Виктор-Мартен-Мансур. Часть III. Даана

На верёвке дёрнулось. Раз. Ещё раз. Сильно, коротко, как дёргает ныряльщик, когда кончается воздух. Сигнал. Тяни.

Я держал верёвку.

Я разжал пальцы.

* * *

Утром я плавал у сломанной сваи. Восемь раз туда и обратно. Вода была холодной, двадцать один градус, и после неё воздух казался тёплым. Потом отжался сорок девять раз на мокром песке. На пятидесятом руки сказали: завтра.

Ладонь болела. Верёвка сняла кожу полосой поперёк, от мизинца до большого пальца. Я обмотал её тряпкой. Хозяин харчевни, ставя передо мной яйца, спросил, что с рукой. Я сказал: лодку вытаскивал, верёвка сорвалась. Он покачал головой и сказал, что с верёвками надо осторожнее. Я согласился.

Яйца были хорошие. Четыре штуки, с тёмным желтком. Двадцать пять граммов белка. Я ел медленно, с солью, и слушал, что говорят за соседним котлом.

Говорили про Обейда. Про то, что смола горит, как масло. Про то, что старому человеку не надо спать на лодке зимой. Потом кто-то сказал, что подъёмщик Матар, сын Хумайда, с Ханзалевой лодки, пропал. Позавчера был, вчера был, сегодня нет. Мать его ходила к Хашиму, Хашим к Фахду, Фахд сказал, что не знает.

Я доел яйца и сказал хозяину харчевни, громко, при соседнем котле, что вчера под утро видел с пристани лодку. Маленькую, без огня. Она шла из протоки к морю. На восток.

— На восток, — повторил хозяин харчевни.

— На восток, — сказал я. — Кто ночью уходит на восток без огня?

За соседним котлом замолчали. Потом кто-то сказал: на острова. Красные острова, два дня на восток. Туда бегут те, кому на берегу оставаться нельзя. Должники, воры. Те, кто сделал что-то, за что на берегу утопят.

К полудню берег знал. Подъёмщик Матар поджёг лодку Обейда и испугался. Испугался, что люди Малика узнают. Взял чужую лодку и ушёл ночью на острова, к Гарибу. Там его и ищите.

Мать Матара плакала у мечети. Ей говорили, что сын жив, что на островах живут, что он вернётся, когда забудут. Она плакала всё равно.

Лодка Хафиза стояла у его пристани. Мокрая, как все лодки. Вёсла лежали под настилом.

* * *

После полудня я увидел Носа.

Не узнать его было нельзя. Нос ему ломали не один раз, и лежал он на лице кривой и сплющенный, как раздавленный финик. Лет тридцать, плотный, в синей рубахе, с ножом на поясе. Он ходил по пристани от лодочника к лодочнику и спрашивал. Я сидел в тени у харчевни и смотрел.

Лодочник с белыми бровями покачал головой. Второй пожал плечами. Третий долго что-то объяснял и показывал рукой на восток, на выход из протоки. Нос слушал, кивал, спрашивал ещё. Лодочник снова показывал на восток.

Нос постоял, глядя на море. Потом плюнул в воду и пошёл к большому дому из серого камня. Быстро, не оглядываясь.

Слух не знает, кто его пустил. Он знает только, куда идёт. К вечеру он шёл уже без меня, и каждый, кто его повторял, добавлял своё. Лодку без огня видели двое. Потом пятеро. Потом один рыбак вспомнил, что Матар ещё летом расспрашивал про острова. Рыбак, наверное, и сам в это верил. Люди верят тому, что рассказывают сами.

* * *

Вечером я собрал Обейдовых людей у мечети на нашем берегу.

Двадцать человек. Четырнадцать старых и шесть новых, бывших Ханзалевых. Без нахуды и без лодки. Они сидели на песке кружком и ждали. Так ждут люди, которые месяц назад сожгли свои долги, а теперь не знают, не придётся ли писать их обратно.

— Лодка у вас будет, — сказал я. — Та, что у старой пальмы, с высокой кормой. Нахуда — Халфан. Вы его знаете.

Халфан стоял рядом. Двадцать лет он ходил у Обейда помощником, его знали все. Ныряльщики посмотрели на него, потом друг на друга.

— А правило? — спросил Салех. Он был среди шестерых, что ушли от Ибн Ханзаля к Обейду. — Треть?

— Треть. Честный вес. Аванс без сына. Как у Обейда.

— Обейда сожгли за это правило, — сказал кто-то сзади.

— Обейда сожгли, — согласился я. — Правило не горит. Его нельзя облить маслом.

Они помолчали. Потом Салех встал и подошёл к Халфану. За ним поднялись остальные.

Марзук не встал. Он сидел на песке и смотрел на мою правую руку. На тряпку поперёк ладони. Борода у него с одной стороны была ещё короткой и рыжей от огня. Он поднял руки и показал сыну что-то короткое.

— Отец спрашивает, — сказал Наиф, — кто сжёг.

— Тот, кто сжёг, ушёл на острова.

Наиф перевёл. Марзук смотрел мне в лицо долго, как смотрят на воду, проверяя глубину. Потом опустил глаза на мою руку. Потом встал и пошёл к Халфану.

Больше он об этом не спрашивал. Ни в тот вечер, ни потом.

* * *

Через три дня в калитку дома у протоки постучали.

Не Бишр, не мальчишка. Слуга в белом, с подносом, накрытым платком. За ним — второй, с медным кофейником на ремне через плечо, как носят водоносы. Карим долго смотрел на них через щель и позвал меня.

Слуга поклонился. Снял с подноса платок.

Финики. Крупные, тёмные, почти чёрные, с медовым блеском на кожице. Сорт, который на рынке у пристани стоил дирхам за горсть. На подносе их было на два динара. Посредине, в маленькой медной чашке, лежали очищенные зёрна кардамона.

— Хозяин шлёт купцу Малику, — сказал слуга. — Из своего сада. Лучший сорт берега.

— Какой хозяин?

Слуга посмотрел на меня так, будто я спросил, какое на небе солнце.

— Ибн Ханзаль, — сказал он. — Хозяин зовёт купца Малика к себе. На кахву. Завтра, после вечерней молитвы.

Он поставил поднос на камень у калитки и снова поклонился.

— Хозяин сказал: пусть купец приходит без страха. В доме Ибн Ханзаля гостей не обижают.

Слуги ушли. Я стоял над подносом и смотрел на финики. Тёмные, блестящие, сладкие. На берегу говорят, что финики из сада Ибн Ханзаля самые сладкие на всём Восточном море.

Хафиз вышел из дальней комнаты, посмотрел на поднос и не взял ни одного.

— Он не знает, — сказал Хафиз.

— Он не знает, — согласился я. — Поэтому зовёт.

Глава 9. Шейх

К Ибн Ханзалю я пошёл один.

Хафиз не пошёл. Он сказал это ещё над подносом с финиками, коротко, как говорят о погоде:

— Ты — лицо. Я — кошелёк. Кошелёк к врагам не ходит.

— А если лицу там что-нибудь сделают?

— Тогда кошелёк будет знать, сколько стоит его лицо, — сказал Хафиз. — Это тоже полезно.

Бишра я оставил у ворот большого дома. Он сел на камень у стены, вытянул ноги и стал смотреть на пристань. Люди Ибн Ханзаля, человек пять, стояли у входа и смотрели на него. Бишр на них не смотрел. Это им не нравилось.

* * *

Дом Ибн Ханзаля был самым большим на берегу. Серый морской камень, два этажа, плоская крыша с резным парапетом. Двор, вымощенный плитами, а не утоптанный, как у всех. Колодец с медным воротом. Пальмы. В углу двора — навес, под которым сидели писцы. Три писца, каждый со своей книгой. Хашим среди них был старшим.

Меня провели в меджлис. Длинная комната, ковры в три слоя, подушки вдоль стен. Окна выходили на пристань, и с них были видны все лодки на катках, вся протока, вся крепость шейха. С этого места Ибн Ханзаль, наверное, видел каждую лодку, которая выходила на банки. И каждую, которая не возвращалась.

Он сидел у окна. Маленький, сухой, в белом. Перед ним стоял медный кофейник с длинным клювом и блюдо с финиками того же сорта, что мне прислали. Фахд стоял у него за спиной, скрестив руки. Нож на поясе. Взгляд мясника.

— Мир тебе, управляющий, — сказал Ибн Ханзаль. Голос тихий, почти ласковый. — Садись. Хозяин твой не пришёл.

— Хозяин не выходит из дома днём. Он немолод.

— Я тоже немолод. — Ибн Ханзаль улыбнулся мелкими ровными зубами. — Но я выхожу. Иначе люди забывают, как я выгляжу.

Он сам налил кахву. На донышко, как положено. Протянул чашку. Перстни с чёрными жемчужинами стукнули о глину. Я выпил. Кахва была с кардамоном и с чем-то ещё, горьковатым, похожим на шафран. Хорошая. Он налил снова.

— Финики понравились?

— Хозяину понравились, — сказал я. Хафиз не съел ни одного. — Он благодарит.

— Пусть ест на здоровье. — Ибн Ханзаль взял финик себе. Откусил маленький кусок, мелкими зубами, как откусывают дети. — Сорок лет я ращу этот сорт. Сорок лет. Знаешь, как растёт хорошая пальма?

— Медленно.

— Медленно, — согласился он. — Её надо опылять руками. Каждую весну человек лезет наверх и связывает цветы. Без этого фиников не будет. Пальма сама не умеет. — Он положил финик на блюдо. — Берег — как пальма, управляющий. Кто-то должен лезть наверх каждую весну. Сорок лет лезу я.

* * *

Мы поговорили о погоде. О ветре, который в этом году пришёл на неделю раньше. О цене риса. О кораблях из Хинда, которые ушли с первым ветром. Ибн Ханзаль говорил медленно и ни разу не повысил голоса. Фахд за его спиной не шевелился.

Потом Ибн Ханзаль сказал, не меняя тона:

— У меня пропал человек. Подъёмщик. Говорят, сбежал на острова.

— Говорят, — сказал я.

— Я тоже так говорю. — Он кивнул. — Хорошо, когда люди говорят одно и то же. На берегу тогда тихо.

Он снова налил мне кахвы.

— И старика жаль. Обейда. Сорок лет на банках. Смола горит, как масло.

— Ламповое масло горит лучше смолы, — сказал я.

Тишина в меджлисе стала другой. Фахд переступил с ноги на ногу. Ибн Ханзаль посмотрел на меня. Долго, спокойно, тем же ласковым взглядом. Потом улыбнулся.

— Ты знаешь толк в маслах, управляющий.

— Я знаю толк в ценах. Ламповое масло дорогое. Подъёмщику оно не по карману.

— Значит, кто-то дал ему денег. — Ибн Ханзаль развёл руками, и чёрные жемчужины блеснули в свете из окна. — На берегу много людей с деньгами. Есть даже такие, кто раздаёт их ныряльщикам. Чтобы те приходили к Хашиму с золотом и кидали его на книгу.

Он сказал это мягко. Без упрёка. Как сообщают, что ветер переменился.

— Хозяин сделает тебе предложение, — сказал он. — Через меня. Слушай.

Предложение было простое. Ибн Ханзаль покупает у купца Малика всё: три лодки, авансы, долги, которые мы выкупили и не сожгли, рис в кладовой. За всё — тысяча восемьсот. Ровно столько, сколько мы вложили. Сверху — двести. За беспокойство. Купец Малик возвращается в пески, богаче, чем пришёл.

— Или второе, — сказал Ибн Ханзаль. — Купец остаётся. Его лодки ходят на банки, как ходят. Весь улов он продаёт мне. По моей цене. Я честный покупатель, спроси на берегу.

— Я спрашивал, — сказал я.

— Тогда спроси ещё одно. — Ибн Ханзаль наклонился ко мне, совсем немного. — Ты жжёшь долги. Красиво, при имаме, люди плачут. А знаешь, что делает ныряльщик без долга в середине лета, на дальней банке, когда ему надоело? Он уходит. На чужую лодку, где обещают больше. Или домой, к жене. В разгар сезона, с лучшей банки. Долг держит его на верёвке. Ты обрезал верёвку. Кто тебе будет нырять в последний месяц лета, когда вода в полдень как суп?

Вода в последний месяц лета, как я узнал потом, бывала тридцать четыре градуса. В такой воде ныряльщик за день теряет столько, сколько не наест за неделю.

— Тот, кому треть важнее жены, — сказал я.

— Таких мало.

— Мне много не нужно. Мне нужны лучшие.

Ибн Ханзаль откинулся на подушку и посмотрел на меня почти с удовольствием. Так смотрит старый торговец на молодого, который повторяет его собственные ошибки сорокалетней давности.

— И что тебе сказали? — спросил он.

— Что ты покупаешь жемчуг у шейха.

Ибн Ханзаль засмеялся. Тихо, мелко, как смеются старики над хорошей шуткой внука.

— Шейх — мой друг, — сказал он. — Сорок лет. Он брал у меня, когда ему было нужно. Я давал. Друзья так делают.

— Хозяин подумает, — сказал я.

— Пусть думает. — Ибн Ханзаль поднялся, опираясь на руку Фахда. Колени у него хрустнули, как у Обейда. — Только недолго. Зима короткая. Летом думать некогда. Летом надо нырять.

У двери меджлиса он остановился и сказал мне в спину, тем же тихим голосом:

— Ты умный человек, управляющий. Умные люди на этом берегу живут долго. Если знают, кто их друзья.

* * *

Бишр поднялся с камня, когда я вышел за ворота. Люди Ибн Ханзаля у входа смотрели нам вслед.

— Живой, — сказал Бишр.

— Пока.

Он кивнул, как кивают на правильный ответ.

Я шёл по пристани и считал.

Ибн Ханзаль предложил вернуть нам вложенное и двести сверху. Это была не цена. Это была мера. Он показывал, сколько готов заплатить, чтобы нас не стало. Двести динаров за то, чтобы на берегу снова было тихо. Для человека с шестьюдесятью лодками это было дёшево. Он мог бы дать и тысячу.

Он не дал тысячу. Значит, он считал, что есть способ дешевле.

Способ дешевле назывался шейх.

Шейх был должен Ибн Ханзалю от двух тысяч до пяти. Шейх продавал Ибн Ханзалю свою пятую часть. Шейх зимой брал у Ибн Ханзаля вперёд. Шейх держал кади, который по четвергам судил споры о лодках и долгах. Одно слово кади — и ныряльщики, которые вернули долги нашим золотом, становились беглыми. Одно слово шейха — и пятая часть с наших лодок становилась третью. Ещё одно — и наши лодки не выпускали из протоки на день выхода.

Мне нужна была крыша. В Хаджаре крышей был джар рода: старый шейх Ауад взял меня под защиту, и тронуть меня значило оскорбить Сувейдов. Здесь родов не было. Здесь был берег, протока и квадратная крепость с одной башней у входа в неё.

Крыша здесь могла быть только одна. И её уже снимал Ибн Ханзаль. Сорок лет, за долги.

* * *

Меджлис шейха собирался по четвергам. Я пришёл в первый же.

Крепость стояла у самого входа в протоку, на мысу. Квадратная, из серого камня, с одной башней на углу, выходящем к морю. Стены толстые, окна узкие. У ворот — двое с копьями. У крепостной пристани лежали две лодки, каких я на берегу больше не видел. Длинные, узкие, низкие, с гнёздами для двадцати вёсел, по десять на борт. Боевые лодки шейха. На банках, говорили, они появлялись раз в сезон, когда шейх собирал свою пятую часть с дальних лодок. И когда приходили пираты, если шейху было выгодно, чтобы они ушли.

Пока ждал начала, я постоял у крепостной пристани. На корме одной из длинных лодок сидел гребец и чинил уключину. Пожилой, жилистый, со спиной, как у верблюда-водовоза. Я спросил, сколько людей берёт такая лодка.

— Двадцать на вёслах, — сказал он, не поднимая головы. — Двадцать с копьями. Сорок ртов.

— Быстрая?

— В штиль догонит любой парус. — Он подёргал уключину. — В ветер — нет. В ветер парус сам кого хочешь догонит. Поэтому мы выходим в штиль.

— А часто выходите?

Гребец поднял на меня глаза и подумал, стоит ли отвечать чужому.

— Когда шейх велит, — сказал он. — Шейх велит, когда ему платят.

Сорок ртов, два раза в день рис с рыбой. Пять медяков миска. Двадцать дирхамов в день на одну лодку, два динара, только чтобы люди при ней не разбежались. Шейх не выводил их в море просто так. Он выводил их, когда выход окупался.

Меджлис был большой комнатой с колоннами из пальмовых стволов. На коврах сидели человек сорок. Нахуды, рыбаки, купцы, двое старейшин с рыночного берега, вдова в чёрном. Шейх сидел у дальней стены на подушках, грузный, в белом, с огромной седой бородой. Рядом с ним — кади, тот самый старик, что сидел по четвергам. По другую руку — человек с книгой, писец шейха.

Слуга с кофейником ходил по кругу. Сначала шейху. Потом кади. Потом старейшинам. Потом остальным, по старшинству. До меня он дошёл двадцать третьим. Это была справедливая цена управляющего чужого купца на этом берегу. Я выпил и покачал чашкой: хватит.

Шейх разбирал дела быстро и громко. Рыбак жаловался, что сосед поставил сеть поперёк его места у мангров. Шейх выслушал обоих, засмеялся и велел им поставить одну сеть на двоих, а рыбу делить пополам. Оба ушли недовольные. Значит, решение было правильным.

Вдова просила, чтобы деверь отдал ей лодку покойного мужа. Шейх спросил кади. Кади сказал, что лодка — деверю, а вдове — восьмая часть её цены. Шейх велел деверю заплатить при всех. Деверь заплатил. Шейх добавил от себя два дирхама. Вдова ушла, благословляя его, и весь меджлис видел, как он щедр.

Я смотрел и считал. Шейх смеялся на людях всегда. Глаза у него не смеялись ни разу. Они считали. Каждый раз, когда кто-то говорил о деньгах, глаза шейха на миг уходили в сторону, вверх и влево, как у Бишра, когда тот складывает.

Человек, который считает про себя, когда смеётся вслух, — это покупатель. Ему надо продавать. Только не здесь.

* * *

Писец шейха нашёл меня у ворот, когда меджлис кончился.

— Шейх зовёт, — сказал он. — Наверх.

Комната наверху была маленькой. Ковёр, подушки, окно на протоку. Шейх сидел у окна, без кади и без писца. Перед ним стояло блюдо с финиками. Не из сада Ибн Ханзаля. Мелкие, сухие, дешёвые.

— Управляющий купца Малика, — сказал шейх весело. — Салим. Мне говорили, что ты хромаешь. Ты хромаешь.

— Я хромаю, — согласился я.

— Ты пил у Ибн Ханзаля кахву.

— Пил.

— Он предложил тебе тысячу восемьсот и двести сверху. — Шейх подбросил финик и поймал его. — Или продавать ему всё по его цене.

На этом берегу всё знали к утру. Шейх знал к вечеру.

— Твой хозяин согласится? — спросил шейх.

— Нет.

— Почему?

— Потому что хозяин не продаёт то, что только начал.

Шейх засмеялся. Громко, от живота. Потом перестал так же сразу, как начал.

— Тогда слушай меня, — сказал он. — Ваши лодки платят мне пятую часть, как все. Это хорошо. Но вы новые. Вы чужие. Из-за вас на берегу шум. Старика сожгли, подъёмщик сбежал, Ибн Ханзаль каждую неделю присылает мне рыбу и рассказывает, как вы портите людей. Шум стоит денег. За шум с чужих берут больше. Четверть.

Он сказал это легко, весело, как говорят цену на рынке, когда знают, что будут торговаться.

Я не стал торговаться.

— Пятая часть, — сказал я. — Как со всех. Жемчугом, при свидетелях, у весов на пристани. Пусть Ибн Ханзаль видит, что мы платим, как все.

— А я? Что вижу я?

— А ты видишь больше, чем он.

Шейх перестал жевать.

— Пятую часть ты продаёшь Ибн Ханзалю, — сказал я. — По его цене. Потому что больше никто на берегу не купит столько разом. Он платит тебе и говорит, что переплатил. А потом зимой даёт тебе вперёд под следующую. И пишет.

Шейх молчал. Глаза ушли вверх и влево.

— Дом Малика продаёт жемчуг в Хинде, — продолжал я. — Не здесь, на пристани, а там, где он стоит втрое. Лоты под нашей печатью. Купцы из Хинда берут их не глядя. С каждого динара, который дом получит в Хинде, десятая часть — твоя.

— Десятая, — повторил шейх.

— Десятая. Не жемчугом, а золотом. И не здесь.

— А где?

— В Сурате. У менялы, который держит дом Шета Рамдаса. Твоё золото лежит там под словом. Слово знает дом. Когда тебе нужно, твой человек приходит к меняле здесь, на пристани, называет слово и получает золото. Сколько нужно. Когда нужно.

— А Ибн Ханзаль?

— Ибн Ханзаль считает твою пятую часть у весов на пристани. Он знает её до дирхама. Он знает, сколько ты ему должен. — Я пожал плечами. — Золото в Сурате он не видит. Его не взвешивают на пристани. Его нельзя вписать в книгу Хашима против твоего долга.

Шейх долго смотрел в окно. На протоку, на пристань, на большой дом из серого камня за водой.

— Сколько это будет? — спросил он. — За сезон.

— Если сезон будет хороший — восемьсот. Может быть, больше.

Он подумал. Глаза уходили вверх и возвращались, уходили и возвращались.

Восемьсот динаров — это то, что Ибн Ханзаль, наверное, давал ему зимой вперёд. Только эти восемьсот не надо было отдавать летом.

— Деньги, которых не видит тот, кому ты должен, — сказал я тихо, — это единственные деньги, которые по-настоящему твои.

Шейх повернулся от окна.

— Что ты хочешь за это?

— Тишины, — сказал я. — Наши ныряльщики вернули свои долги при твоём кади. Пусть они остаются свободными, а не беглыми. Наши лодки выходят в день выхода, как все. А когда на банках будет шум, пусть твои длинные лодки иногда проходят мимо наших.

— Только иногда?

— Чаще, чем мимо чужих.

Шейх засмеялся. Тихо, в бороду, как смеются над хорошим ходом в шатрандж.

— Тихо, — сказал он. — Чтобы ни одна ворона на пристани не каркнула. Ни писец. Ни кади. Никто.

— Никто, — согласился я.

Он протянул руку и взял с блюда финик. Мелкий, сухой, дешёвый. Съел и выплюнул косточку в ладонь.

— Финики у меня хуже, чем у Ибн Ханзаля, — сказал он. — Мои пальмы опыляет тот, кому я плачу. Его — тот, кто ему должен. Должник лезет выше.

* * *

Он проводил меня до лестницы. Это была честь. Шейх на этом берегу никого не провожал до лестницы, кроме Ибн Ханзаля. Внизу ждал писец, у ворот ждал Бишр.

На верхней ступеньке шейх положил мне руку на плечо. Тяжёлую, мягкую, пахнущую розовым маслом.

— Странный у вас дом, управляющий, — сказал он весело. — Хозяин и управляющий приносят мне одно и то же. Одними словами. Только хозяин принёс на неделю раньше.