США и Иран: незаконченная война

Глава четвёртая. Полностью уничтожено

Слово «уничтожено» кажется простым, пока не задашь вопрос: что именно? Здание? Центрифуги? Возможность обогащать уран на конкретном объекте? Весь запас материала? Знания инженеров? Государственная программа? Намерение когда-либо вернуться к ней?

В июне 2025 года эти значения слились в одно. Президент сказал, что ядерные объекты Ирана полностью уничтожены. Военные говорили о тяжёлом ущербе. Инспекторы описывали отдельные здания, электроснабжение, воронки и подземные помещения, в которые не могли попасть. Разведка оценивала возможный срок восстановления. Каждая сторона говорила об одном и том же ударе, но отвечала на разные вопросы.

Именно поэтому спор о слове «уничтожено» нельзя свести к вопросу о том, кто был прав в первый день. Первый день был слишком ранним для окончательного ответа. Но он оказался подходящим для окончательного заявления.

Сначала была поверхность

После израильских ударов, начавшихся 13 июня, Международное агентство по атомной энергии сообщало о повреждениях в Натанзе и Исфахане, о разрушении наземной части Пилотного завода по обогащению в Натанзе и о перебоях электроснабжения. В первые дни МАГАТЭ не видело подтверждения повреждений на Фордо. При этом Рафаэль Гросси предупреждал: если лишить каскады центрифуг внешнего питания, тонко настроенное оборудование могло быть серьёзно повреждено. Это была оценка риска, не результат осмотра внутренних помещений.

Затем картина менялась. 17 июня агентство, проанализировав спутниковые снимки высокого разрешения, сообщило о признаках прямых попаданий по подземным залам обогащения в Натанзе. Это не разоблачение чьей-то лжи, а пример того, как работает проверка при ограниченном доступе: сначала доступны снимки и сообщения регулятора, затем появляются новые изображения, и прежняя оценка уточняется.

После американских ударов 22 июня агентство подтвердило попадания по Фордо, Натанзу и Исфахану. В Исфахане были повреждены здания и входы в подземные туннели. В Фордо воронки на горном склоне указывали на применение проникающих боеприпасов. Но степень повреждений внутри горы нельзя было определить по одним поверхностным признакам. Гросси говорил, что значительный ущерб ожидаем, однако подчёркивал, что никто, включая МАГАТЭ, ещё не провёл полной оценки подземных помещений.

В публичной речи эта оговорка быстро потерялась. Воронка стала доказательством обвала. Разрушенный вход стал доказательством уничтожения всего, что находилось за ним. Но закрытый вход может означать, что объект недоступен, а не что он исчез. Спутниковый снимок способен показать кратер, деформацию крыши или движение техники. Он не даёт инспектору возможности посчитать центрифуги, взять пробы и проверить, где находится ядерный материал.

Это ограничение не делает спутниковую разведку бесполезной. Она незаменима там, куда нельзя попасть. Но ей нельзя приписывать то, чего она не видит. Даже самый подробный снимок остаётся изображением поверхности.

Слово президента и язык военных

В обращении после операции Трамп назвал удар «военным успехом» и заявил, что ключевые объекты обогащения «полностью и окончательно уничтожены». Министр обороны Пит Хегсет также говорил об уничтожении ядерных амбиций Ирана. Начальник Объединённого комитета начальников штабов генерал Дэн Кейн формулировал оценку осторожнее: все три объекта получили крайне серьёзный ущерб и разрушения, но окончательная оценка боевого ущерба потребует времени.

Разница между этими формулировками не стилистическая. «Тяжёлый ущерб» описывает физический результат. «Отброшено на годы» описывает расчёт времени восстановления. «Уничтожена программа» звучит как вывод о всей способности страны вернуться к ядерной деятельности. «Уничтожены ядерные амбиции» уже говорит о намерениях, которые невозможно измерить фотографией воронки.

Военное командование часто сообщает о выполнении поставленных задач до того, как разведка завершит оценку ущерба. Это не обязательно означает сознательный обман. Но президентское заявление не становится точнее оттого, что прозвучало в торжественной речи. Если оно касается не только разрушенного сооружения, но и будущего поведения государства, доказательная планка должна быть выше.

В первые дни после удара эта планка не была достигнута. Американские официальные лица сами говорили, что окончательная оценка ещё впереди. Но политическая формула уже успела стать лозунгом. Любая новая оговорка выглядела как отступление, а любой вопрос о последствиях объявлялся попыткой умалить заслугу экипажей.

Здесь начинается опасная подмена. Можно одновременно признать мужество пилотов, точность планирования и тяжёлый ущерб объектам, а затем спросить, уничтожена ли программа в стратегическом смысле. Это не оскорбление военных. Это нормальное различие между выполнением операции и достижением политической цели.

Утечка, которая не была окончательным отчётом

24 июня Reuters, CNN и другие издания сообщили о предварительной оценке Разведывательного управления Министерства обороны США. По сведениям источников, ознакомленных с документом, удар мог отодвинуть программу на несколько месяцев; ряд элементов подземных сооружений не обрушился, а запасы урана не были уничтожены. В публикациях подчёркивалось, что оценка была ранней, а сведения о ней поступили от анонимных источников.

Администрация отвергла выводы. Белый дом назвал их неверными, а представители разведывательного сообщества заявляли о появлении дополнительной информации, указывавшей на более серьёзный ущерб. Пентагон 2 июля сообщил, что по его оценкам программа деградировала на один-два года, вероятно ближе к двум. Представитель ведомства не представил публичного набора данных, который позволил бы независимым наблюдателям проверить эту цифру.

В этом месте легко выбрать удобную половину истории. Одни представляют утечку как окончательное доказательство провала удара. Другие говорят, что первоначальная оценка была низкой по уровню уверенности и потому не имеет значения. Оба подхода упрощают картину.

Ранняя оценка не была последним словом. Она опиралась на ограниченный набор сведений вскоре после атаки, а затем могла уточняться. Позднейшая оценка Пентагона также не стала автоматически прозрачной только потому, что была объявлена официально. Если общественности не предъявляют методику и данные, она должна понимать: перед ней позиция ведомства, а не открытая научная экспертиза.

17 июля Reuters пересказало новую оценку, опубликованную NBC News со ссылкой на действующих и бывших американских чиновников. Согласно этому сообщению, один из трёх объектов, Фордо, был в основном уничтожен, тогда как в Натанзе и Исфахане ущерб мог быть меньше, и обогащение на отдельных площадках теоретически могло возобновиться в течение нескольких месяцев. Это была уже другая картина, чем июньская предварительная оценка, но и она не являлась полным публичным отчётом с независимой проверкой каждого помещения.

В результате к середине лета одновременно существовали как минимум четыре утверждения: президентская формула о полном уничтожении; ранняя разведывательная оценка о задержке на месяцы; заявление Пентагона о задержке на один-два года; более поздние сообщения о разных результатах на трёх площадках. Эти формулировки не взаимозаменяемы. Они относятся к разным датам, источникам и уровням уверенности.

Честная книга не должна усреднять их до «удар дал примерно год». Такая цифра была бы выдуманной серединой. Надо сохранить различие: американская администрация заявляла о полном уничтожении; ранняя разведывательная оценка была заметно сдержаннее; позднее Пентагон утверждал, что программа отложена на один-два года; сообщавшиеся в июле оценки указывали на неодинаковый ущерб по объектам. Окончательный результат нельзя было установить по публичным данным.

Что значит «на годы»

Время восстановления программы не похоже на секундомер, который можно остановить сразу после удара. Оно зависит от того, что именно требуется восстановить, сохранились ли центрифуги и запасы, есть ли доступ к оборудованию и специалистам, насколько быстро страна сможет построить новые мощности, сумеет ли скрыть их от наблюдения и какие политические решения примет.

Даже оценка срока восстановления не отвечает на вопрос, что именно восстанавливается. Если речь идёт о работе одного конкретного завода, это одна оценка. Если о способности производить высокообогащённый уран в другом месте, это другая. Если о создании готового ядерного оружия, в расчёт входят дополнительные процессы и неопределённости. Объявить, что программа «отброшена на два года», не значит гарантировать, что через два года Иран достигнет ядерного оружия. Это значит, что аналитики оценивают задержку отдельных возможностей при определённых предположениях.

Нужно также учитывать, что часть ущерба была нанесена до американского удара. Израиль начал атаки 13 июня. К моменту операции США электрическая инфраструктура в Натанзе уже была повреждена, наземные здания разрушены, а затем спутниковые данные указали и на попадания по подземным залам. Поэтому вся совокупность разрушений июня не может быть приписана одному американскому рейду. Американские удары имели отдельные цели и отдельный вклад, но происходили внутри уже начавшейся кампании.

Это важно для критики Вашингтона. Не следует преувеличивать и говорить, будто американские бомбы ничего не изменили. Они добавили тяжёлый ущерб и, вероятно, существенно осложнили работу ядерной инфраструктуры. Но нельзя и записывать весь ущерб Израиля на счёт США, а затем объявлять, что американская операция самостоятельно уничтожила всю программу. И то и другое стирает причинную картину.

Проверка после войны

Окончательный ответ мог бы дать доступ к объектам и материалам. Но военный удар не завершился такой проверкой. МАГАТЭ остановило верификационные действия по соображениям безопасности, а к концу июня вывело инспекторов из Ирана. После этого Иран ограничил сотрудничество с агентством. В результате главный международный орган, который до ударов проверял ядерные запасы, не смог непосредственно установить, что произошло с материалом и состоянием повреждённых площадок.

К октябрю 2026 года Генеральный директор МАГАТЭ сообщал Совету Безопасности: агентство не выявило деятельности по ремонту или восстановлению объектов, повреждённых ударами 2025 и 2026 годов. Это не означает, что все объекты функционально уничтожены навсегда. Это означает, что по наблюдаемым данным агентство не обнаружило восстановления. В том же выступлении Гросси вновь подчёркивал необходимость доступа инспекторов и невозможность заменить его дистанционными наблюдениями.

Здесь видна странная инверсия. В 2025 году Белый дом утверждал, что объекты уничтожены, когда независимая проверка была невозможна. В 2026 году МАГАТЭ сообщало, что не видит восстановления, но всё ещё не может проверить запас урана и состояние всех повреждённых площадок. Публичная уверенность и проверяемое знание всё это время шли разными дорогами.

Это не доказывает, что Белый дом сознательно лгал. Для такого обвинения необходимы доказательства внутреннего знания и намерения ввести публику в заблуждение. Но политическая ответственность не зависит только от доказательства лжи. Президент может преувеличить на основе неполных данных, а администрация может слишком рано представить оперативную оценку как стратегическую окончательность. Это тоже предмет серьёзной критики.

Ловушка окончательного слова

Почему вообще столь важно было сказать «уничтожено»? Потому что это слово закрывает спор на время. Оно превращает рискованную операцию в завершённый успех, снимает необходимость объяснять, что делать дальше, и даёт союзникам сигнал, что США контролируют ситуацию. Для внутренней аудитории оно сообщает: сила сработала. Для противника оно может звучать как предупреждение: не пытайтесь восстановить программу.

Но слово, призванное закрыть спор, часто делает его длиннее. Когда позже появляются более осторожные оценки, публика начинает сомневаться не только в конкретном ударе, но и в следующем заявлении администрации. Если же президент повторяет максимальную формулу, чиновники оказываются перед выбором: либо подтверждать её без достаточных открытых данных, либо рисковать тем, что будут выглядеть нелояльными.

Политическая система США умеет производить конкурирующие оценки. У разведки, Пентагона, Белого дома, Конгресса и независимых журналистов разные источники и разные обязательства. Это может быть признаком здорового плюрализма. Но плюрализм работает только тогда, когда администрация допускает, что первоначальная оценка может быть ошибочной, и не объявляет сам вопрос о проверке нападением на страну.

В июне 2025 года президентская уверенность опередила инспекторскую проверку. В июле официальные оценки стали осторожнее и сложнее. К 2026 году агентство сообщало, что ремонт не обнаружен, но запасы урана остаются непроверенными. Так выглядит не законченная история победы, а незакрытый вопрос.

Возможно, американские удары действительно надолго вывели из строя ключевые объекты. Возможно, они дали Вашингтону и союзникам время для переговоров. Но время не превращается в безопасность автоматически. Для этого нужны инспекции, соглашение и механизмы, способные пережить очередную смену политических настроений. Иначе фраза «полностью уничтожено» останется не выводом, а обещанием, которое каждый новый кризис заставляет проверять заново.

Следующая глава обратится к последствиям для людей и международной безопасности: что именно значит бомбить ядерные объекты, почему отсутствие радиоактивного выброса не равно отсутствию риска и как неопределённость вокруг материала влияет на весь регион.

Примечания к главе четвёртой

1. 13 июня 2025 года МАГАТЭ сообщало о воздействии на Натанз и отсутствии повышения радиационного фона за пределами объекта: заявление агентства. 16 июня Гросси описал разрушение наземной части Пилотного завода, повреждение электроснабжения и невозможность оценить последствия потери питания для центрифуг: МАГАТЭ, заявление Совету управляющих. 2. 17 июня МАГАТЭ сообщило о признаках прямого воздействия на подземные залы в Натанзе по результатам последующего анализа спутниковых снимков: Reuters. 3. После американских ударов 22 июня агентство подтвердило попадания по Фордо, Натанзу и Исфахану, но заявило, что степень подземных повреждений Фордо пока нельзя определить: МАГАТЭ, обновление от 22 июня 2025 года. 4. О предварительной оценке DIA и реакции Белого дома: Reuters, 24 июня 2025 года. Представитель Пентагона 2 июля озвучил оценку задержки программы на один-два года: Reuters, 2 июля 2025 года. Это была официальная оценка Пентагона, а не полный открытый технический отчёт. 5. Сообщение о новой оценке, согласно которой Фордо был в основном уничтожен, а ущерб двум другим объектам был меньше: Reuters со ссылкой на NBC News, 17 июля 2025 года. Оно опиралось на источники, знакомые с американской оценкой; самостоятельной публикацией полного классифицированного документа не являлось. 6. Заявление Генерального директора МАГАТЭ Совету Безопасности ООН 27 октября 2026 года о том, что агентство не выявило ремонта или восстановления повреждённых объектов, но нуждается в доступе для проверки: официальный сайт МАГАТЭ.

Глава пятая. Безопасность за пределами цели

Военные карты любят точку. На ней отмечают объект, рядом ставят условное обозначение боеприпаса, затем обводят радиус. В реальности опасность не заканчивается на границе нарисованного круга. У ядерного объекта есть электроснабжение, водоснабжение, дороги, персонал, лаборатории, склады, населённые пункты и воздух, которым люди дышат за пределами периметра.

Это не означает, что любой удар по ядерному объекту обязательно вызывает радиоактивное облако. В июне 2025 года МАГАТЭ не зафиксировало повышения радиационного фона за пределами Натанза и Исфахана. Для оценки риска это важнейший факт, и его нельзя подменять страшными изображениями, не имеющими отношения к действительности. Но столь же важно не превращать отсутствие внешнего выброса в доказательство того, что атака была безопасной.

Удар может не вызвать радиационное загрязнение за пределами площадки и всё же повредить опасные материалы, создать токсичные вещества внутри объекта, затруднить эвакуацию работников и лишить инспекторов доступа. Риск ядерной аварии не всегда выглядит как мгновенная катастрофа. Иногда это повреждённая инфраструктура, отсутствие надёжной информации и невозможность установить, что именно находится за завалами.

Не всё опасное светится

После израильских ударов по Натанзу МАГАТЭ сообщало, что снаружи уровень радиации оставался обычным. Внутри комплекса ситуация была другой: агентство указывало на возможное рассеивание соединений урана и фтористых веществ, включая уранилфторид и фтороводород. Гросси подчёркивал, что внешнего радиологического воздействия на население и окружающую среду не зафиксировано, а основную угрозу внутри площадки составляла химическая токсичность.

Это важная поправка к привычному образу ядерной аварии. Не вся опасность связана с делящимся материалом и радиацией. В процессе конверсии и обогащения используются химически активные соединения. При повреждении помещений и оборудования работник может столкнуться с токсичными веществами, даже если дозиметр за пределами комплекса не показывает повышения фона.

В Исфахане были повреждены здания, связанные с химической лабораторией, конверсией урана и производством топлива. МАГАТЭ сообщало, что признаков повышения внешней радиации нет. Это не даёт оснований писать о массовом радиоактивном заражении. Но сообщение агентства также показывает: ядерная площадка является сложным промышленным объектом, а не просто подземным сейфом с ураном.

Когда власти одной из воюющих сторон говорят, что удар был точным, они описывают, куда попал боеприпас. Это ещё не ответ на вопрос, насколько безопасны последствия для работников и жителей. Точность наведения не равна точности прогноза. Даже попадание в намеченную цель может привести к вторичным повреждениям, пожару, утечке химикатов, отключению систем охлаждения или потере связи.

Бушер как предупреждение, а не сводка о случившемся

В выступлении 20 июня 2025 года Гросси отдельно говорил о Бушерской атомной электростанции. Она не была атакована в ходе этой кампании. Важно не создавать ложное впечатление, будто на станции произошла авария или был зафиксирован выброс. Глава МАГАТЭ говорил о возможных последствиях будущего удара по действующей АЭС: прямое попадание или отключение внешнего электроснабжения могли бы привести к серьёзной радиологической аварии, потребовать защитных мер и вызвать последствия на значительном расстоянии.

Это был сценарный прогноз, а не сообщение о реальном повреждении Бушера. Но именно такие предупреждения и нужны до того, как снаряд окажется рядом с реактором. Военная операция не становится ответственной только потому, что опаснейший объект не попал в список целей. Стратег обязан учитывать, что может случиться при расширении кампании, ответном ударе, ошибке наведения или потере контроля над эскалацией.

Гросси напоминал также о Тегеранском исследовательском реакторе и о потенциальных последствиях удара по нему для населения столицы. Это не утверждение, что такой удар был нанесён. Это напоминание о географии: ядерная инфраструктура существует рядом с городами, а последствия аварии не подчиняются политической границе между «военной целью» и «гражданским районом».

В международном обсуждении можно спорить о законности конкретной операции, о военной необходимости и о пропорциональности. Для такого правового вывода нужны данные о целях, ожидаемом военном преимуществе, мерах предосторожности и доступной сторонам информации. Но даже до юридической оценки остаётся вопрос государственной ответственности: какие риски были заранее известны, какие меры защиты принимались и как быстро стороны информировали население и международные организации?

Здесь американская критика должна быть предметной. Не достаточно сказать, что США бомбили ядерную инфраструктуру. Нужно спросить, какую оценку риска они провели для соседних действующих объектов, как учитывали возможность повреждения систем безопасности и что было предусмотрено на случай утечки. Иранская сторона также несёт обязанности: обеспечивать безопасность ядерных материалов, своевременно уведомлять МАГАТЭ и допускать инспекторов, насколько это возможно. Но обязанности государства, подвергшегося атаке, не отменяют обязанностей того, кто применяет силу.

Инспектор под огнём

МАГАТЭ не может работать там, где нет безопасного доступа. После начала военных действий агентство остановило проверки, а к концу июня вывело инспекторов из Ирана. Это решение принималось не для удобства одной из сторон, а из соображений безопасности персонала. После этого инспекторы не могли непосредственно проверить ущерб в поражённых объектах и состояние запасов.

У инспектора нет брони самолёта и нет права объявить территорию безопасной. Он зависит от государства, которое принимает его, от условий перемещения, связи, охраны и доступа к объектам. Если линии связи оборваны, маршруты обстреливаются, а площадка повреждена, сам факт присутствия специалиста не делает ситуацию контролируемой.

Но вывод инспекторов имеет последствия. Чем дольше они отсутствуют, тем больше разрыв между последней проверенной картиной и настоящим. Спутниковые снимки помогают следить за внешними изменениями, но не заменяют учёт ядерного материала. После нескольких месяцев без доступа возникают вопросы, на которые нельзя ответить дистанционно: сохранились ли пломбы, перемещался ли материал, в каком химическом виде он находится, что произошло с оборудованием.

Государство, которое наносит удар, может утверждать, что оно не отвечает за последующие решения противника. В узком военном смысле оно действительно не контролирует каждое действие Тегерана. Но политическая ответственность шире вопроса о контроле. Если заранее понятно, что удар по площадке прекратит инспекции, усложнит учёт материала и сделает проверку опасной, это должно входить в расчёт операции. После удара вопрос не исчезает: напротив, он становится срочнее.

Иран не вправе превращать ущерб от бомбардировки в постоянный отказ от прозрачности. МАГАТЭ должно иметь возможность проверять, что происходит с материалами, которые находятся под гарантиями. Но американская администрация тоже не может ссылаться на отсутствие проверок как на доказательство успеха. Если независимые инспекторы не могут подтвердить состояние объекта, правительству следует говорить об ограниченности знания, а не объявлять неопределённость победой.

Отсутствие выброса не означает отсутствия цены

В новостях число, которого нет, иногда важнее числа, которое есть. В июне 2025 года не было подтверждённого внешнего радиационного выброса. Это хорошая новость. Но она не отменяет повреждений, эвакуации персонала, остановки проверок и химической опасности внутри объектов. Она также не отвечает на вопрос о долгосрочном состоянии оборудования и материалов.

Соблазн драматизировать здесь велик. Можно написать о катастрофе, которая будто бы едва не накрыла весь регион. Но это будет неправдой. Гросси говорил о возможных сценариях для действующей станции и исследовательского реактора, а не о произошедшем выбросе. Точная публицистика не должна пугать читателя тем, чего не случилось. Она должна объяснить, насколько серьёзными были последствия, которые удалось предотвратить или которые не реализовались.

Есть и обратный соблазн: сказать, что раз радиация не вышла за пределы площадок, значит, опасность преувеличена. Но безопасность оценивается не только по тому, случилась ли худшая авария. Иначе пожарная система была бы ненужной до первого пожара, а инспекция бесполезной до первого доказанного нарушения. Управление риском состоит в том, чтобы не допустить события, а не лишь подсчитать его после.

Для жителей ближайших районов важны не только международные заявления. Важны своевременная информация, доступные инструкции, медицинская готовность, мониторинг воды и воздуха и доверие к тем, кто сообщает об опасности. Во время войны граждане часто получают противоречивые сообщения от военных, государственных медиа и зарубежных источников. Если власти скрывают неопределённость, слухи заполняют её быстрее, чем специалисты.

В этом смысле слова МАГАТЭ о радиационном фоне имеют двойное значение. Они успокаивают там, где действительно не было внешнего повышения. И одновременно напоминают, что агентство должно оставаться независимым источником, а не повторять заявления воюющих сторон. Его задача не оправдывать операцию и не обвинять нападающего, а говорить, что можно измерить и чего пока нельзя установить.