Виктор — Отставной Солдат (Часть II)

Илья Калинин

Виктор — Отставной Солдат (Часть II)

Глава первая. Мостовщина

Сторож у моста был тот же самый, которому месяц назад Скорев отдал медяк за то, что тот объяснил ему, чья тут земля.

Он сидел на чурбаке у жерди, положенной на козлы, в той же драной заячьей шапке, и так же, как месяц назад, не встал.

— Мостовщина, — сказал он.

— Знаю, — сказал Скорев. — Считай.

Сторож посмотрел на телегу, на мула, на двоих верховых, на парней, шедших пешком, и стал загибать пальцы.

— С конного пфенниг, — сказал он. — Вот ты. И вот он. — Он кивнул на Клеща. — Два. С пешего полпфеннига. Пеших двое — стало быть, пфенниг. С воза два.

— Пять, — сказал Скорев.

— А мул?

— Мул в телегу не запряжён. Мул под писарем.

— Под писарем, — согласился сторож. — Стало быть, конный. Шесть.

Скорев посмотрел на мула. Мул был старый, серый, с отвислой губой и стёртыми боками, и Каспар сидел на нём боком, как сидят бабы, подобрав полы кафтана.

— Мул — не конь, — сказал Скорев.

— Мул — не пеший, — сказал сторож.

Это было верно, и спорить дальше было себе дороже. Скорев отсчитал шесть пфеннигов медью, одну к одной, сторожу на ладонь.

Шесть пфеннигов — это полкрейцера.

Полкрейцера стоило, чтобы уйти.

Сторож снял жердь с козел и отступил в сторону, и тут из-за телеги на настил вышла собака.

Это была Венделева собака, серая, лохматая, с проседью на морде и с порванным когда-то ухом. Её никто не звал. Её никто не кормил с того дня, как схоронили егеря, — во всяком случае, Скорев не видел, чтобы кормили. Она пришла из Вельде сама, держась шагах в трёх за задним колесом, и всю дорогу от Большой Вельде шла так, как будто так было уговорено.

Ханно не обернулся. Он шёл рядом с телегой, прижав к груди сожжённую руку, и смотрел перед собой.

— А с собаки? — спросил Клаус из телеги.

Сторож посмотрел на собаку.

— С собаки мостовщины не берут, — сказал он. — Собака божья тварь, у неё денег нет.

— У меня тоже нет, — сказал Клаус.

— Ты в телеге. Ты поклажа. С поклажи берут за воз.

Клаус подумал и остался доволен.

Через мост ехали медленно. Скорев сошёл с Хвата и повёл его в поводу, потому что настил был чинен кое-как, новыми плахами вперемешку со старыми, и две дыры по-прежнему были заложены жердями, и в одну из них конь мог бы поставить ногу, а Скорев не мог себе позволить коня, который поставит ногу в дыру. Телегу Ханс вёл под уздцы, и колёса по плахам стучали так, что под мостом отдавалось.

Вода внизу была высокая, бурая, и несла ветки. Дожди шли третий месяц.

На том берегу Скорев остановился и посмотрел назад.

Мост был старый, шагов в полтораста, на двух каменных быках и трёх деревянных козлах. За ним лежала баронская земля — серые поля под водой, гребёнка леса на севере, дым над Малой Вельде. Месяц назад какой-то мужик, вязавший хворост, сказал ему на этом самом месте: мост — он и есть межа. Тогда Скорев не знал, что это значит. Теперь знал. По ту сторону его все знали, и он знал всех, и кое-кто там был ему должен, а кое-кому был должен он. По эту сторону его не знал никто.

Это было и хорошо, и плохо, и он пока не решил, чего больше.

— Едем, Виктор, — сказал Клещ. — Чего встал? Насмотришься ещё.

— Не насмотрюсь, — сказал Скорев. — Я сюда не вернусь.

— Все так говорят.

Скорев сел в седло — с правой стороны, как садился теперь всегда, потому что левой рукой взяться за луку не мог, — и они поехали на полдень.

Он считал на ходу. Это было привычнее, чем думать.

Денег было тридцать три талера в поясе. Отдельно, в тряпице, завязанной узлом, лежали два талера, которые господин Мерк по мировой платил матери Ханнеса Кёлера. Эти деньги были чужие, и Скорев их не считал своими, но вёз, и это было всё равно, что считать: чужое, которое везёшь, тоже весит. Чёрная имперская марка была зашита в подол стёганки, как была зашита с первого дня, и её он не считал совсем.

Людей было шестеро, с ним самим.

Клещ ехал на плохом коне, купленном у мельника за три талера. Конь был гнедой, вислозадый, с бельмом на левом глазу, и Клещ говорил, что конь видит одним глазом ровно столько, сколько ему, Клещу, нужно, а второй глаз ему ни к чему, потому что второй ноги у Клеща тоже нет, и так они друг друга стоят. Костыль с железным шипом, который насадил Финк, был приторочен у седла, как копьё.

Каспар ехал на муле и всё время что-то бормотал — то ли считал, то ли молился, то ли повторял про себя чужие бумаги.

Ханс шёл пешком. Ему было четырнадцать лет, и он просился идти пешком, и Скорев позволил, потому что парень, который просится идти пешком, когда можно ехать в телеге, знает про себя что-то такое, чего не надо у него отнимать.

Ханно шёл рядом с телегой и молчал. Ему было семнадцать, и у него не было ни отца, ни деда, ни правой руки. Рука была, но работать она не будет никогда: кисть стянуло розовым блестящим рубцом, пальцы скрючило и срастило, и он носил её у груди, как носят птицу.

Клаус ехал в телеге лёжа, потому что нога у него была в лубке. Он лежал на соломе, а под соломой, на самом дне, в промасленной холстине, лежали четыре тетради.

— Это я, стало быть, самое тяжёлое, что в телеге есть? — спросил Клаус, когда Скорев их туда укладывал.

— Ты, — сказал Скорев.

— А котёл?

— Котёл легче.

Клаус был доволен и этим.

Сам Скорев был седьмым в этом счёте, если считать по-честному, и считать его надо было как полчеловека. Ребро справа не давало вдохнуть полной грудью, и каждый толчок в седле отдавался в боку тупо и длинно. Левая рука висела. В предплечье месяц назад вбило шесть колец кольчуги, и Ансельм их вынул и промыл, и рана затягивалась, но рука ниже локтя слушалась плохо, а выше плеча не поднималась совсем, потому что по плечу три дня назад прошёл клинок Липпольда. Колено к вечеру ломило так, как ломило всегда.

Одна нога у Клеща. Одна рука у Ханно. Одна рука у него. Нога у Клауса. Каспар, который не дерётся, потому что так объявил сам, и никто его в этом не торопит. Ханс, которому четырнадцать.

Он посчитал руки и бросил считать, потому что счёт выходил такой, что дальше считать было незачем.

Развилку с четырьмя дубами они миновали ещё до моста, и на крайнем дубе, на толстом горизонтальном суку, ничего не висело. Скорев отметил это и не сказал ничего. На заставе у моста тоже никого не было: барон снял стражников, и они теперь стерегли уголь в лесу, а Гервиг стоял над двадцатью девятью.

За рекой, по левую руку, показалась деревня, вымершая от язвы. Он видел её месяц назад издали, с моста, и теперь дорога шла мимо самых плетней. Крыши провалились, двери стояли настежь, в одном дворе торчал из грязи колодезный журавль, и на нём сидела ворона. Ни собаки, ни дыма. Венделева собака забежала было в крайний двор, понюхала там что-то и вернулась к колесу.

— Чего она там? — спросил Ханс.

— Ничего, — сказал Клещ. — Там уже ничего нет. Собаки это знают лучше нас.

Ехали до темноты.

На ночь встали в деревне дворов на двенадцать, живой, но такой, что разница между ней и той, мёртвой, была не очень велика. Скорев выбрал избу побольше, у которой был хлев, и долго стоял у ворот, пока хозяин, мужик с бельмом и с бородой, растущей клочьями, решал, пускать ли.

— Сколько вас? — спросил мужик.

— Шестеро. И кони.

— Шестеро — это шесть крейцеров.

— Шестеро — это три, — сказал Скорев. — По полкрейцера с головы. Овёс свой, вода твоя, спим в хлеву.

— В хлеву корова.

— Корова нам не мешает. Мы ей тоже мешать не станем.

Мужик подумал, посмотрел на меч, на одноногого, на рыжего парня с рукой у груди, и согласился на четыре. Скорев дал три с половиной, и они сошлись.

В избе пахло дымом и кислой капустой. Хозяйка, не говоря ни слова, поставила на стол горшок с репой и ушла за печь, к детям, и оттуда не выходила, и Скорев её больше не видел. Мужик сел к столу, потому что это был его стол, и смотрел, как они едят.

— Далёко едете? — спросил он наконец.

— В Кроненфельд.

Мужик перестал жевать.

— По южной дороге?

— По какой же ещё.

— По южной дороге нынче не ездят, — сказал мужик. — Нынче на южной дороге волки.

— Зима, — сказал Скорев. — Зимой волки везде.

— Не те волки, — сказал мужик и понизил голос, хотя слышать его, кроме них, было некому. — Не звериные. Те, что в шкурах. Обозы режут. С Михайлова дня три обоза взяли, на соляной дороге, у Дрейвеге. Возчиков — всех. Пятерых нашли, так у них, говорят, горло перегрызено.

— Перерезано, — сказал Клещ, не поднимая глаз от горшка.

— Перегрызено, — упрямо сказал мужик. — Мужики видели. Они, говорят, по ночам воют. Которые выходят в поле — те назад не приходят. У нас тут говорят, это оборотни.

Он перекрестился, и Клаус, сидевший на лавке с вытянутой ногой, перекрестился тоже, на всякий случай.

Скорев доел репу.

— А соль почём в Кроненфельде? — спросил он.

Мужик не понял.

— Соль, — повторил Скорев. — Почём нынче соль?

— Соль, — сказал мужик, — втрое против прошлой зимы. Я в Мартынов день за мерку отдал, сколько прошлый год за три отдавал. Кто ж её повезёт, соль, коли на дороге волки.

— Втрое, — сказал Скорев.

— Втрое.

Скорев кивнул и больше ничего не спросил.

Когда легли в хлеву, на соломе, рядом с коровой, которая вздыхала в темноте тяжело и тепло, Каспар долго ворочался, а потом сказал шёпотом:

— Экселенц.

— Ну.

— Вы про оборотней не спросили. Вы про соль спросили.

— Оборотни мне ни к чему, — сказал Скорев. — Оборотням соль не нужна. А кто-то сейчас продаёт соль втрое против прошлой зимы, и кто-то её втрое покупает, и тот, кто продаёт, на этой зиме зарабатывает больше, чем за три прошлых. Вот это мне интересно.

— Думаете, они с солью заодно?

— Я ничего не думаю, — сказал Скорев. — Я посчитал. Кому-то это выгодно. Кому — посмотрим.

Каспар помолчал.

— Вы, экселенц, страшный человек, — сказал он. — Все про оборотней, а вы про цену.

— Спи.

Каспар уснул. Скорев не спал долго, потому что ребро не давало лечь ни на один бок, и он лежал на спине, глядя в темноту, где над ним в дыре соломенной крыши иногда показывалась звезда, и слушал, как дышит корова, как сопит во сне Клаус и как за стеной ходит собака — не ложится, а ходит, туда и обратно, вдоль плетня. Сторожит, хотя никто ей этого не велел.

Утром пошёл мокрый снег.

Он шёл крупными хлопьями, таял на лету и ложился на дорогу серой кашей, и к полудню колёса по ступицу ушли в эту кашу, и телегу на подъёмах приходилось толкать. Толкали Ханс и Ханно, Ханно — плечом, одной рукой упираясь в задок. Клещ ругался на коня. Каспар ругался на мула. Мул молчал.

После полудня начался лес.

Лес был еловый, старый и сырой, и дорога вошла в него, как входят в тоннель: ели стояли по обе стороны стеной, ветки смыкались над головой, снег сюда почти не долетал, и было тихо и сумрачно, как в сенях. Пахло хвоей и мокрой корой. Колёса тут шли легче, потому что под хвоей земля была плотнее, и все немного повеселели, и Клаус в телеге начал было свистеть, и Клещ на него рявкнул.

Скорев ехал впереди.

Он ехал и смотрел, как смотрел всю жизнь: не на дорогу, а по сторонам дороги, туда, где можно стоять и ждать. Тут можно было стоять везде. Тут можно было поставить роту, и рота бы не была видна до того мига, когда выйдет.

Шагов через триста дорога пошла под уклон, к ручью, и там, внизу, ельник подступал совсем близко, и справа лежала большая выворотень — ель, упавшая с корнем, так что корни стояли стеной в рост человека, облепленные глиной.

И тут сжало.

Сжало под грудиной коротко и сильно, так, как сжимало всегда, — не болью, а будто кто-то взял изнутри в кулак и подержал.

Скорев остановил коня.

Он не обернулся. Он сидел и смотрел вперёд, на ручей, на выворотень, на ельник, и думал очень быстро, потому что думать медленно было некогда.

Где? Не знает. Сколько? Не знает. Чутьё никогда не говорило где и сколько. Оно говорило только одно: здесь ждут. Остальное было его дело.

Выворотень справа — это первое, что видно. Значит, за выворотнем стоит тот, кого ставят первым, — стрелок, если есть стрелок. Слева ельник гуще — значит, оттуда выйдут, когда стрелок выстрелит. Впереди ручей и подъём. Телегу на подъём быстро не вытащить. Назад развернуть на такой дороге — минута, а минуты нет.

Значит, стоять тут.

— Стой, — сказал он, не повышая голоса. — Все стоять. Не оборачиваться. Слушать меня.

Сзади все замолчали.

— Клаус. Ты в телеге — лежи и не высовывайся. Камни у тебя где?

— В мешке, — сказал Клаус шёпотом. — Я набрал на броде.

— Достань мешок и лежи. Каспар. Слезай с мула и лезь под телегу. Тетради — с тобой. Твоя работа — бумага.

Каспар слез, не говоря ни слова, и Скорев услышал, как он шуршит соломой.

— Клещ. Влево, к ельнику, на десять шагов, и стой там. Как выйдут слева — твои.

— Мои, — сказал Клещ и потянул из-за седла костыль с шипом.

— Ханно. За заднее колесо. С собакой.

Ханно отошёл за колесо, и собака легла у его ног.

— Ханс. Ко мне.

Ханс подошёл к стремени. Лицо у него было белое, но руки не тряслись.

Скорев снял с седла арбалет.

Арбалет был его собственный, ещё отставного солдата, — ложе жёлтого дерева, плечи из трёх стальных пластин, ворот-ключ. Хороший арбалет. Только взвести его Скорев не мог: чтобы крутить ворот, надо упереть арбалет в стремя и держать, а держать было нечем, левая рука не держала.

— Крути, — сказал он и сунул Хансу арбалет и ворот. — Как я показывал. Упри в землю, ногу в стремя, и крути. Не торопись. Я считаю.

Ханс упёр арбалет в землю, надел ворот и начал крутить.

— Раз, — сказал Скорев. — Два. Три.

Он считал вслух, ровно, как считают шаги на плацу, потому что парень, которого торопят, крутит вдвое медленнее, а парень, при котором считают, крутит столько, сколько нужно.

На двенадцати тетива встала на орех.

— Болт, — сказал Скорев.

Ханс подал болт. Скорев положил его в желобок одной правой и положил арбалет на луку седла.

И в этот момент из-за выворотня выстрелили.

Болт ударил в борт телеги, в доску, на палец от того места, где под телегой лежал Каспар, и Каспар под телегой сказал «ох» и больше ничего не сказал.

Скорев увидел стрелка. Тот вышел из-за корней наполовину — в чём-то сером, лохматом, на голове звериная морда, — и стал взводить снова: козья ножка, рычаг, на это ему надо было секунд шесть.

Этих шести секунд Скорев ждал.

Человек, который взводит арбалет, ничего не видит и ничего не может. Он смотрит на свои руки и на тетиву. Это Скорев знал лучше всего на свете.

Он выстрелил с седла, с луки, почти не целясь, с двадцати шагов. Болт вошёл стрелку под ключицу, туда, где шкура расходилась на груди, и тот сел за корнями и больше не вставал.

— Крути, — сказал Скорев и сунул арбалет Хансу. — Раз. Два.

Тут вышли.

Вышли с обеих сторон, как он и думал: двое слева, из ельника, трое справа, из-за выворотня. Все в волчьих шкурах, накинутых поверх стёганок, с волчьими мордами на головах, как с капюшонами, и с копьями. Вышли не с криком, а молча, и пошли быстро, пригибаясь, и это было хуже крика: кто молчит, тот знает, что делает.

— Шесть, — считал Скорев. — Семь.

Слева Клещ дал коню шпоры.

Конь у Клеща был плохой и видел одним глазом, но с места пошёл, как идут боевые, и Клещ, держась коленом за седло, а культёй за ремень, перекинул костыль, как перекидывают копьё, и ударил первого, не доехав до него, — железным шипом в лицо, под волчью морду. Тот упал на спину, а Клещ проехал дальше, развернул коня на месте и заорал на второго так, что второй присел.

— Восемь. Девять. Десять.

Справа трое шли к телеге.

Первый уже был в десяти шагах. Это был длинный, в шкуре до колен, и копьё он держал низко, на живот, — к Скореву, сидевшему в седле, — и шёл ровно, как ходят на коня, и Скорев видел, что он не боится.

— Одиннадцать. Двенадцать. Болт.

— Есть, — сказал Ханс.

— Стреляй сам, — сказал Скорев.

Ханс поднял арбалет.

Он поднял его снизу, от сапог, как Скорев учил, а не опускал сверху, и Скорев увидел, как парень задержал дыхание, и успел подумать, что сейчас тот промахнётся, потому что в первый раз все промахиваются, — и Ханс выстрелил.

Длинного отбросило назад, будто его дёрнули за шкуру. Он упал на спину и копьё упало рядом, и он лежал, и ноги у него ещё шли, ещё делали шаги, лёжа, по мокрой хвое.

Ханс смотрел на него.

Он смотрел дольше, чем можно, и Скорев видел это, и видел, что второй справа уже бежит к телеге, и не стал кричать на парня. Он вынул меч.

Меч он держал правой, и только правой, и это было плохо, потому что меч этот был длинный и тяжёлый, рассчитанный на то, чтобы его держали и правой, и левой, когда надо. Он съехал с седла — неловко, с правой стороны, ребро дёрнуло так, что потемнело в глазах, — и встал между телегой и тем, вторым.

Второй был плотный, бородатый, с волчьей мордой, сбитой набок, и бил он копьём часто и коротко, тычками, и Скорев отводил тычки мечом, не отбивая, а отводя, потому что отбить сил не было. Раз. Другой. Третий тычок прошёл по кольчуге на боку, и кольчуга выдержала, но ребро от удара хрустнуло ещё раз, и Скорев зашипел сквозь зубы.

«Вот так и кончится, — подумал он очень отчётливо. — Не от болта, не от меча. От мужика с копьём, на лесной дороге, за четыре тетради».

Из телеги вылетел камень.

Он вылетел не в того, кто был перед Скоревым, а в третьего, который шёл следом и уже заносил копьё над задком телеги, — и попал ему в лоб, под волчью морду, со звуком, с каким бьют по горшку. Третий выронил копьё и сел.

— На! — заорал из телеги Клаус и швырнул второй.

Второй пролетел мимо.

Бородатый перед Скоревым на миг повернул голову на крик, и Скорев ударил его не мечом, а эфесом, в лицо, снизу, как бьют кулаком, — потому что для меча нужно было место и замах, а для эфеса не нужно ничего. Бородатый отшатнулся, и тут из-под телеги вылетела собака.

Она вылетела молча, без единого звука, без лая, без рыка, и взяла бородатого за ногу повыше сапога, и рванула, и бородатый упал на колено, и Скорев ударил его ещё раз, эфесом, по голове, и тот лёг.

Скорев постоял над ним.

Потом он обернулся к третьему, тому, которого сбил камень.

Третий сидел на земле, держась за лоб, и сквозь пальцы у него текло, и он мотал головой, как бык, которого ударили обухом.

Над ним стоял Ханно.

Ханно стоял над ним с ножом в левой руке, и Скорев не видел, когда парень успел выйти из-за колеса и когда успел взять нож. Ханно посмотрел на сидящего сверху вниз, коротко, как смотрят на скотину, которую надо резать, — и, не сказав ни слова и ни у кого не спросив, взял его сожжённой рукой за волчью морду, оттянул голову назад и перерезал горло. Левой рукой, одним движением, справа налево.

Потом он отпустил морду, и тот повалился набок.

Ханно вытер нож о волчью шкуру — сначала одной стороной, потом другой, — сунул его за пояс и отошёл обратно к колесу.

Скорев смотрел на него.

«Это надо запомнить», — подумал он.

Он не знал ещё, что именно надо запомнить, и не стал разбираться. Он просто положил это туда, где у него лежали вещи, которые надо запомнить, и обернулся к Клещу.

Слева всё было кончено. Тот, которого Клещ ударил шипом, лежал на спине и не двигался. Второй, тот, на которого Клещ заорал, убегал по ельнику, проламываясь сквозь ветки, и шкура на нём цеплялась за сучья, и он её на бегу скинул и побежал дальше без неё, в одной стёганке.

— Догнать? — заорал Клещ.

— Нет, — сказал Скорев.

— Уйдёт!

— Пусть уходит. Ты на одной ноге, а он на двух. Тебе велено было стоять.

Клещ выругался длинно и с удовольствием и повернул коня.

Стало тихо.

В ельнике где-то сорвался с ветки снег и упал с мягким стуком. Под телегой шевельнулся Каспар. Длинный, которого застрелил Ханс, перестал перебирать ногами.

Скорев постоял, держась за телегу, и посчитал.

Шестеро. Стрелок за выворотнем — убит. Тот, слева, со шипом в лице, — убит. Длинный — убит. Тот, которого Ханно, — убит. Один убежал. И бородатый лежит у колеса, и собака стоит над ним и держит его за сапог, не отпуская и не рыча.

Четверо мёртвых. Один живой. Один ушёл.

Своих — ни одного.

Это было так много, что в это трудно было поверить, и он не стал верить, а пошёл проверять. Клаус в телеге был цел и сидел на соломе с камнем в руке и с лицом злым и совершенно счастливым. Ханс стоял, где стоял, с арбалетом, и смотрел на длинного. Каспар вылезал из-под телеги, держа в обеих руках холстину с тетрадями, и был весь в грязи и в соломе, и руки у него тряслись так, что холстина ходила ходуном.

— Целы? — спросил Скорев.

— Целы, экселенц, — сказал Каспар. — Тетради целы. Я на них лёг. Как на ребёнка.

— Положи обратно.

Каспар полез в телегу.

Скорев подошёл к Хансу.

— Хорошо стрелял, — сказал он.

Ханс не ответил. Он смотрел на длинного.

— Ханс.

— Он ногами шёл, — сказал Ханс. — Лёжа. Я видел.

— Видел, — сказал Скорев. — Это всегда так. Ноги не знают. Им никто не сказал.

Ханс кивнул, будто понял, и, может быть, понял.

— Арбалет взведи, — сказал Скорев. — И держи взведённым, пока не скажу. Это теперь твоя работа.

Ханс уткнул арбалет в землю и начал крутить ворот, и считал сам, шёпотом, и Скорев отошёл.

Бородатый у колеса пришёл в себя, пока они разбирались. Он лежал на боку, собака держала его за ногу, и он не дёргался, потому что понимал собак, и смотрел на Скорева одним глазом — второй заплыл от удара эфесом.

Скорев присел перед ним на корточки. Ребро не дало присесть по-людски, и он присел наполовину, опершись на меч.

— Отпусти, — сказал он собаке.

Собака не отпустила.

— Ханно, — сказал Скорев. — Скажи ей.

Ханно что-то сказал, коротко, не по-людски, — щёлкнул языком, — и собака отпустила и отошла к нему.

— Ну, — сказал Скорев бородатому. — Поговорим.

— Режь, — сказал бородатый. — Чего говорить.

— Резать я тебя не стану. Я тебя спрошу. А ты ответишь, и я заплачу.

Бородатый посмотрел недоверчиво.

Скорев полез в кошель — не в пояс, а в кошель, где у него было немного мелочи, — и достал полталера. Огляделся. Рядом лежала доска, отколотая болтом от борта телеги. Он положил на неё монету и подвинул к бородатому.

— Чтоб не в грязь, — сказал он.

Бородатый посмотрел на монету.

Монета лежала на доске и была настоящая, серебряная, и бородатый, судя по лицу, давно уже не видел серебра так близко.

— Ты кто? — спросил Скорев.

— Ульман я, — сказал бородатый. — Вальтер Ульман. Из-под Тройенбурга.

— Солдат?

— Был.

— Чей ты теперь?

Ульман помолчал.

— Мы при сержанте, — сказал он. — Сержант у нас есть.

— Как звать?

— Йост.

— Сколько вас?

— Нас тут шестеро шло.

— Я не про тут спрашиваю.

Ульман посмотрел на монету и не ответил.

— Ладно, — сказал Скорев. — Сколько там всех — потом. За что шли?

— За тобой.

— За мной — это я вижу. За что? Что вам за меня дают?

Ульман облизнул разбитые губы.

— За книги — сто талеров, — сказал он. — Кто принесёт. За тебя — тридцать. Сказано, ты старый, на тёмном коне, с золотой рукоятью, и рука у тебя одна. За писаря — пять. За прочих — по талеру. За каждого. Кто принесёт.