Виктор-Мартен-Мансур. Часть III. Даана

Я взял его перо. Пальцы сразу стали чёрными, как в прошлый раз.

— Лодка Ибн Ханзаля. Двадцать пять человек. За сезон поднимает жемчуга на триста пятьдесят по здешним ценам. Это средняя лодка, плохие поднимают меньше. Ныряльщикам записывают в книгу по цене хозяина, в сумме — динаров сто. Против риса. Ныряльщик знает, что сколько ни поднимет — будет должен. Он ныряет ровно столько, чтобы его не били. Тридцать раз в день. Берёт первые раковины, какие под рукой. Мелкие тоже.

— А наш?

— Наш получает треть улова. Деньгами. По честному весу при свидетелях, как сегодня у мечети. Он знает, что каждая раковина — его. Он ныряет сорок пять раз вместо тридцати. Он выбирает крупные раковины, потому что в крупной чаще крупный жемчуг. Он не прячет лучшее во рту, потому что лучшее и так его на треть.

— Ты думаешь — втрое?

— Я думаю — вдвое. Втрое, если повезёт с банкой. — Я поставил цифры столбиком. — Лодка поднимает на тысячу. Треть команде — триста тридцать три. Пятая часть шейху — двести. Остальное — наше. Почти пятьсот. Это по здешним ценам. А продаём мы в Хинде. Втрое.

Хафиз долго смотрел на столбик.

— А зимой? — спросил он. — Зимой их семьи едят. Кто им даст рис?

— Мы. Аванс. Рис и финики по рыночной цене, а не по цене писца. Летом аванс вычитаем из их трети.

— Это тот же долг.

— Почти. — Я отложил перо. — Одна разница. Наш долг умирает вместе с человеком. Утонул — долга нет. На сына не переходит. Никогда.

— Это убыток.

— Это страховка, — сказал я. — Только платит за неё дом. Каждый ныряльщик на берегу знает, что его долг ляжет на сына. Каждый ныряет с этим камнем на ноге. Мы снимаем камень. За это они будут нырять на нас, а не на Ханзаля. Лучшие. Первыми.

Хафиз помолчал. Потом налил кахвы в обе чашки, на донышко.

— Ты говоришь, как хатиб, — сказал он.

— Я говорю, как продавец. Хатиб продаёт рай. Я продаю сына без долга. Товар ближе. Его можно увидеть.

Он выпил. Кивнул.

— Сколько это будет стоить?

Я посчитал вслух. Лодка на банки — около двухсот. Нам нужно шесть, если мы хотим, чтобы Ханзаль заметил нас не как муху, а как соседа. Тысяча двести. Аванс на зиму семьям — динара по три на ныряльщика, на шесть лодок около семидесяти ныряльщиков и столько же подъёмщиков. Четыреста с лишним. Выкуп долгов у мелких хозяев — сколько попросят. Сорок шесть за Марзука — это верх, лучший ныряльщик стоит дороже. Средний должен двадцать, молодой — десять.

— Больше, чем у нас есть, — сказал Хафиз.

— Больше, чем у нас есть сегодня. — Я положил перо. — Девять лотов с банки уйдут купцам из Хинда до зимнего ветра. Это первые деньги сверху. Потом будут другие. Лодки не нужно покупать все сразу. Ныряльщиков не нужно выкупать всех сразу. Нужно, чтобы на берегу узнали, что выкупают.

Мой финансовый директор в Москве назвал бы это кредитным плечом и поморщился. Хафиз такого слова не знал. Но поморщился так же.

— Сколько тебе нужно сейчас?

— Посчитаем, когда придут.

— Кто придёт?

— Обейд, — сказал я. — Завтра.

* * *

Обейд пришёл не завтра, а через два дня. К дому у протоки, к калитке. Карим не хотел его пускать, а потом увидел меня во дворе и пустил.

Старик сел в меджлисе у входа, на край подушки, будто подушка была чужой и могла обидеться. Отказался от кахвы. Положил на колени свою книгу.

— Мои четырнадцать должны мне двести десять, — сказал он. — Вместе. С Марзуком было двести пятьдесят шесть, ты его купил.

— Купить остальных? Долги, — поправился я.

— Долги, — согласился он. — Я старый. Мне шестьдесят восемь. Мне не нужны двести десять в книге, которые я соберу через десять лет, если доживу. Мне нужна лодка на следующее лето и чтобы люди на ней ныряли, а не тонули.

— Сто двадцать, — сказал я.

— Сто сорок, — сказал Обейд. — И я сожгу их сам. При своих людях. Это мои долги. Пусть видят, что жгу я.

Я подумал. Сто сорок за двести десять — это две трети номинала. Плохие долги на этом берегу не продавались вовсе. Хорошие — за три четверти. Обейд просил за свои среднюю цену, и просил честно.

И ещё одно я понял, пока думал. Обейд хотел сжечь сам не из гордости. Он хотел, чтобы его люди видели, что его рука держит огонь. Нахуда, который сжёг долги своих людей, — это нахуда, за которым идут. Старик тоже умел продавать. Просто никогда раньше этим не занимался.

— Сто сорок, — сказал я. — И следующим летом твоя лодка ходит по правилу Малика. Треть команде. Честный вес. Аванс без наследства. Мы даём деньги на аванс и покупаем весь улов по честной цене. Тебе — твоя доля нахуды, как всегда.

— А пятая часть шейху?

— Как всегда.

Обейд посмотрел на книгу на коленях. Погладил переплёт ладонью, как гладят старую собаку перед тем, как отдать её.

— Ханзаль не простит, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Тогда я говорил про сорок один. Теперь — про всю лодку. — Он поднялся. Колени у него хрустнули. — Мне шестьдесят восемь лет. Чего мне бояться?

Через день, у его лодки на катках, при команде и при тех же двух старых нахудах, Обейд вырвал из книги тринадцать листов и сжёг их на углях. Один за другим. Медленно. Ныряльщики стояли вокруг и не говорили ни слова. Один, молодой, тот самый, что держал на палубе монету, как живую, плакал и не вытирал лица. Никто на него не смотрел.

Первая свободная лодка на берегу. Четырнадцать человек без долга. Сто восемьдесят шесть динаров дома Малика.

Хафиз записал их на полоску. Против суммы он написал одно слово, которого я не ждал от казначея: вложено.

Через три дня у калитки дома у протоки стояли люди.

Не толпа. Человек восемь, по одному, по двое, на расстоянии друг от друга, как стоят у лекаря, когда стыдно, что болен. Ныряльщики. У каждого — свой хозяин и своя книга. Они приходили спросить. Правда ли, что купец выкупает долги. Правда ли, что сжигает. Правда ли, что треть.

Карим не знал, что с ними делать. Хафиз велел их не пускать во двор и не гнать. Я вышел к ним сам и сел на камень у стены.

Спрашивал я одно и то же. Как зовут. Чей. Сколько должен. Сколько лет нырял. На какую глубину ходишь. Сколько секунд внизу.

Отвечали все по-разному, а глаза у всех были одинаковые. Как у человека, которому показали воду на другом берегу протоки и не сказали, можно ли её пить.

К концу недели в моём списке было двадцать два имени. Девятнадцать — у мелких хозяев, по три, по пять человек на лодку. Трое — у Ибн Ханзаля. Против троих я поставил знак: подождать. Против остальных — сумму. Всего двести девяносто. Не сразу. По одному, по два, когда у хозяина будет нужда в деньгах. Нужда у мелких хозяев бывает каждую зиму.

* * *

Человек Ибн Ханзаля пришёл ко мне через неделю.

Не Фахд. Не Джаббар. Хашим, писец, с книгой под мышкой. Он нашёл меня утром у сломанной сваи, когда я выходил из воды. Стоял на берегу, полный, немолодой, в чистом, и ждал, пока я выжму бороду.

— Мир тебе, управляющий.

— И тебе мир.

— Хозяин просил передать. — Хашим говорил тем же голосом, каким читал долги у большого дома. Скучным и громким. Только теперь слушал его я один. — Мальчика Марзука хозяин не продаст. Ни за какие деньги. Ты спрашивал через мастера, мастер спрашивал через меня.

— Я понял.

— И ещё. — Хашим поправил книгу под мышкой. — Хозяин просил сказать, что берег стоит на долге, как дом на сваях. Тот, кто вынимает сваи, думает, что строит. А он ломает.

— Это всё?

— Почти.

Хашим посмотрел на протоку. На лодку Обейда на катках, на том берегу. На мальчишек, которые соскребали ракушку с её днища.

— Ныряльщик с долгом — человек хозяина, — сказал он. — Его никто не тронет. Тронешь — ответишь хозяину. А ныряльщик без долга не принадлежит никому. Его некому защитить.

Он повернулся уходить. Остановился. Сказал через плечо, как говорят то, ради чего и приходили:

— В Джульфаре ныряльщик без долга — это беглый раб.

Глава 6. Хавала

Купец из Хинда открывал наш мешочек час и десять минут.

Я засёк по тени от мачты. Он сидел на палубе своего корабля под навесом, на чистом ковре, и перед ним лежали весы, костяной пинцет, лупа из полированного горного хрусталя и опись. Наша опись. Узкая полоска, где моей рукой было написано: двадцать восемь штук, круглые, белые с розовым, второе сито, общий вес три мискаля и шесть частей, вода хорошая.

Он срезал печать ножом, аккуратно, чтобы не раскрошить воск. Высыпал жемчуг на тёмную ткань. Пересчитал. Двадцать восемь. Взвесил на своих весах. Три мискаля и шесть частей. Потом стал брать по одной.

Корабль стоял у пристани с конца лета. Большой, двухмачтовый, с высокой кормой, расписанной синим и красным. Пахло на нём не рыбой, а перцем и сандалом. Купцу было лет пятьдесят. Серьга в правом ухе, белые одежды, мягкий голос и холодные глаза. Говорил он на нашем языке хорошо, но медленно, подбирая слова, как подбирают жемчуг по ситу.

Двадцать восьмую жемчужину он держал дольше всех. Вертел, подносил к хрусталю. Потом положил к остальным.

— Одна чуть желтее, — сказал он.

— Какая?

Он показал. Я посмотрел. Не видел. Потом увидел. Чуть-чуть, на волос, если смотреть против солнца.

— Двойная цена, — сказал я. — Как написано в описи. Одна жемчужина не по сорту — дом возвращает вдвое.

Купец поднял на меня глаза. Холодные, внимательные.

— Ты вернёшь мне двойную цену за одну жемчужину, которую я нашёл за час?

— Верну.

— Сколько?

Я назвал. Это было почти ничего, полдинара. Он отсчитал бы его не глядя. Он не взял.

— Нет, — сказал он. — Оставь. Мне не нужны твои полдинара. Мне нужно было знать, вернёшь ты или нет.

Он смахнул жемчуг обратно в мешочек и отложил его в сторону.

— Сколько у тебя таких?

— Ещё восемнадцать. Разных сортов. Опись на каждом.

— Я возьму их, — сказал он. — Не открывая. Цена — как у Хумейда на берегу и ещё шестая часть сверху.

— Ещё половина сверху.

— Четверть.

— Треть, — сказал я. — За то, что вы не сидите над ними неделю. Ваш корабль уходит с первым зимним ветром. Это через месяц. Хумейд будет показывать вам по одной жемчужине до самого ветра.

Купец посмотрел на меня, потом на мешочек с срезанной печатью. Потом засмеялся. Тихо, одними глазами.

— Треть, — сказал он. — Но печать должна быть всегда одна и та же. Если я однажды увижу другую, я больше не куплю у вас ни одного зерна.

* * *

Девятнадцать лотов ушли ему за пятьсот девяносто динаров.

Это был весь осенний жемчуг дома, кроме двенадцати лучших мешочков. За три недели короткого выхода я купил на банках и у нахуд, которые тайком продавали своё, на пятьсот шестьдесят. Девятнадцать лотов из них стоили нам триста сорок. Двести пятьдесят сверху. За месяц.

Мои три чёрные жемчужины ушли в том же счёте отдельной строкой. Купец взял их и сказал, что в Хинде за чёрный платят хорошо. Дал девятнадцать динаров. Я купил их у Хумейда за пять динаров и восемь дирхамов.

Хумейд не врал. Старым и богатым врать дорого.

Двенадцать лучших лотов я не продал. Их можно было продать в Сурате втрое. Вопрос был в том, как туда доставить жемчуг и как вернуть оттуда деньги.

Жемчуг — товар лёгкий. Двенадцать мешочков помещались в один кожаный кошель величиной с кулак. Его мог отвезти любой купец, которому доверяешь. Хуже было с деньгами. Семьсот, восемьсот динаров золотом — это вес. Килограммов три. Их надо везти назад через море, через пиратов, через шторм, через таможню султана. Морем против ветра, а ветер дует назад только летом.

Летом деньги нужны здесь. На аванс, на лодки, на выкуп долгов. Летом их здесь не будет.

В Москве эта задача решалась одной строкой в банковском приложении. Здесь банков не было.

Здесь была хавала.

* * *

— Ты отдаёшь мне деньги здесь, — сказал Джума. — Мой человек в Сурате отдаёт их там. Золото по морю не плывёт.

Мы сидели в его каменной лавке. Дверь была открыта, и с пристани тянуло рыбой и смолой. Джума говорил медленно, как объясняют простое человеку, который спрашивает о сложном.

— А как он узнает, кому отдать?

— По слову. — Джума взял полоску бумаги и разорвал её пополам. Неровно, зубчиками. — Половину я отдаю тебе. Вторая уходит к моему человеку в Сурат с кораблём. Ты отдаёшь свою половину тому, кому нужно платить. Он приходит к моему человеку, прикладывает свою половину к его половине. Зубчики сошлись — деньги его. Не сошлись — пусть идёт к другому меняле.

— А если половина потеряется?

— Тогда слово. Ты называешь мне слово, я пишу его в книгу. Мой человек в Сурате знает это слово. Тот, кто придёт с этим словом, получит деньги. Слово знают трое: ты, я и он. — Джума пожал плечами. — Как в торговле. Чем меньше знают, тем дороже.

— А сколько ты берёшь?

— Пятьдесят дирхамов с сотни динаров. Половину динара с десяти.

Я посчитал. Половина от одного процента. Банки в моей первой жизни брали за перевод за границу в три раза больше и ещё обижались, когда их спрашивали, куда идут деньги.

— А как ты отдаёшь долг своему человеку в Сурате? — спросил я. — Ты принял моё золото здесь. Он отдал своё там. Его золото должно вернуться к нему.

Джума посмотрел на меня с интересом. С таким интересом смотрит меняла на клиента, который задаёт вопрос, за который можно было бы взять отдельную плату.

— Не должно, — сказал он. — Купцы из Хинда привозят сюда рис, ткани, перец. Им платят здесь, золотом. Они отдают это золото мне и получают по моему слову в Сурате. Отсюда золото идёт туда, оттуда — сюда. В конце года мы с ним сводим книги. Разница — маленькая. Её возят раз в год. Или не возят вовсе, а пишут на следующий год.

Это был корреспондентский счёт. Взаимозачёт. Клиринг. Его придумали здесь без меня, без слов и без банков, задолго до того, как у меня появились слова для этого. Банк без здания. Без вывески. Без бумаг, кроме узких книг менял и рваных полосок с зубчиками.

И держалось всё это на одном. На том, что менялы верят друг другу.

— А если твой человек в Сурате однажды не заплатит?

— Тогда я больше ни разу не дам ему ни одного слова, — сказал Джума. — И никто на берегу не даст. И в Хинде не даст. Он умрёт нищим. Поэтому он платит.

— А ты?

— А я плачу, потому что хочу умереть богатым.

Он засмеялся. Беззвучно, одними плечами.

* * *

Деньги дома я через Джуму отправлять не стал. Не все.

Человек, который за два динара продал моё имя Хафизу, а за три — дом Хафиза людям эмира, мог продать и слово. Не потому что он злой. Потому что он меняла. Продавать — его работа, а информация на этом берегу — такой же товар, как жемчуг. Только легче.

Мне нужны были другие менялы. Два. Чтобы ни один не знал общей суммы.

Второго я нашёл на рыночном берегу, через три лавки от мечети. Его лавка была меньше, чем у Джумы, но дверь у неё тоже была деревянная и с замком. Внутри пахло сандалом и чем-то сладким, вроде благовонной смолы. Медные весы. Ковёр. На полке — маленькая медная фигурка, перед которой стояла плошка с цветами. Я на неё не смотрел. Чужая вера — не мой товар.

Меняла был из Хинда. Банья, как здесь их звали. Худой, смуглый, с бритой головой и тонкой косичкой на затылке, в белом. Звали его Нарандас. Он жил в Джульфаре двенадцать лет, не ел ни мяса, ни рыбы, говорил на нашем языке лучше купца с серьгой и считал быстрее Джумы.

— Двенадцать мешочков, — сказал я. — Под печатью. Они уйдут в Сурат с кораблём, который стоит у пристани. Там их продадут. Деньги мне нужны здесь.

— Когда?

— Сейчас. Хотя бы часть.

Нарандас взял один мешочек, взвесил на ладони, посмотрел на печать. Длинная лодка под словом.

— Я дам тебе шестую часть сейчас, — сказал он. — Ещё треть — когда мой брат в Сурате напишет, что жемчуг пришёл. Остальное — когда продаст.

— Половину сейчас.

— Треть сейчас. — Он положил мешочек обратно. — Если корабль утонет, я потеряю свою треть. Ты — всё остальное.

— Треть сейчас, — согласился я. — Кто продаёт в Сурате?

— Мой брат продаёт через дом Шета Рамдаса. Самый большой меняла Сурата. Самый большой купец. Через него идёт половина жемчуга, который приходит в Хинд с этого берега. — Нарандас чуть улыбнулся. — Он друг всех. Он даже друг тех, кто друг друг другу враг.

Я записал имя. Шет Рамдас. Отметил: человек, который друг всем, — это человек, у которого есть книги на всех.

— И ещё, — сказал Нарандас, когда я уже вставал. — Печать у вас одна?

— Одна.

— Хорошо. Купец с серьгой сказал вчера, что будет брать ваш жемчуг, пока печать одна. Если он так сказал, так скажут и другие. Купцы из Хинда держатся друг за друга, как пальцы на руке.

Вчера купец с серьгой сказал это мне на палубе своего корабля, при двух слугах и при мне. Сегодня утром это знал меняла через три лавки от мечети. Я отметил и это. На этом берегу новость шла от корабля до менялы быстрее, чем человек проходит пристань.

* * *

Двенадцать лотов дома Нарандас оценил в Сурате в шестьсот пятьдесят. Треть он выдал сразу — двести семнадцать динаров. Это было больше, чем я купил этот жемчуг. Остальное придёт весной с кораблями, по слову.

Слово для дома назвал Хафиз. Вечером, у доски, когда я рассказал ему всё.

Он слушал долго, не перебивая. Пальцы с чернильными пятнами лежали на краю доски неподвижно. Когда я кончил, он взял полоску, на которой я написал для него схему: Джульфар, Сурат, менялы, слово, зачёт раз в год. Повертел её.

— Казна эмира, — сказал он, — каждый год платила купцам в Ратме за рис. Золотом. Везли его на верблюдах под охраной. Двадцать человек, двенадцать дней. Каждый третий караван грабили. — Он положил полоску. — А менялы, значит, всё это время передавали деньги словом. Мимо казны.

— Мимо всех.

— Тогда менялы знают о деньгах на берегу больше, чем шейх.

— Больше, чем шейх, Ибн Ханзаль и мы вместе, — сказал я. — Каждый перевод — запись. Каждая запись — сведение. Кто, кому, сколько, когда. Менялы держат книгу всего берега. Только эта книга разорвана на куски, и у каждого свой кусок.

— Пока они не сложат куски.

— Пока не сложат, — согласился я.

Хафиз помолчал. Потом подумал секунду и сказал одно слово. Слово для дома, по которому Нарандас в Сурате узнает, что деньги наши. Я его записывать не буду. Нарандас записал его в свою книгу. Я записал в свою.

Хафиз записал в свою.

— Слово знает дом, — сказал он. — Дом — это я. Деньги держу я, ты помнишь.

— Помню.

— Тогда вот ещё что. — Он не поднял глаз. — Если мне когда-нибудь понадобится узнать, сколько у тебя своих, я спрошу у менял. Не у тебя. Так будет честнее для нас обоих.

Он сказал это так же, как говорил о ценах на рис. Я кивнул. Так же.

Через двадцать дней подул первый зимний ветер. С северо-востока, сухой, ровный, после месяцев влажной духоты почти холодный. Двадцать четыре градуса в полдень. Люди на берегу выходили из хижин и подставляли ему лица.

Корабль с серьгой ушёл на третий день ветра, утром. Я стоял на пристани и смотрел, как поднимают паруса. Два косых крыла, сначала одно, потом другое. Корабль развернулся носом к выходу из протоки, мимо крепости шейха, и пошёл, кренясь, к открытому морю. Две недели до Сурата, если ветер не переменится.

В трюме, в кожаном кошеле величиной с кулак, плыли двенадцать мешочков под длинной лодкой. Шестьсот пятьдесят динаров по цене Сурата, если всё будет так, как сказал Нарандас.

Золото назад не поплывёт. Назад поплывёт слово.

Теперь о своих деньгах.

По нашему уговору мне принадлежали две пятых прибыли. С девятнадцати проданных лотов прибыль была двести пятьдесят. Моих — сто. Если двенадцать лотов в Сурате продадутся, как сказал Нарандас, прибыль с них будет четыреста тридцать. Моих — сто семьдесят два. Пока на бумаге. Плюс девятнадцать за чёрные жемчужины. Плюс то, с чем я сел к доске.

Около четырёхсот. Если считать то, что ещё плывёт.

Два с половиной месяца назад у меня было сто, и я чинил дырявую сеть на перевёрнутой лодке.

Я разложил их на три имени.

Хасан остался у Джумы. Двадцать динаров лежали там с лета. Я добавил двадцать. Сорок — это сумма, о которой Джума может знать и рассказывать кому угодно. Хромой Хасан из песков держит у менялы сорок. Это бедно и честно.

Салим лёг к Нарандасу. Сто двадцать золотом и моя доля в двенадцати лотах, которые плывут в Сурат. Салим — это моё имя на берегу, имя управляющего. Деньги управляющего лежат у менялы, через которого идёт жемчуг дома. Это логично. Логичное не запоминают.

Третьего менялу я нашёл на рыбном ряду. Старик по имени Рашид. Маленькая лавка без вывески, с дверью, обитой медными гвоздями. Рашид был немногословен и брал только золото, серебра не брал вовсе. Никто не знал, зачем ему золото, и никто не спрашивал.

Я положил перед ним тридцать семь динаров.

— Имя?

— Мансур.

Рашид записал в книгу. Не поднял глаз. Мансуров на берегу было не меньше, чем Хасанов. Имя значило победоносный, и родители любят давать сыновьям имена, которые обещают победу. Чаще всего зря.

Тридцать семь. Неровная сумма. Я выбрал её нарочно. Если когда-нибудь Хафиз захочет узнать, сколько у меня денег, он будет искать имя, которое знает. Мансур. И найдёт самую маленькую из трёх кучек. Пусть думает, что я беден. Бедному компаньону доверяют больше.

В поясе под циновкой у вдовы оставалось десять золотом и семнадцать жемчужин Джафара. Этот запас я не трогал. Он был не для жизни, а для бегства.

* * *

Вечером я сидел на пороге хижины и смотрел на протоку.

Год с лишним назад, когда я вышел из сердца песков к колодцу Хаджара, у меня был простой план. Купить дом за глухой стеной. Нанять повара. Разложить деньги по двум-трём людям, чтобы общей суммы не знал никто. Жить на процент.

Дома за глухой стеной у меня не было. Повара тоже. Процента на этом берегу, как и в Хаджаре, не было вовсе: рост запрещён верой. А деньги были разложены. По трём людям, на три имени. Через год и через одну смерть, которую я сам себе устроил, я сделал из всего плана один пункт. Самый скучный.

Это был хороший пункт. В нём не было ничего, что могло бы меня выдать.

Так я думал до следующего утра.

* * *

Утром я пошёл к Джуме взять два динара на рис и масло.

Он открыл железный ящик, отсчитал монеты. Потом, как в прошлый раз, не сразу отдал. Держал на ладони и смотрел на меня. Спокойно. Как всегда.

— Хасан, — сказал он. — Можно совет? Бесплатно.

— Бесплатный совет — самый дорогой.

— Этот — нет. — Джума положил монеты мне в ладонь. — Тридцать семь динаров у Рашида на имя Мансур — неудобная сумма. Неровные суммы запоминают. Если хочешь, чтобы о деньгах забыли, клади круглые.

Он улыбнулся. Спокойно, по-дружески, как улыбаются, давая совет.

Я сказал ему спасибо. Сказал, что не понимаю, о каком Мансуре он говорит. Он сказал, что, конечно, не понимаю, и пожелал мне хорошего дня.

Я вышел из лавки и встал в тени у стены мечети.

Хасана я дал ему сам. Летом, в его лавке, с двадцатью динарами на столе. Мансура я дал Рашиду вчера, на рыбном ряду, где нас никто не видел. Рашид не поднял глаз от книги. Рашид не говорил ни с кем.

Значит, говорил кто-то другой. Либо менялы на этом берегу показывают друг другу свои книги. Либо имя Мансур Джума знал раньше, чем я положил тридцать семь динаров. И знал от того, кто называет меня этим именем каждый вечер.

Джума знал два имени из трёх.

Должен был знать одно.

Глава 7. Зима

Зима на берегу пришла с севера, ветром.

Он дул три дня подряд, ровно, сухо, с песком из-за протоки. Мангры шумели, лодки на катках поскрипывали, листья на крышах хижин шуршали, как бумага. Днём было двадцать три градуса, ночью четырнадцать. Люди, которые летом спали на крышах голыми, теперь кутались в шерсть и жаловались на холод. Я спал под одним одеялом и не жаловался. После сорока пяти в тени Хаджара и сорока в мокрой жаре здешнего лета четырнадцать градусов были не холодом. Они были отдыхом.