США и Иран: незаконченная война

Олег Иванов

США и Иран: незаконченная война

Часть первая. Слова после взрыва

Глава первая. Заявление о победе

Война любит короткие предложения. Они помещаются в сводку, в заголовок, в телевизионное обращение. «Объект уничтожен». «Угроза устранена». «Операция завершена». Такие формулы не требуют от читателя ждать, пока приедут инспекторы, пока специалисты сравнят снимки со спутников, пока разведки разных стран перестанут спорить о том, что осталось под землёй.

В ночь на 22 июня 2025 года американские бомбардировщики ударили по иранским ядерным объектам. Белый дом представил атаку как решение, которое должно было поставить точку в опасной главе. Президент Дональд Трамп объявил, что ключевые объекты обогащения урана полностью уничтожены. В этом заявлении была сила, которую Вашингтон привык считать частью самого удара: не только разрушить цель, но и сразу определить смысл разрушения.

Но у цели был подземный этаж, у урана была своя судьба, а у войны не оказалось кнопки, выключающей неопределённость.

Американские военные сообщили, что семь самолётов B-2 сбросили на комплекс в Фордо четырнадцать противобункерных боеприпасов GBU-57, а подводная лодка запустила более двух десятков крылатых ракет «Томагавк» по другим объектам. Это не домысел и не поздняя легенда: детали операции были изложены американским военным руководством и опубликованы, в частности, Reuters. Мощность удара была реальной. Каков был его результат внутри горы, в первые часы никто не мог знать с той же уверенностью, с какой президент говорил о победе.

Это различие и есть начало нашей истории. Не спор о том, были ли бомбы сброшены. Были. Не спор о том, пострадали ли ядерные объекты. Пострадали. Спор о другом: когда можно перейти от «мы нанесли тяжёлый удар» к «проблема решена»? И кто имеет право произнести вторую фразу раньше, чем её проверили?

У военного сообщения своя логика. Оно должно сообщить о выполнении задачи, укрепить уверенность союзников, предупредить противника, удержать инициативу. У инспектора другая работа. Он не должен убеждать публику в успехе и не должен успокаивать рынок. Он должен установить, что произошло с материалом, оборудованием, помещениями, следами радиации и доступом к ним. В июне 2025 года эти две логики столкнулись публично.

Через несколько дней после удара Reuters сообщило о предварительной оценке американской Разведывательной службы Министерства обороны. По сведениям собеседников агентства, знакомых с выводами, удар мог отодвинуть иранскую ядерную программу лишь на несколько месяцев. Администрация Трампа отвергла эту оценку как ошибочную. Позднее представитель Пентагона говорил, что внутренние оценки министерства предполагают задержку на один-два года. Это уже заметно более серьёзный ущерб, но и это не то же самое, что уничтожение программы навсегда.

В газетных заголовках подобные расхождения часто выглядят как спор о цифре. В действительности спор идёт о власти над будущим. Если программа уничтожена, значит, опасность снята и решение было удачным. Если она лишь отложена, значит, через несколько месяцев или лет вернутся те же вопросы, только в худших условиях. Если данные неполны, то общество должно признать: оно не знает, чем закончился удар.

Не знать неудобно. Особенно после того, как президент уже объявил победу.

В этом нет ничего исключительно американского. Любое государство старается представить военную операцию как исполнение плана, а не как ставку. Но Соединённые Штаты обладают такой военной и информационной мощью, что их публичные формулы быстро становятся международной повесткой. Их слышат союзники, рынки, противники и миллионы людей, которым придётся жить с последствиями. Поэтому американская ответственность не исчерпывается вопросом, имела ли операция военный смысл. Есть ещё вопрос: что государство делает с правдой, пока эта правда ещё не установлена?

На следующий день после удара глава Международного агентства по атомной энергии Рафаэль Гросси выступил в Совете Безопасности ООН. Он не сказал, что объекты целы. Он перечислил то, что агентство знало, и то, чего пока не могло знать. В Фордо МАГАТЭ на тот момент не располагало подтверждением ущерба внутри комплекса. По Натанзу и Исфахану были зафиксированы повреждения, но подземное состояние сооружений оставалось неясным. Агентство также предупреждало о риске для ядерной безопасности и о необходимости как можно скорее возобновить инспекции.

Главное число в его заявлении не было числом погибших или количеством разрушенных зданий. Это были более четырёхсот килограммов урана, обогащённого до 60 процентов. На момент удара запасы оставались под гарантиями МАГАТЭ в соответствии с соглашением о гарантиях. Но агентство подчёркивало: инспекторы должны вернуться, чтобы дать убедительные гарантии, что материал не был перенаправлен и что его местонахождение известно.

Уран с обогащением до 60 процентов не равен готовой бомбе. Между наличием такого материала и созданием ядерного оружия лежат технические, политические и организационные шаги. Но это не безобидный запас. До уровня, обычно называемого оружейным, остаётся существенно меньше, чем до низкообогащённого топлива для электростанций. Поэтому число имело тревожное значение, но не доказывало, что Иран уже создал оружие или принял окончательное решение его создать.

Такой разбор требует выдержки. В политическом споре нюанс часто принимают за слабость. Если сказать «не готовая бомба, но серьёзный риск», одна сторона услышит оправдание Ирана, другая увидит подтверждение собственной правоты. Между тем именно так выглядит честное описание факта. Оно не снимает с Тегерана ответственности за накопление урана и отказ от достаточной прозрачности. Оно также не даёт Вашингтону права подменять сложный вопрос эффектной формулой.

Гросси напомнил и о другом: атаки на ядерные объекты могут повлечь радиологические последствия, а военная эскалация угрожает людям и отдаляет дипломатическое решение. На тот момент за пределами площадок повышения радиационного фона не фиксировали. Это важное уточнение. Было бы неверно писать, будто после ударов над Ираном возникло радиационное облако. Но отсутствие зафиксированного внешнего выброса не означает отсутствия риска. Внутри повреждённых объектов могли оставаться химически и радиологически опасные вещества; для инспекторов важны были условия доступа и безопасности.

В тот день никто не мог добросовестно заявить, что все последствия известны. Именно поэтому заявление о полном уничтожении было не итогом проверки, а политической претензией на итог.

Война как доказательство собственной необходимости

Чтобы понять, почему удар оказался возможен, недостаточно начать с самолётов. Нужно вернуться к тому, что предшествовало им: к переговорам, санкциям, докладам МАГАТЭ и давнему спору о том, кто нарушил обещания первым. В этой истории нет одной даты, когда недоверие возникло из ничего. Но есть решения, которые его усиливали, и есть момент, когда переговорный процесс оказался соседним помещением для военной операции.

В июне 2025 года Израиль начал широкую кампанию против Ирана. США вступили в боевые действия прямым ударом по трём ядерным объектам. Американская администрация утверждала, что преследует цель не допустить появления у Ирана ядерного оружия. Одновременно возникал вопрос о границах этой цели. Уничтожить конкретные объекты? Отбросить программу на годы? Заставить Тегеран вернуться к соглашению? Ослабить власть Исламской Республики? В публичной риторике эти цели не всегда были аккуратно разведены. А когда цели не разведены, любой результат можно объявить успехом и любое продолжение войны представить необходимым.

Критика США начинается не с утверждения, что все их оценки ложны. Она начинается с требования, чтобы оценки можно было проверить. Вашингтон говорил о непосредственной угрозе. Иран действительно накопил большой запас урана, обогащённого до 60 процентов, и МАГАТЭ фиксировало серьёзные проблемы с соблюдением гарантий и прозрачностью. Но публичная формула «неминуемая угроза» требует доказательств не меньших, чем формула «объекты уничтожены». Что именно означала неминуемость? Были ли исчерпаны дипломатические варианты? Какую новую информацию получили американские власти? Какие альтернативы рассматривались? Каков был ожидаемый риск ответного удара?

На эти вопросы нельзя ответить лозунгом о слабости или решительности. Нельзя ответить и ссылкой на то, что противник опасен. Опасность противника имеет значение, но сама по себе не выдаёт бессрочный мандат на применение силы. Иначе слово «угроза» начинает работать как универсальное разрешение: достаточно назвать риск, чтобы перестать объяснять, почему именно сегодня, почему именно так и что будет потом.

Сторонники удара могли указать на вполне конкретное основание для тревоги. В последнем предвоенном отчёте МАГАТЭ запас урана, обогащённого до 60 процентов, оценивался в 440,9 килограмма. Совет управляющих агентства 12 июня 2025 года впервые с 2005 года принял резолюцию о несоблюдении Ираном обязательств по гарантиям. Это не мелкие обстоятельства, и книга не должна их прятать. Иранская ядерная политика создавала угрозу распространения, а прекращение инспекций после ударов не превращает эту политику в мирную.

Но серьёзность проблемы не делает любой ответ разумным. Разница между доказательством риска и доказательством необходимости именно военного решения и есть та дистанция, которую политическая риторика стремится сократить. Чем короче она становится в речи президента, тем дольше её приходится преодолевать дипломатам, инспекторам и людям в регионе.

Свидетель, которому невыгодно торопиться

МАГАТЭ не является арбитром всех политических споров вокруг Ирана. Оно не устанавливает, кто начал войну, не решает, допустимо ли нападение с точки зрения международного права, и не может гарантировать, что государство никогда не скроет деятельность. Но в вопросе ядерного материала его работа имеет особый вес: агентство проводит инспекции, проверяет заявленные запасы и сообщает, что может подтвердить.

В этом смысле инспектор неудобен всем. Он не обязан подтверждать американскую версию успеха. Он не обязан подтверждать и иранскую версию невиновности. Его медлительность часто оказывается точнее чужой уверенности. Он говорит: «Нам нужно попасть внутрь». Политик отвечает: «Мы уже знаем». Между этими репликами лежит разница между знанием и желанием, чтобы знание было уже получено.

МАГАТЭ подчёркивало, что безопасность его инспекторов должна быть обеспечена, а доступ к объектам и сведения о запасах должны быть восстановлены. Когда вооружённый конфликт повреждает площадки и ограничивает контроль, это не облегчает проверку. Оно усложняет её. В этом состоит парадокс военной акции, объявленной способом устранить ядерную опасность: удар способен разрушить инфраструктуру, но одновременно сделать менее ясным, где находится материал и что происходит с программой.

Это не довод в пользу бездействия. Это довод против самодовольства. Если удар действительно дал время, то этим временем нужно воспользоваться для инспекций и соглашения. Если инспекции не возобновляются, если переговоры превращаются в очередной ультиматум, то военный успех начинает терять свой смысл. Сломанное оборудование не равно устранённой политической мотивации. Разрушенное здание не равно проверяемому отказу от ядерного оружия.

Именно здесь появляется главный герой этой книги, хотя у него нет имени и лица. Это не президент и не верховный лидер. Это разрыв между военной победой и политическим результатом. В него проваливаются заявления, обещания, оценки разведки и надежды людей, которым сообщают, что опасность устранена, а затем снова предлагают готовиться к следующему раунду.

Цена окончательных слов

Война не заканчивается в тот момент, когда прекращается стрельба. Иногда она продолжается в виде санкций, морских ограничений, новых угроз и сорванных инспекций. Иногда она переезжает в рынок нефти, в бюджет, в работу портов и в политические расчёты третьих стран. В июне 2025 года конфликт остановился после короткой, но опасной эскалации. Это не означало, что проблема была решена. В феврале 2026 года прямые удары США и Израиля по Ирану открыли новый и гораздо более широкий этап.

Американский доклад Исследовательской службы Конгресса описывает начало войны 28 февраля 2026 года, последующие ответные атаки Ирана, апрельское прекращение огня, июньский меморандум и его крах через несколько недель. К сентябрю стороны вновь обменивались ограниченными ударами, а противостояние всё сильнее смещалось к Ормузскому проливу и морским маршрутам. Этот документ важен не потому, что он беспристрастен по определению: он подготовлен для Конгресса США и опирается на доступные американским законодателям материалы. Он важен потому, что фиксирует цену и последовательность событий в официальном американском источнике, который можно сопоставлять с заявлениями сторон и независимой журналистикой.

К 28 октября 2026 года можно было утверждать следующее: устойчивого окончательного соглашения нет; переговоры остаются предметом публичных заявлений и посредничества; президент США объявил, что до выборов 3 ноября новых ударов не будет, но не закрыл вопрос о дальнейших действиях. Нельзя было честно утверждать, что война окончена. Нельзя было и утверждать, что новый крупный удар уже решён. Рукопись должна удерживать эту границу, даже если заголовок просит выбрать одну из двух простых версий.

Отсюда и название книги. «Предел удара» не означает, что у американской авиации есть физический предел, после которого она не может пробиться сквозь бетон или горную породу. Это предел политического воображения. Насколько далеко может зайти сила, прежде чем выяснится, что разрушить цель легче, чем изменить намерения государства? Можно ли управлять противником, если его руководство считает уступку капитуляцией? Можно ли вести переговоры, когда каждая сторона ждёт, что другая использует паузу для подготовки к следующему удару?

Американская политика заслуживает жёсткой критики именно потому, что её решения имеют мировые последствия. Но критика будет пустой, если ограничится перечнем американских ошибок и умолчит о действиях Ирана. Тегеран тоже выбирал эскалацию, тоже ограничивал прозрачность, тоже использовал своё положение у пролива как рычаг. Это не уравнивает ответственность сторон. Это делает книгу пригодной для читателя, который хочет понять конфликт, а не получить очередной плакат.

В истории 2025 и 2026 годов есть соблазн выбрать одну дату и объявить её моментом истины. День первого израильского удара. День американской атаки. День прекращения огня. День, когда переговоры рухнули. День, когда президент сказал, что всё уничтожено. Но ни одна из этих дат не отвечает на вопрос, что стало с угрозой и кому принадлежит ответственность за то, что она вернулась.

Для этого придётся идти дальше. Сначала к тому, что было известно о ядерной программе до бомбардировки. Затем к решениям, которыми стороны вывели конфликт из переговорной комнаты. И, наконец, к самому простому вопросу, который в дни войны звучит почти как вызов: если всё было уничтожено, почему снова приходится говорить о новой войне?

Примечания к главе

1. Reuters сообщало, что в операции 22 июня 2025 года участвовали семь бомбардировщиков B-2, применивших четырнадцать противобункерных бомб по Фордо; подводная лодка выпустила более двух десятков «Томагавков» по другим целям. См. Reuters, 22 июня 2025 года и Reuters, 22 июня 2025 года. 2. Reuters 24 июня передало предварительную оценку американской разведки о задержке программы на месяцы. Позднее Пентагон заявлял об оценке задержки на один-два года. Это разные оценки, сделанные в разное время, и они не должны сливаться в одну «окончательную цифру». Reuters, 24 июня; Reuters, 2 июля. 3. В заявлении в Совете Безопасности ООН от 20 июня 2025 года Рафаэль Гросси сообщил, что МАГАТЭ не располагало данными о повреждениях на Фордо на тот момент, что более 400 килограммов урана были обогащены до 60 процентов, а инспекции требовалось возобновить. Он также сообщил об отсутствии повышения радиационного фона за пределами площадок и отдельно описал опасности внутри повреждённых объектов. МАГАТЭ. 4. Оценка в 440,9 килограмма урана с обогащением до 60 процентов относится к состоянию запасов, зафиксированному до начала ударов в июне 2025 года. См. доклад МАГАТЭ GOV/2025/50. 5. Хронология конфликта 2026 года и оценка состояния на сентябрь приведены по докладу Исследовательской службы Конгресса США, обновлённому 18 сентября 2026 года: CRS R48887. Публичное заявление Трампа об отказе от ударов до промежуточных выборов 3 ноября опубликовано 8 октября 2026 года; позднейшие заявления о выборе между сделкой и новыми действиями освещались 26 октября. См. Reuters, 8 октября и CNBC, 26 октября.

Глава вторая. Переговоры без доверия

В дипломатии слово «стол» часто скрывает главное. За ним сидят люди, но недоверие остаётся стоять между ними. Оно не исчезает оттого, что делегации приехали в одну столицу, а министры обменялись рукопожатиями. Оно живёт в формулировках, в порядке шагов, в вопросе, кто первым должен уступить и кто потом сможет проверить, что обещание исполнено.

Весной 2025 года Соединённые Штаты и Иран снова начали переговоры о ядерной программе. Посредником выступал Оман. Первые встречи прошли в апреле, затем последовали новые раунды в Маскате и Риме. К 23 мая стороны провели пять раундов. Шестой был назначен на 15 июня в Маскате. 12 июня оманский министр иностранных дел подтвердил, что встреча состоится. На следующий день Израиль начал военную операцию против Ирана. Ещё через день Оман объявил, что переговоры не состоятся.

В этой последовательности нет необходимости искать тайный замысел, чтобы увидеть политический результат. Переговоры шли. Согласия не было. Встреча была запланирована. После начала войны она была отменена. Каждый из этих пунктов подтверждается публичными сообщениями. Всё остальное требует осторожности.

Нельзя достоверно написать, будто соглашение было уже почти готово и его сорвали в последнюю минуту. Нет опубликованного окончательного текста, который можно было бы сопоставить с тем, что произошло. Нельзя и утверждать, будто переговоры были пустой декорацией. Пять раундов встреч и назначение шестого говорят о том, что дипломатический канал существовал, хотя и не гарантировал результата. Между этими крайностями и начинается честная история.

Наследство 2018 года

Чтобы понять, почему переговоры 2025 года начались с таким низким уровнем доверия, нужно вернуться к соглашению, которое уже однажды ограничивало ядерную программу Ирана.

Совместный всеобъемлющий план действий, известный как СВПД или JCPOA, был заключён в 2015 году между Ираном, США, Великобританией, Францией, Германией, Россией, Китаем и Европейским союзом. Он ограничивал отдельные элементы иранской ядерной программы и вводил расширенную систему мониторинга в обмен на снятие части санкций. Соглашение не решало всех споров с Ираном. Оно не охватывало всю его внешнюю политику, ракетную программу или действия союзных вооружённых группировок. Но оно создавало проверяемые ограничения на ядерную деятельность.

8 мая 2018 года президент Дональд Трамп объявил, что Соединённые Штаты прекращают участие в соглашении и возвращают санкции. Его администрация объясняла это тем, что договор недостаточно защищает американскую безопасность и не касается ряда угроз, исходящих от Ирана. Это была открытая политическая позиция, а не тайное решение. Но последствия для будущей дипломатии оказались шире, чем спор о достоинствах конкретного документа.

С точки зрения Тегерана, Вашингтон показал, что американское участие в соглашении может прекратиться по решению следующей администрации, даже если международные инспекторы подтверждают исполнение ядерных обязательств. С точки зрения Вашингтона, соглашение не устраняло риски, которые США считали неприемлемыми, а потому требовало более широкого и долгосрочного решения. Обе стороны могли изложить свои аргументы. Но любая новая сделка после 2018 года должна была ответить на неприятный вопрос: почему Ирану следует считать американское обещание надёжным, если уже заключённое соглашение было оставлено одной из сторон?

Этот вопрос не оправдывает последующие шаги Ирана. Он помогает понять стимулы. Когда одна сторона считает, что уступка может быть отменена при смене администрации, ей труднее продать уступку внутри страны. Когда другая сторона считает, что прежние ограничения были недостаточны, она не хочет просто вернуться к прежнему соглашению. Пространство для сделки сжимается ещё до того, как переговорщики открывают папки.

Американская политика 2018 года не предопределила войну 2025-го. История не работает как прямая линия, где одно решение автоматически вызывает следующее. Но выход из соглашения изменил стартовые условия. Вашингтон требовал новых ограничений, а Тегеран мог указывать на опыт предыдущего договора. В этой ситуации каждый пункт переговоров означал не только техническую меру, но и спор о том, кто первым поверит обещанию другой стороны.

Пять встреч и одна красная линия

Переговоры 2025 года были сосредоточены на ядерной программе. В публичных сообщениях центральным спором стало право Ирана обогащать уран на собственной территории. Вашингтон требовал прекращения обогащения или, по крайней мере, не соглашался считать продолжение этой деятельности безопасным решением. Тегеран настаивал, что обладает правом на мирную ядерную программу и не готов отказаться от обогащения.

На бумаге спор звучит технически. На деле это вопрос о суверенитете, доверии и проверке. Иран связывал обогащение с гражданской ядерной программой и национальным правом. США видели в способности самостоятельно производить всё более обогащённый уран путь к сокращению времени, необходимого для получения материала оружейного уровня. МАГАТЭ, со своей стороны, фиксировало как рост запасов, так и проблемы с ответами Ирана по незаявленным объектам и материалам.

В мае 2025 года американский спецпосланник Стив Уиткофф публично обозначил требование отсутствия обогащения как американскую красную линию. Иранский министр иностранных дел Аббас Аракчи столь же публично говорил, что места для компромисса по самому принципу обогащения на иранской территории нет. Эти заявления не дают полного доступа к закрытым переговорам, но показывают политическую рамку, внутри которой переговорщики пытались найти решение.

Здесь легко сказать, что стороны «не хотели договариваться». Это слишком простое объяснение. Они хотели договориться на несовпадающих условиях. Вашингтон стремился получить более жёсткое и устойчивое ограничение, чем то, которое предлагал прежний договор. Тегеран не хотел соглашения, которое выглядело бы как отказ от права на собственную ядерную деятельность без ясной гарантии снятия санкций. Каждая сторона опасалась, что уступит первой и не получит взамен достаточной компенсации.

Важный политический вопрос состоит не только в том, были ли их позиции совместимы, но и в том, как администрация США управляла этим конфликтом. Когда президент публично устанавливает срок, угрожает ударом и одновременно говорит, что предпочитает дипломатию, он пытается использовать давление как инструмент переговоров. Такая стратегия может сработать, если другая сторона верит, что предложение реально и что отказ от него будет хуже. Но она может и закрыть пространство для уступки, если руководители противника решат, что переговоры означают подготовку капитуляции.

Американские представители не обязаны были отказываться от давления, чтобы вести переговоры. Но давление не становится дипломатией только потому, что сопровождается предложением встретиться. Вопрос в том, давало ли переговорное предложение Ирану путь к проверяемому соглашению или только требовало заранее признать исходную американскую позицию.

Публичная информация не позволяет без оговорок восстановить все американские предложения иранской стороне в каждом раунде. Сообщения прессы о деталях встреч опирались на заявления официальных лиц и источники, знакомые с переговорами. Поэтому в книге нельзя превращать отдельные утечки в полный текст проекта соглашения. Можно зафиксировать расхождение вокруг обогащения, санкций и проверки. Можно показать, что пять встреч не сняли главного противоречия. Нельзя уверенно заявить, что именно одна конкретная сторона отказалась от уже согласованного компромисса, если такого компромисса в открытых документах нет.