Виктор-Мартен-Мансур. Часть III. Даана

— В Азмар, — сказал Хумейд. — В руки тому, кто платит за вести с берега. Он знает, что с ней делать.

— Ответ будет?

— Ответ не нужен.

Начальник каравана спрятал мешочек за пазуху. Хумейд вернулся под свой навес и разложил сита. Солнце ещё не встало. Красная ткань в утренней тени была почти чёрной.

Глава 4. Первая кровь

Люди эмира пришли в Джульфар с караваном из песков, через двадцать шесть дней после того, как я сел к доске.

Я узнал об этом от Хафиза. Хафиз — от Джумы.

— Четверо, — сказал он вечером, не поднимая глаз от полосок. — Трое с оружием. Четвёртый — писец. Анис.

— Анис сидел в яме.

— Его выпустили. Он лучше всех знает, как я считаю. Поэтому он и пришёл. — Хафиз отложил перо. — Остановились на постоялом дворе у пристани. Вчера вечером пили кахву у Джумы. Джума продал им богатого новичка в доме у протоки. За три динара.

— А тебе?

— А мне их. За пять. — Хафиз чуть пожал плечами. — Джума честный человек. Он продаёт всё всем. Только цена у каждого своя.

Я сел напротив. Доски сегодня не было. Были полоски, лампа и две чашки, пустые.

— Что они знают?

— Что казначей ушёл к морю. Что в Джульфаре новый купец из песков, который платит золотом и не торгуется. Что купца никто не видит днём. — Он помолчал. — Этого хватит. Анису больше и не нужно. Он увидит меня один раз и скажет: он.

— А обо мне?

— О тебе — ничего. Ты для них мёртвый. Мёртвых не ищут.

Он посмотрел на меня через лампу. Спокойно, как смотрят на счёт, который пора закрыть.

— Это твоя работа, — сказал Хафиз.

— Почему моя?

— Потому что я считаю. А ты бьёшь первым. — Он взял чистую полоску. — Если не справишься, я уйду через пристань. Лодка у меня готова с весны. Ты останешься с печатью и с сотней под полом. Это будет честно.

Это было честно. Это было даже щедро: он показывал мне свой запасной выход. Человек, который показывает запасной выход, уверен, что у него есть ещё один.

* * *

На следующий день я пообедал в харчевне у пристани дважды. Сначала в полдень, потом под вечер. Постоялый двор был через дорогу.

Троих я узнал сразу. Не по лицам, по тому, как они сидели. Спиной к стене, все трое, хотя у стены было жарче всего. Пояса не снимали. Кривые ножны лежали у каждого на коленях, и рука лежала на ножнах, как кладут руку на голову собаки. Люди из песков. Высокие, сухие, тёмные, в шерстяных рубахах, в которых здесь, во влажной жаре, можно было только умереть.

Им было плохо. Это было видно. Пот тёк по лицам и не высыхал. Рыбу они не ели, ковыряли пальцами рис и отодвигали куски, как отодвигают что-то подозрительное. Воду пили, как пьют в песках, — маленькими глотками, считая. Посреди города, где вода стоит у каждого порога в двух шагах.

Один долго смотрел на протоку. Смотрел так, как Бишр в первый день смотрел на море. Как на большого зверя, который ещё не решил, что с тобой делать.

Писца с ними не было. Писец, сказал хозяин харчевни, сидит у менялы. Целыми днями сидит и пьёт кахву.

Я доел свою рыбу и ушёл, не оглядываясь.

* * *

Бишра я нашёл в харчевне у пристани. Он доедал четвёртую миску риса с рыбой, и хозяин харчевни уже нёс ему рыбью голову, бесплатно, как в первый день.

Сезон кончился. Хозяевам лодок больше не нужны были люди, которые стерегут жемчуг на банках. Бишр сидел без работы двадцать дней и тратил своё, это было видно по миске: рыба в ней была мелкая.

Летом, как я узнал потом, Ибн Ханзаль платил ему полдинара в месяц и кормил рыбой. За три месяца на банке Бишр поймал двух воров и одного выбросил за борт. Вора, которого выбросили за борт, вытащили подъёмщики. Ибн Ханзаль за это ничего не добавил. Бишр запомнил.

Я сел напротив. Он не поднял головы.

— Работа есть, — сказал я.

— Какая?

— Та же. Стеречь. Иногда — больше, чем стеречь.

Бишр доел, вытер пальцы о край миски и посмотрел на меня. Шрам от скулы до челюсти в жаре харчевни был тёмным, почти лиловым.

— Сколько?

— Динар в месяц. И сто — в день, когда я живым уйду с этого берега.

Бишр помолчал. Он считал. Я видел, как он считает: губы не шевелились, но глаза уходили куда-то влево и вверх, как у человека, который смотрит на столбик цифр.

— Сто, — сказал он.

— Сто.

— Вперёд не беру.

— Знаю.

Он кивнул. Один раз. Так он кивнул мне в конце лета с кормы последней лодки. Хозяин харчевни поставил перед ним рыбью голову. Бишр съел и её.

— Кто? — спросил он, когда кончил.

— Люди эмира. Трое. Пришли за купцом.

— За тобой?

— За купцом. Я для них мёртвый.

Бишр подумал.

— Хорошо, — сказал он. Не уточнил, что именно хорошо. Может быть, то, что я мёртвый. Может быть, то, что их трое.

* * *

Ночь я разобрал на части, как разбирают сделку перед подписанием.

Людям эмира нужен был купец. Купец сидел за стеной на два локтя выше соседских, за тяжёлой дверью из привозного дерева, с привратником в нише. Через дверь не войти. Через стену — только с лестницами и шумом, на виду у соседей. Оставалась вода. Дом стоял у протоки, и со стороны протоки в стене сада была калитка к маленькой пристани. На пристани — лодка Хафиза, его запасной выход.

Ночью через протоку не ходит никто. Лодочники работают от рассвета до темноты. Значит, людям эмира нужна была лодка. И тот, кто её поведёт. Сами они вести не умели: Хаджар стоит посреди песка, там глубже колодца воды нет. В Хаджаре не плавает никто.

Это было главное. Остальное было логистикой.

Утром я пошёл к Джуме.

Меняла сидел в своей каменной лавке с настоящей дверью и записывал что-то в узкую книгу. Он поднял на меня спокойные глаза.

— Хасан, — сказал он. — Деньги взять?

— Деньги оставить. — Я положил на его стол два динара. — И кое-что продать.

— Что?

— Новость. Для тех, кто пил у тебя кахву позавчера.

Джума посмотрел на монеты. Не взял. Ждал.

— Привратник купца Малика берёт деньги, — сказал я. — Десять динаров, и ночью он откроет калитку со стороны протоки. Знак — лампа на пристани. Если лампа горит, калитка открыта. Лодку даст человек у мангров на этом берегу, под старой пальмой. Он возит ночью, без вопросов. Два дирхама с головы.

Джума подумал. Потом сгрёб два динара в ящик.

— Сколько им за это взять?

— Сколько дадут.

— Дадут три, — сказал Джума спокойно. — Люди эмира платят плохо. Но платят.

Я встал.

— Хасан, — сказал Джума мне в спину. — А правда, что привратник берёт?

— Все берут, — сказал я. — Ты же знаешь.

Он засмеялся. Беззвучно, одними плечами. Мы поняли друг друга. Его утечка теперь работала на меня. Течь в лодке плоха, пока ты не знаешь, куда она течёт. Когда знаешь, это уже не течь. Это водопровод.

* * *

Лодку я купил у мастера за четыре дирхама.

Старая, плоскодонная, метров пять. Мастер давно собирался разобрать её на доски. Днище у кормы было мягким, как размокший хлеб. Я нажал пальцем, и палец ушёл в дерево. Внизу, у самой кормы, была дыра под пробку: через неё сливают воду, когда лодка стоит на катках. Пробка — деревянная, обмотанная тряпкой.

Мы с Бишром обмотали её заново. Плотно, но так, чтобы она выходила от одного рывка. К пробке я привязал тонкую бечёвку и протянул её под доской настила к корме, где стоит человек с шестом.

Потом я повёл Бишра к воде.

Посреди протоки, напротив поворота к манграм, рыбаки ставили загородку. Ряд пальмовых жердей, вбитых в ил, с поперечной жердью у самого верха. Ловушка для рыбы: в прилив рыба заходит за жерди, в отлив остаётся. В полную воду верхняя жердь уходила под воду на ладонь. Сверху её не было видно. Глубина у загородки была метра полтора. В трёх шагах от неё, на стремнине, — четыре.

— Плавать умеешь? — спросил я.

— Нет.

— Тебе и не надо. Тебе надо стоять.

Я показал ему жердь. Он сам зашёл по ней в воду днём, в отлив, медленно, перебирая руками. Встал. Вода дошла ему до середины груди. Мне на том же месте она была бы до подбородка. Тем, кто в лодке, она будет над головой, как только они шагнут в сторону.

Бишр постоял, посмотрел на стремнину.

— Течёт, — сказал он.

— Через час после полной воды начинается отлив. Течёт к морю. Быстро, как идёт человек.

Он кивнул. Вышел. Отжал рубаху и больше ни о чём не спросил.

* * *

Хафиз смотрел, как я готовлю лампу.

Он сидел на ступеньке у кладовой, в тёмном, как всегда. Свет из дальней комнаты падал на его руки. Пальцы не двигались.

— Ты пойдёшь сам? — спросил он.

— Лампу держит тот, кто знает, когда её погасить.

— Тебя увидят.

— Меня увидят трое. Утром их не будет.

Хафиз кивнул. Медленно, как кивают на ход, который сам бы не сделал, но против которого нечего возразить.

— А Анис?

— Анис пойдёт с ними. Он должен тебя узнать. Он для этого и пришёл.

Хафиз ничего не сказал. Только посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Тогда я этого взгляда не понял.

Полная вода пришла в полночь. Я вышел на пристань, поставил лампу на край настила и сел рядом, на мокрые доски. Калитка за спиной была закрыта на засов изнутри. Карим стоял за ней с дубинкой. Хафиз не вышел.

Протока лежала чёрная и гладкая, как масло. Над манграми стояла луна, ущербная, в мокром воздухе мутная. На том берегу горели два огня у пристани и один у постоялого двора. Потом и он погас.

Было градусов двадцать девять. После полуночи на берегу холоднее не становится, становится только темнее. Комары нашли меня через минуту и больше не отпускали. Я не бил их. Хлопок над водой слышно далеко. Лампа горела ровно, масла в ней было часа на четыре. В саду за стеной что-то стрекотало, потом замолчало, потом начало снова.

Я считал. Не время — шансы. Трое из песков, которые не плавают. Гнилое днище. Пробка на бечёвке. Течение отлива. Бишр, который не плавает тоже, но стоит на жерди. Если лодка пойдёт не там, Бишр её просто довезёт до пристани, и тогда работать придётся Кариму с дубинкой, а мне — бежать к калитке на хромой ноге. Это был плохой вариант. Других я не придумал.

Через час я услышал шест.

* * *

Лодка шла от мангров рыночного берега наискосок вверх по течению. Шест входил в воду и выходил с тихим чмоканьем. На корме стоял большой человек, закутанный в лодочничий плащ с головой. На дне сидели трое. Я видел их силуэты против лунной воды. Три головы в платках. Один держал на коленях что-то длинное. Меч или копьё.

Трое.

Я ждал четыре головы. Голов было три.

Лодка дошла до середины. До загородки. Человек на корме вынул шест из воды, наклонился, будто поправить что-то у ног. Потом выпрямился и шагнул за борт. Спокойно, как сходят на пристань.

Он не упал. Он встал. Над водой осталась его голова и плечи. Он стоял посреди протоки, как столб, держась рукой за невидимую жердь.

Лодка дёрнулась. Сидевшие в ней не поняли сразу. Потом один вскочил. Плоскодонка качнулась, зачерпнула бортом, и вода хлынула через корму, где доска была мягкой, как хлеб. Кто-то крикнул. Коротко, глухо. Второй тоже вскочил, лодка легла на бок, и все трое оказались в воде.

На стремнине. В четырёх метрах. В шерстяных рубахах, с поясами, с железом. Течение отлива уже шло к морю, со скоростью человека, который идёт не торопясь.

Один ухватился за край перевёрнутой лодки, но лодка была гнилая и тонула сама. Второй бил руками по воде так, как бьют люди, которые никогда не были в воде глубже колодезного корыта. Третий нашёл Бишра. Вцепился ему в ногу. Бишр стоял неподвижно. Потом поднял ногу и опустил. Один раз. Человек отпустил.

Я сидел на мокрых досках и смотрел.

Минуты через три стало тихо. Над протокой осталась одна голова и плечи. Перевёрнутую лодку медленно уносило к выходу в море. Луна стояла там же, где стояла.

Я задул лампу.

Потом взял её за ручку и пошёл по пристани к калитке. Доски были мокрыми и скользкими, нога после долгого сидения не гнулась. Я хромал сильнее обычного.

Бишр вышел на старый берег у мангров через полчаса, мокрый до плеч, и подошёл к калитке.

— Трое, — сказал он.

— Трое, — сказал я.

— А четвёртый?

— Не сел.

Бишр подумал над этим. Потом сел в нишу у калитки и стал выжимать рубаху.

* * *

Утром их нашли в манграх.

Двоих — ниже по протоке, в корнях, лицами вниз. Третьего — у загородки рыбаков, он запутался в жердях. Рыбаки, которые пришли в отлив за рыбой, вытащили его первым. Рыбы в ловушке в ту ночь было мало.

Весь берег сошёлся смотреть. Мужчины, женщины с корзинами, мальчишки. Я пришёл тоже. Нужно было сосчитать. Не досчитанный счёт хуже проигранного.

Трое. Лица распухли от воды, у одного на шее след от верёвки, которой он подвязывал меч. Мечи нашли на дне в отлив, у загородки. Чужие. Не здешней работы. Пустынные кривые ножны.

— Из песков, — сказал старик рядом со мной. — Ночью полезли через протоку. На чужой лодке. Лодка гнилая, дно вывалилось.

— Плавать никто не умел, — сказал другой.

— В песках плавать негде.

— А зачем ночью?

Старик пожал плечами.

— Чужие, — сказал он, как говорят о погоде. — Кто знает, что у чужих в голове.

Лодку мастера нашли у выхода в море, на мели, днищем вверх. Мастер посмотрел на неё издали и сказал, что давно хотел разобрать её на доски. Ему не повезло. Её разобрало море.

Пришёл человек шейха, тот, что летом сидел с весами на пристани. Посмотрел на мёртвых, на мечи, на перевёрнутую лодку вдали. Спросил, чьи. Никто не знал. Хозяин постоялого двора сказал, что жили у него четверо, пришли с караваном из песков, платили медью. Человек шейха кивнул и записал что-то на дощечке. Мечи велел отнести в крепость. Хорошее железо на этом берегу дороже мёртвых чужаков.

Тела унесли к мечети у причала. Похоронили до полудня. Чужих хоронят быстро.

Три строки в счёте. Первые на этом берегу.

* * *

Днём я пошёл к Джуме за двумя динарами. Деньги мне были не нужны. Мне нужен был Джума.

Он отсчитал монеты и не сразу отдал. Держал на ладони и смотрел на меня спокойно, как всегда. Как в конце лета, когда сказал, что про меня спрашивал человек от хозяина.

— Четвёртый ушёл утром, — сказал Джума. — На лодке вдоль берега, на юг. До первого каравана в пески.

— Писец?

— Писец. Худой, пальцы в чернилах. Кашляет. — Джума помолчал. — Вечером, до полуночи, он сидел у меня. Пил кахву. Не пошёл с ними. Сказал, что писцы по ночам не ходят по воде. Сказал, что посмотрит с пристани.

— С пристани далеко.

— С пристани всё видно, если на той стороне горит лампа, — сказал Джума. — Утром, перед лодкой, он зашёл снова. Спросил одну вещь.

— Какую?

Джума положил монеты мне в ладонь.

— На какую ногу хромает управляющий купца Малика.

Я стоял и держал два динара. Тяжёлые, азмарской чеканки. Где-то я уже слышал этот вопрос. На постоялом дворе у восточных ворот Хаджара, на второе утро, от хозяина двора. Худой вежливый человек с пальцами в чернилах спрашивал, на какую ногу хромает нищий. Тогда спрашивал учитель. Теперь — ученик.

— Что ты сказал?

— Правду. На левую. — Джума пожал плечами. — Правду продавать дешевле. Её не надо помнить.

Я положил ему на стол дирхам. За правду. Он взял.

Я вышел из лавки на солнце. Пристань, мечеть, протока, на том берегу — серая стена дома Малика и маленькая пристань под ней. Отсюда она была видна целиком. Ночью, с одной лампой на краю, — тем более. И хромой человек, который идёт с этой лампой по мокрым доскам к калитке.

Хафиз на пристань не вышел. Хафиз посмотрел на меня вчера чуть дольше, чем нужно.

Анис не искал меня. Анис искал казначея. Он нашёл больше, чем искал, и ушёл с этим в пески раньше, чем я досчитал до четырёх.

Мансур, убитый разбойниками на западной дороге, вчера ночью держал лампу на пристани купца Малика в Джульфаре.

И его видели живым.

Глава 5. Долг Марзука

Глухой ныряльщик снова сидел на пристани и чинил сеть.

Летом я принял его за старика. Красные глаза, будто неделю без сна. Ногти сошли на всех десяти пальцах, и пальцы были розовыми и голыми, как у новорождённого. Мальчишка дёргал его за рукав и кричал ему в лицо.

Теперь я подошёл ближе и посмотрел внимательнее. Ему было около сорока. Не больше. Плечи широкие, спина прямая, руки сильные. Старым его делали глаза, уши и пальцы. Море старит быстрее, чем солнце в песках.

— Марзук, — сказал лодочный мастер, когда я вернулся к его навесу. — Лучший ныряльщик у Обейда. Может, лучший на всём берегу.

— Глухой.

— Двенадцать лет. Ушёл однажды на восемнадцать метров, на дне его прихватило, подъёмщик тянул долго. Поднялся с кровью из ушей. С тех пор не слышит. — Мастер пожал плечами. — Зато вниз ходит глубже всех. Глухому вода в уши не давит. Нечем ей давить.

— Сколько он внизу?

— Полторы минуты. Иногда больше. Подъёмщики его боятся: дёрнет — не дёрнет. Он знаками с ними. Сын переводит.

— А сын?

— Наиф. Восемь лет. Летом будет девять. — Мастер помолчал. — Сын у него записан.

— Как записан?

— У Ибн Ханзаля. Марзук раньше нырял у Ханзаля. Когда оглох, Ханзаль его отдал. Обейд взял и заплатил за него долг. Только не весь. Остаток Ханзаль простил. А в книгу вместо остатка записал мальчика. Когда тому исполнится десять, пойдёт подъёмщиком на Ханзалеву лодку. Три сезона.

— Это можно выкупить?

— Деньгами — нет. — Мастер посмотрел на меня, как на человека, который спрашивает, можно ли выкупить погоду. — Ханзаль за мальчиков денег не берёт. Он берёт мальчиков.

* * *

Обейд сидел у своей лодки на катках. Короткий выход кончился неделю назад. Лодку вытащили на берег, мальчишки соскребали с днища ракушку. Старик держал на коленях узкую книгу в кожаном переплёте, затёртую до блеска.

Он увидел меня и не встал.

— Сорок один, — сказал он вместо приветствия. — Ханзалев человек приходил три раза. Спрашивал, что ты мне ещё обещал.

— А ты что?

— Сказал, что ты обещал заплатить, и заплатил. Больше ничего. — Он погладил переплёт. — Ему не понравилось. Он не любит, когда платят.

Я сел рядом на бревно.

— Я хочу купить долг Марзука.

Обейд повернул ко мне голову. Медленно, как поворачивают тяжёлую лодку.

— Человека?

— Долг. — Я покачал головой. — Людьми я не торгую. Долгами — да. И я их жгу.

Он смотрел на меня долго. Потом засмеялся. Беззвучно, в седую бороду, так, что затряслась книга на коленях.

— Ты разоришься, — сказал он.

— Может быть. Сколько?

— Сорок шесть.

Он открыл книгу и нашёл страницу. Узкий лист, исписанный в столбик. Даты по сезонам, рис, финики, ткань, аванс. Жемчуг против этого. В конце — сорок шесть. И под числом — отпечаток большого пальца в чернилах. Марзук не умел писать. Его подписью был его палец.

— Сколько записано, столько и возьму, — сказал Обейд. — Я не Ханзаль, чтобы брать больше. И не дурак, чтобы брать меньше.

— Сорок шесть, — согласился я. — При свидетелях.

* * *

Свидетелей мы взяли у мечети после полуденной молитвы. Двух старых нахуд, что сидели у стены в тени, и имама мечети у причала. Имам был маленький, сухой, с белой бородой и тихим голосом. Он спросил, что мы делаем. Я сказал: выкупаем долг ныряльщика и прощаем его. Имам подумал и сказал, что это угодное дело. Потом спросил, зачем при свидетелях. Обейд ответил за меня: чтобы потом никто не сказал, что долг не прощён.

Народ собрался сам. На этом берегу люди собираются на огонь, на драку и на деньги. Сегодня было всё сразу, кроме драки.

Я отсчитал сорок шесть динаров на ладонь Обейда. Вслух, по одному. Он пересчитал вслух. Потом вырвал из книги лист с отпечатком пальца. Аккуратно, по сгибу.

Хозяин харчевни принёс уголь в глиняной плошке. Я поднёс лист к углю. Бумага загнулась, потемнела по краю и вспыхнула. Сорок шесть динаров долга горели секунд десять. Потом от них остался чёрный завиток, который ветер унёс к воде.

Марзук стоял рядом и смотрел. Он не слышал, что говорили, и не понимал, что горит. Наиф дёргал его за рукав и показывал руками: сначала на огонь, потом на отца, потом разводил ладони, будто выпускал птицу. Марзук смотрел на сына. Потом на меня. Потом на чёрный завиток над водой.

Потом поднял руки и показал что-то быстрое, короткое. Пальцами по ладони.

— Он спрашивает, — сказал Наиф. Голос у него был высокий и звонкий, как у всех мальчишек, которые выросли рядом с глухим. — Теперь он чей?

Все вокруг замолчали. Нахуды у стены. Имам. Хозяин харчевни с плошкой. Ныряльщики, которые пришли посмотреть на огонь. Человек сорок. Я посчитал их, пока горел лист.

— Свой, — сказал я. — Переведи.

Наиф перевёл. Двумя руками, медленно.

Марзук постоял. Потом кивнул мне. Один раз, коротко, как кивают нахуде перед нырком. И вернулся к своей сети на пристани.

* * *

Вечером я пошёл к его хижине. Она стояла на моём берегу, через шесть хижин от вдовы, у самой воды. Две комнаты из пальмовых листьев, очаг, кувшин, сеть на колышках. На стене, на гвозде, висел камень с петлёй.

Марзук сидел у очага и чистил рыбу. Наиф сидел рядом и смотрел, как я вхожу. Жены я не увидел. Мастер говорил потом, что она умерла три зимы назад от лихорадки, какая приходит на берег с северным ветром.

Я сел на порог. Марзук отложил рыбу и вытер руки о рубаху.

— Скажи ему, — сказал я Наифу, — что летом я хочу, чтобы он нырял на лодке Обейда. За треть улова. Медью, при свидетелях.

Наиф перевёл. Руки у мальчишки двигались быстро, как у менялы, который считает монеты. Марзук смотрел на пальцы сына, потом на меня. Потом ответил. Долго, медленно, несколько раз показывая на мальчика.

— Он говорит, что будет нырять, — сказал Наиф. — Он говорит, что ему всё равно, на кого нырять. Ему нужно, чтобы я не пошёл на Ханзалеву лодку.

— Почему?

Наиф помолчал. Потом сказал сам, без перевода, своим голосом:

— Ханзаль отдаст меня Джаббару. Всех мальчиков, которые записаны, он отдаёт Джаббару. Джаббар учит быстро.

Я вспомнил Ваиля с отцовским камнем в руке. Двенадцать лет, длинные ноги.

— Сколько тебе до десяти?

— Год и половина. — Наиф показал на пальцах, хотя я не просил. — Потом — три лета.

Марзук что-то показал сыну, коротко и резко. Наиф замолчал и опустил глаза. Видимо, отец велел не говорить лишнего чужому.

Я встал. В хижине пахло рыбой, дымом и солью. На гвозде висел камень. Через полтора года он будет висеть на ноге у подъёмщика Джаббара, а Марзук будет нырять где угодно, лишь бы зарабатывать на то, чего не купишь деньгами.

Ханзаль за мальчиков денег не берёт. Он берёт мальчиков.

Это я тогда записал себе как задачу. Решения у меня не было.

* * *

Это была не благотворительность. Благотворительность делают тихо. Это была реклама. Сорок шесть динаров за то, чтобы сорок ныряльщиков у мечети увидели огонь. Каждый из них был кому-то должен. Каждый сегодня вечером расскажет об этом жене. Жена расскажет соседке. К утру о долге, который сгорел за десять секунд, будет знать весь берег.

В Москве такой охват стоил бы втрое дороже. И работал бы хуже. Там люди не видели, как горят их долги. Здесь видели. Один раз.

* * *

Вечером у доски Хафиз выслушал всё и сказал одно слово:

— Глухой.

— Лучший ныряльщик берега.

— За сорок шесть. — Хафиз записал на полоске. — Это два хороших лота. Сорок шесть динаров, чтобы глухой нырял на нас, а не на Обейда.

— Он будет нырять на себя, — сказал я. — В этом всё дело.