денег, а у дезертира денег нет. А зимняя ковка, с шипами, стоит вдвое. Её делает кузнец, которому платят. Её делают для тех коней, которых берегут.

Тут коней берегли.

— Это не дезертиры, — сказал он вслух.

— А кто? — спросил Тиль.

Скорев встал.

— Это рота, — сказал он. — Рота на жалованье. Им платят. Их кормят мясом. Им шьют сапоги на всех сразу. Им куют коней на зиму. Им покупают бронебойные болты, которые дороже гуся. Это не голодные. Голодные так не живут.

Тиль смотрел на него.

— Бернт говорил, там платят, — сказал он медленно. — Я думал — так, врёт. Чтобы меня сманить.

— Не врал, — сказал Скорев.

— А кто платит?

— Вот это, — сказал Скорев, — и надо узнать.

На обратном пути, уже у дороги, Ханно опять остановился и показал на ёлку.

На нижней ветке ёлки, на уровне груди, висел клок шерсти. Серой, жёсткой, с подпушью. Ханно снял его, понюхал и отдал Скореву.

Волчья.

Скорев повертел клок в пальцах. Шерсть была чистая, светлая у корня, без грязи и без колтунов. И на одном волоске, у корня, висел крошечный кусочек кожи — мездры. Белой. Выделанной.

Не с волка. Со шкуры.

И шкура эта была выделана не в лесу, в дыму, кое-как, как выделывают мужики, а чисто, с квасцами, — так, что мездра белая. Так выделывают в городе.

Каспар пошёл к скорнякам на другой день и вернулся к вечеру.

Скорняков в Кроненфельде было трое, и двое ничего не знали или не хотели знать. Третий — старый, кривой на один глаз, — сперва не хотел тоже, а потом, когда Каспар сказал ему, что пишет за людей письма и прошения и может написать ему жалобу на соседа, который уже второй год не отдаёт долг за беличьи шкурки, — растаял.

— Сорок волчьих, экселенц, — сказал Каспар. — Летом. В июле, перед Иаковом. Заказ был. Ему принесли шкуры — сырые, сорок штук, — и велели выделать. С мордами. Чтобы морды целые, как колпаки. Он выделывал месяц. Ему заплатили — по сорок крейцеров за шкуру. Хорошо заплатили, он сказал, против его цены втрое.

— Кто принёс?

— Человек в добром плаще, — сказал Каспар. — Лица не помнит. Капюшон. Платил новыми.

— Новыми?

— Новыми талерами, экселенц. Я спросил. Он сказал: новые, будто вчера чеканены, он ещё удивился. — Каспар помолчал. — Двадцать шесть талеров и сорок крейцеров. За сорок шкур. Новыми.

Скорев сидел на плите у очага и молчал.

— Два раза, — сказал он наконец. — Привратнику — новыми. Скорняку — новыми.

— Два раза, экселенц.

— И волки на дороге с бронебойными болтами. И в сапогах. И на кованых конях.

— Экселенц, — сказал Каспар осторожно. — Это ж кто-то богатый.

— Это кто-то, у кого есть сундук с новыми талерами, — сказал Скорев. — Так, как у Хойзингера был лес. Только больше.

Он поднялся и пошёл наверх.

Он вернулся с выпиской.

Выписка из поземельной книги магистрата Гербштадта лежала у него в поясе с самого Гербштадта — два листа, писарская рука, печать магистрата в углу, сорок крейцеров. Он носил её при себе всегда, вместе с поясом, и ни разу за этот месяц не доставал, потому что знал её наизусть. Вернее, думал, что знает.

Он развернул её на столе при свече и позвал Каспара.

— Читай, — сказал он. — Шесть закладных. Не цифры. Названия.

Каспар наклонился над листом.

— «Первая. Остерхоф, — прочёл он, — земля и двор кавалера Ульбрехта фон Остерхофа, с угодьями. Заимодавец — дом Конрада Хойзингера, суконщика, за него по доверенности Ю. Мерк. Срок — Михайлов день прошлого года. Отметка: перешло». Это первая, экселенц.

— Дальше.

— «Вторая. Брайтенау, деревни Верхняя и Нижняя, земля фон Брайтенау…» Срок — Мартынов день сего года. Отметки нет — тогда ещё не было, мы ж брали до Мартынова. «Третья. Кальтенбрунн…» Срок — Мартынов день. «Четвёртая — Вельде». Это наша. «Пятая. Дрейвеге, усадьба и земля кавалера Хартвига фон Дрейвеге…»

Каспар поднял голову.

— Дрейвеге, экселенц.

— Читай дальше.

— «…срок — Михайлов день сего года. Отметка: перешло». — Каспар помолчал. — Это та, что сработала месяц назад. Мы тогда ещё говорили: одна была на Михайлов день. Это она. Дрейвеге.

— Дальше.

— «Шестая. Линденау, земля и деревни фон Линденау. Срок — Мартынов день будущего года».

Каспар отодвинулся от листа.

— Экселенц, — сказал он. — Дрейвеге — это ж там, где волки стоят.

— Там, — сказал Скорев. — Там, где Волчий лог и соляная дорога.

— Волки сидят на земле, которая с Михайлова дня — Хойзингерова.

— Сидят, — сказал Скорев.

Каспар перекрестился.

— А теперь, — сказал Скорев, — мне надо знать, где волки жгли. Не в этом году. За три года. Где, когда, сколько. Каждый раз.

— Где ж я это возьму?

— В кирхе, — сказал Скорев. — У попа есть книга. Кто помер, когда, от чего. Если от волков — так и написано: убит волками. И где. Ты по-латыни умеешь, ты эту книгу прочтёшь лучше, чем поп.

Каспар смотрел на него круглыми светлыми глазами.

— Экселенц, — сказал он. — Вы страшный человек.

— Мне это говорят.

Книгу Каспар читал два дня.

Поп в кирхе на площади был старый, полуслепой и не очень понимал, зачем человеку из Гербштадта книга погребений за три года. Каспар объяснил ему, что ищет родню — дядю, который пропал на дорогах, — и поп, растрогавшись, пустил его в ризницу и дал свечу. Каспар сидел там с утра до вечера, переписывая на свой лист всё, где было «убит» или «найден мёртвым» или «волками», и вечерами приходил домой с покрасневшими глазами.

Скорев в эти два дня собирал другое.

Он говорил с возчиками — с теми немногими, что ещё ездили на север, через лес, — и с мужиками, приезжавшими на рынок из ближних деревень, и с солдатами на пустыре у Северных ворот. Он спрашивал одно и то же: где жгли? Не где грабили — где жгли. Деревни, дворы, хлеба. Когда.

Ему рассказывали охотно, потому что про это любят рассказывать. И он слушал и записывал — точнее, запоминал, — и вечером диктовал Каспару, а Каспар писал рядом со своим, из книги.

На третий вечер они сели над этим вместе.

— Остерхоф, — сказал Каспар, водя пальцем по листу. — Позапрошлой весной. Сожжены два двора и мельница, угнан скот. «Убиты волками» — семеро, книга. Мужики говорят — больше. Летом того же года — ещё раз: хлеб на корню пожгли. Осенью Остерхоф занял.

— У кого?

— У Аарона… нет. — Каспар поискал. — Тут не написано. Мужики говорят — у жида в Гербштадте. А потом этот жид долг продал.

— Кому — знаем, — сказал Скорев. — Дальше.

— Брайтенау. Прошлой весной. Сожжена Нижняя — дотла, сорок дворов. «Убиты волками» — двенадцать. Летом угнан скот из Верхней.

— Кальтенбрунн?

— Прошлым летом. Хлеба пожгли. И ещё — тут в книге — «найден мёртвым в лесу управляющий господина фон Кальтенбрунна, ехавший с деньгами». С деньгами, экселенц.

— С деньгами, — повторил Скорев.

— Дрейвеге — этим летом, — сказал Каспар. — Тут уже я и без книги знаю, вы сами слышали. Усадьбу сожгли в июне. Кавалер со своими отбился, но двор сгорел, и амбар, и хлеба. В июле он занял. На Михайлов день — перешло.

— В июле, — сказал Скорев. — А шкуры скорняку принесли когда?

Каспар посмотрел на него.

— В июле, экселенц. Перед Иаковом.

— Перед Иаковом.

Каспар молчал. У него приоткрылся рот.

— А Линденау? — спросил Скорев.

— Линденау… — Каспар поводил пальцем. — В книге ничего. Мужики говорят… — Он нашёл. — Мужики говорят, этой осенью, после Михайлова дня, — два раза. Мельница сгорела. И угнали стадо.

— Этой осенью, — сказал Скорев. — А срок у Линденау — Мартынов день будущего года.

— Будущего.

— Значит, Линденау ещё не заняла, — сказал Скорев. — Но займёт. Весной. Когда мельница сгорела и скот угнан, весной сеньору нечем платить подать, и он идёт занимать. А тот, кто даёт, уже стоит у двери.

Он отодвинулся от стола.

— Пять из шести, — сказал он. — Пять из шести заложенных имений горели до закладной. Остерхоф. Брайтенау. Кальтенбрунн. Дрейвеге. Линденау — горит сейчас, а закладная будет. Шестое — Вельде.

— Вельде не горела, — сказал Каспар.

— В Вельде вместо волков сидел Кремп, — сказал Скорев. — Ему жечь не надо было. Он делал то же самое изнутри — книгами, нарядом, расписками. А там, где Кремпа нет, — жгут. Снаружи. Волками.

Каспар сидел, как сидят люди, которым сказали, что дом, в котором они живут, построен на кладбище.

— Волки жгут не там, где сытно, — сказал Скорев. — А там, где потом покупают.

Он сидел и смотрел на свечу.

Он думал о том, что теперь он знает две вещи, которых не знал неделю назад. Первая — что волки не голодные, а на жалованье. Вторая — что жгут они не где попало, а там, где потом покупает Хойзингер. И что, значит, тот, кто платит волкам, и тот, кто покупает землю, — если не один человек, то из одного кошеля.

И третью, которой он не знал, а только чуял: Хойзингер — суконщик, член малого совета в Гербштадте. Суконщик не держит роту в сорок человек на кованых конях. Суконщику это не по карману и не по чину. Тревизо тогда сказал: суконщик не покупает лес, мельницу и мост в двенадцати милях от города, прибыли ему с этого нет никакой. А тот, кому прибыль есть, — тот и держит роту.

Кто?

Он не знал.

— Каспар, — сказал он. — Это никому.

— Никому, экселенц.

— Ни Клещу. Ни мальчишкам. Никому.

— Почему?

— Потому что кто это знает, того режут, — сказал Скорев. — Связанных. По одному. Чтобы другие смотрели.

Каспар сложил листы и спрятал за пазуху, туда, где у него в подкладке был зашит список закладной.

А на другой день Тиль принёс весть с мельницы.

Мальчишка с мельницы у Хольцбаха, тот, что носил волкам хлеб, сказал Тилю — за два пфеннига, — что послезавтра волки придут за хлебом. Сами, с телегой. Мельник им напёк на всю неделю, и они придут забирать, как приходят каждую неделю, и будут человек восемь, при телеге, верхами двое.