США и Иран: незаконченная война

12 июня: два разных сигнала

12 июня 2025 года Международное агентство по атомной энергии приняло резолюцию, в которой признало, что многократные нарушения Ираном обязательств по сотрудничеству с агентством составляют несоблюдение соглашения о гарантиях. Речь шла о недостаточном сотрудничестве с расследованием вопросов по незаявленному ядерному материалу и деятельности на нескольких площадках, а также о невозможности агентства подтвердить, что весь материал был учтён и не перенаправлен.

Это было серьёзное решение. Оно не утверждало, что Иран уже создал ядерное оружие. Оно не было судебным приговором о намерении произвести бомбу. Оно касалось конкретных обязательств по гарантиям и сотрудничеству с инспекторами. Подмена одного другим удобна для пропаганды: сторонники силовой линии могут представить резолюцию как доказательство готовой бомбы, а Тегеран может объявить её политической выдумкой. Ни то ни другое не соответствует точному смыслу документа.

Голосование тоже не было единодушным. Резолюцию поддержали 19 членов Совета управляющих, трое проголосовали против, одиннадцать воздержались, двое не голосовали. Эти цифры важны не для того, чтобы умалить вывод агентства, а чтобы показать международную реальность: большинство поддержало решение, но консенсуса не было. МАГАТЭ сформулировало претензию как институциональный вывод, а не как всеобщую политическую договорённость о том, что делать дальше.

В тот же день оманский министр объявил, что шестой раунд переговоров США и Ирана состоится 15 июня. Для наблюдателя это выглядит почти невыносимым соседством: международный орган фиксирует серьёзное несоблюдение обязательств, а посредник подтверждает продолжение переговоров. Но в дипломатии эти вещи не исключают друг друга. Иногда именно плохая новость делает переговоры срочнее. Резолюция могла усилить позиции сторонников давления; сама по себе она не требовала немедленной войны.

На следующий день началась израильская кампания. Иран ответил ударами по Израилю. Переговоры на 15 июня отменили. Через девять дней Соединённые Штаты напрямую атаковали три иранских ядерных объекта.

Порядок событий имеет значение, но его недостаточно, чтобы доказать, что войну спланировали вместо сделки. Он показывает более узкое и бесспорное: дипломатический процесс ещё не был официально закрыт, когда началась военная эскалация. Шестой раунд не состоялся не потому, что обе делегации подписали документ о прекращении переговоров, а потому, что условия для встречи исчезли после начала боевых действий.

Этот факт не снимает ответственности с Ирана за собственную ядерную политику. Он не доказывает, что США могли в одиночку остановить израильскую операцию или гарантировать успешное соглашение. Он ставит Вашингтону вопрос о выборе: какое усилие было приложено для сохранения переговорного пространства и что именно было готово предложить США, кроме угрозы более крупного удара?

Кому принадлежал срок

Сроки в дипломатии редко бывают нейтральными. Они создают ощущение, что решение уже близко, а промедление равнозначно отказу. В 2025 году американский президент говорил о примерно двух месяцах, данных Ирану на заключение соглашения. Переговоры стартовали в апреле, несколько раундов прошли в течение следующих недель, а к середине июня шестая встреча была назначена на дату, когда военная кампания уже началась.

Срок мог быть способом ускорить процесс. Он мог также стать политической ловушкой. Если соглашение не заключено к установленной дате, администрация получает возможность сказать: дипломатия исчерпана. Но отсутствие договора к дедлайну не всегда означает, что все варианты переговоров исчерпаны. Иногда стороны ещё не согласовали технические детали. Иногда их внутренним политикам нужно время. Иногда требование слишком широкое, а иногда одна сторона использует паузу для укрепления позиции. Нужны доказательства, чтобы определить, какой случай перед нами.

Сильная держава особенно легко превращает свой график в чужой ультиматум. Это не делает срок автоматически незаконным или безнравственным. Но делает необходимым вопрос: кто устанавливает критерий провала? Если срок определён Вашингтоном, а критерий сводится к принятию условий Вашингтона, то переговоры рискуют стать не обменом уступками, а экзаменом на покорность.

Тегеран тоже использовал собственные красные линии. Он настаивал на праве обогащать уран и требовал снятия санкций. Нельзя описывать эти требования как нейтральные технические позиции. Они отражали интересы государства, которое хотело сохранить контроль над программой и добиться экономических выгод. Но признание интересов Ирана не означает, что их следует принять. Оно означает, что реальное соглашение должно было бы затронуть их, а не просто повторить американские требования громче.

Вместо этого обе стороны оставались в логике одновременного недоверия. Вашингтон сомневался, что Иран честно раскроет программу. Иран сомневался, что США выполнят соглашение и снимут санкции. США опасались, что время играет на Тегеран. Иран видел в сроках и угрозах доказательство того, что Вашингтон не ищет равноправного договора. Это не симметрия в военной мощи, но симметрия в страхе быть обманутым.

Результат оказался предсказуемым не в смысле неизбежности, а в смысле уязвимости. Переговоры не имели достаточного доверия, чтобы пережить кризис. Когда начались удары, политическая цена возвращения к столу резко выросла для обеих сторон. Для Тегерана продолжать встречу, пока его территорию атакуют, означало рисковать репутацией и показать слабость. Для Вашингтона остановить давление без видимой уступки Ирана могло выглядеть как отступление. Так дипломатический канал закрылся именно тогда, когда военная эскалация сделала его нужнее всего.

Что можно и чего нельзя сказать

Можно сказать, что весной 2025 года шли переговоры при посредничестве Омана. Можно сказать, что после пяти раундов стороны не объявили о соглашении, а шестой раунд был назначен на 15 июня. Можно сказать, что 12 июня Совет управляющих МАГАТЭ признал несоблюдение Ираном обязательств по гарантиям, связанных с сотрудничеством и незаявленной деятельностью. Можно сказать, что 13 июня Израиль начал удары по Ирану, после чего встреча 15 июня была отменена. Можно сказать, что США присоединились к ударам 22 июня.

Нельзя утверждать, будто к 12 июня договор уже лежал на столе в готовом виде. Его текста нет. Нельзя утверждать, будто резолюция МАГАТЭ сама по себе оправдывала войну. В ней такого разрешения не содержалось. Нельзя и игнорировать, что у агентства были конкретные основания требовать от Ирана ответов и доступа. Нельзя приравнивать американскую угрозу к иранской ядерной деятельности, как нельзя объявить саму угрозу достаточным доказательством необходимости войны.

Это может показаться осторожностью ради осторожности. На самом деле это политический выбор. Если книга хочет критиковать США убедительно, ей нельзя растягивать факты в сторону заранее выбранного приговора. Нужно показать, как Вашингтон мог одновременно иметь реальные основания для тревоги и совершать решения, которые ухудшали шансы на контроль и договорённость.

Дипломатия не была невинным миром, который внезапно разрушили бомбами. В ней были угрозы, жёсткие требования и взаимные подозрения. Но она была каналом, где ещё можно было проверить, существует ли сделка. Когда канал закрылся, обе стороны получили возможность говорить, что именно другая сторона уничтожила последнюю надежду. Удобная формула. И слишком дешёвая.

Следующая глава будет не о том, кто сорвал переговоры, а о том, что именно обсуждалось под словом «ядерная программа». Чтобы оценить решение о силе, нужно понимать разницу между запасом урана, возможностью его обогатить дальше, инспекцией, оружейным замыслом и готовым оружием. В политической речи эти понятия часто сближают. В реальности между ними лежит целый ряд решений, технических препятствий и проверок.

Примечания к главе второй

1. США объявили о прекращении участия в СВПД 8 мая 2018 года и начали восстановление санкций. См. архивное заявление Белого дома от 8 мая 2018 года: окончание участия США в соглашении; краткий контекст соглашения: Совет по международным отношениям. 2. О пяти раундах переговоров весной 2025 года и предшествующей хронологии: PBS/AP, хронология переговоров; о четвёртом раунде 11 мая и разногласиях по обогащению: Reuters, 11 мая 2025 года; о пятом раунде 23 мая см. ту же хронологию PBS/AP. 3. Оман подтвердил шестой раунд на 15 июня: Reuters, 12 июня 2025 года. После начала израильских ударов Оман сообщил, что встреча отменена: Reuters, 14 июня 2025 года. 4. Резолюция Совета управляющих МАГАТЭ GOV/2025/38 от 12 июня 2025 года: официальный текст. Формулировка касается несоблюдения обязательств по соглашению о гарантиях и сотрудничеству с агентством, а не утверждения о наличии у Ирана готового ядерного оружия. Результат голосования и контекст: Reuters, 12 июня 2025 года.

Глава третья. Уран, который нельзя объявить исчезнувшим

В политическом языке слово «уран» почти всегда произносят так, словно речь идёт об одном веществе и одном решении. Есть уран, значит, есть бомба. Есть обогащение, значит, есть намерение. Есть бункерная бомба, значит, проблема устранена. Но ядерная программа устроена не как выключатель. Между рудой, ядерным топливом и оружием лежат разные уровни обработки, оборудование, знания, решения и контроль. Когда всё это сливают в одно слово, становится легче требовать войны и легче объявлять победу.

Эта глава нужна не для того, чтобы уменьшить опасность иранской программы. Она нужна, чтобы опасность можно было описать точно. И чтобы ни Тегеран, ни Вашингтон не могли подменить знание удобной метафорой.

Что означает шестьдесят процентов

Уран состоит из нескольких изотопов. Для большинства ядерных реакторов используется уран, обогащённый примерно до нескольких процентов по изотопу уран-235. В оружейных целях обычно говорят о материале, обогащённом примерно до 90 процентов. Между этими уровнями есть промежуточные ступени. Шестьдесят процентов не является оружейным уровнем, но это уже очень высокая степень обогащения, значительно выше типичных потребностей гражданской энергетики и существенно ближе к 90 процентам, чем к обычному реакторному топливу.

Важно не превращать проценты в линейную шкалу. Переход с 60 до 90 процентов не означает, что сделано ровно две трети всей работы. В процессе обогащения важна не только концентрация на выходе, но и масса материала, число и тип центрифуг, конфигурация каскадов, сырьё, время, наблюдение инспекторов и многое другое. Отдельно стоит вопрос о том, можно ли изготовить из полученного материала работоспособное ядерное устройство, а затем создать средство его доставки. Оценки времени, нужного для получения достаточного количества материала, не равны оценкам времени до готового оружия.

Это различие особенно важно в публичной дискуссии. Когда аналитик говорит о коротком «сроке прорыва», он обычно имеет в виду возможное время для производства количества высокообогащённого материала, а не точную дату появления боеголовки. В некоторых моделях речь идёт о теоретических предположениях, которые зависят от конкретной конфигурации центрифуг и от решений, принимаемых Ираном. Само понятие «срок прорыва» не отвечает на вопрос, намерено ли государство действительно производить оружие.

Весной 2025 года тревога была не выдуманной. В отчёте МАГАТЭ от 31 мая агентство оценивало, что на 17 мая Иран накопил 408,6 килограмма урана, обогащённого до 60 процентов. К 13 июня, дате начала военных ударов, оценка выросла до 440,9 килограмма. Агентство отмечало, что Иран был единственным государством, не обладающим ядерным оружием, которое производило и накапливало уран на таком уровне. Это серьёзная причина требовать усиленного контроля и дипломатического соглашения.

Однако даже этот факт не означает, что Иран уже создал бомбу. Он означает, что у страны имелся большой запас материала, который при дальнейшем обогащении мог бы быть использован для производства оружейного материала. МАГАТЭ использует расчётные «значимые количества» для целей гарантий, но оценка потенциального количества ядерных устройств предполагает дальнейшие технические действия и не является сообщением о существовании готовых боезарядов.

Иногда в новостях число 440,9 килограмма переводят в фразу «достаточно для десяти бомб». Это короткая формула, в которой пропущено самое важное условие: если материал дополнительно обогатить и пройти последующие этапы. Такая оценка может быть полезным сигналом о масштабе риска, но превращается в манипуляцию, если читателю дают понять, будто десять бомб уже лежат в хранилище. Публицистическая книга обязана каждый раз возвращать пропущенное условие в предложение.

Три вопроса, которые нельзя смешивать

Первый вопрос: сколько материала было у Ирана до ударов? На этот вопрос МАГАТЭ давало оценку. Она основывалась на данных, предоставленных Ираном до начала военных действий, и на проверках агентства. Для 60-процентного урана речь шла о 440,9 килограмма на 13 июня 2025 года.

Второй вопрос: что произошло с этим запасом после ударов? Вот на него у агентства нет надёжного ответа. После начала атак инспекции были прекращены по соображениям безопасности; к концу июня 2025 года МАГАТЭ вывело инспекторов из страны. 2 июля Иран принял закон о приостановке сотрудничества с агентством. Позднейшие отчёты МАГАТЭ указывали, что без доступа к поражённым объектам агентство не может сообщить нынешний размер, состав и местонахождение запасов обогащённого урана, а также подтвердить, что вся деятельность по обогащению была приостановлена.

Третий вопрос: что намерено делать иранское руководство? Ни наличие запасов, ни отсутствие инспекций сами по себе не дают полного ответа. Недоверие и непрозрачность повышают риск. Они не являются автоматическим доказательством принятого решения создать оружие. В октябре 2026 года МАГАТЭ сообщало Совету Безопасности, что не может подтвердить отсутствие перенаправления ядерного материала, а также напоминало, что с июня 2025 года не выявляло деятельности по восстановлению повреждённых военными ударами объектов. Оба утверждения важны. Первое говорит о пробеле в проверке, второе не позволяет автоматически заключить, что программа уже восстановлена.

В нормальной политической дискуссии эти три вопроса должны идти по отдельности. В военной риторике они часто складываются в один: «Иран имел материал, значит, собирался сделать бомбу, значит, удар был единственным выходом». Или, с другой стороны: «Иран не имел готовой бомбы, значит, угрозы не существовало». Обе логические цепочки слишком коротки.

Инспекция как противоположность вере

Международные гарантии не строятся на доверии к добрым намерениям. Они существуют именно потому, что государства не обязаны верить друг другу на слово. Инспектор проверяет декларации, измеряет материал, сопоставляет записи с физическими данными, фиксирует пломбы и оборудование. Такой контроль несовершенен. Он не даёт всеведения и не гарантирует, что ни одно государство никогда не скроет объект. Но он позволяет отличать проверяемое от непроверенного.

До войны инспекции МАГАТЭ давали международному сообществу данные о запасах и работе заявленных объектов. Иран одновременно оставался предметом серьёзных претензий: агентство требовало объяснений по незаявленным площадкам и материалам, а Совет управляющих в июне 2025 года признал, что недостаточное сотрудничество нарушает обязательства по соглашению о гарантиях. Это не было спором между невиновным Ираном и злонамеренным агентством. Были конкретные вопросы без удовлетворительных ответов.

Но после бомбардировок проблема контроля стала тяжелее. Агентство утратило доступ к местам, где находились ядерные материалы, и не могло проверить состояние складов, оборудования и запасов. В июне 2026 года Гросси говорил, что почти год агентство не имело доступа к поражённым объектам и потеряло непрерывность знания о ранее учтённых материалах на этих площадках. В октябре он вновь заявил в Совете Безопасности, что инспекторам необходимо вернуться и что ничего не заменит физического доступа к объектам.

Этот результат не снимает с Ирана обязанности сотрудничать. Иран не может бесконечно ссылаться на то, что объекты атаковали, и на этом основании оставить международные вопросы без ответа. Но и США не могут считать исчезновение наблюдаемости доказательством того, что военная операция решила задачу. Когда инспекторы не могут войти, отсутствие доказательств восстановления не означает доказанное отсутствие восстановления. Равно как отсутствие доступа не доказывает, что скрытая программа уже действует.

Фраза «неизвестно» не приносит утешения ни одной стороне. Но иногда это единственная точная фраза. Она означает не то, что все версии одинаково вероятны, а то, что проверка пока не позволяет выбрать между ними с требуемой уверенностью.

Что разрушила бомба, а чего она не могла разрушить

Военный удар способен уничтожить здание, повредить центрифуги, перекрыть туннели, нарушить электроснабжение и затруднить производство. В 2025 году американские и израильские удары причинили серьёзный ущерб иранской ядерной инфраструктуре. МАГАТЭ сообщало о разрушении наземной части Пилотного завода по обогащению в Натанзе и о повреждениях на других объектах. Спутниковые снимки показывали следы попаданий. Утверждать, будто ничего не произошло, было бы столь же неправдиво, как утверждать, что вся программа исчезла навсегда.

Но воздушный удар не может стереть знания специалистов, уже созданные конструкции и политическую мотивацию руководства. Он способен отложить работу, повысить её цену, заставить искать новые площадки. Способен также убедить руководство, что ядерная неопределённость стала последним средством сдерживания. Это не предсказание и не утверждение, что именно так поступил Иран. Это возможные последствия, которые стратег должен учитывать заранее.

Если целью США было физически разрушить конкретные объекты, то оценка успеха должна включать ущерб объектам. Если целью было предотвратить появление ядерного оружия, то успех требует более длинной проверки: где материал, что делают центрифуги, есть ли незаявленная деятельность, возобновились ли инспекции, существует ли соглашение, которое удерживает программу в контролируемых пределах. Вторая цель шире первой. Нельзя доказать её достижение одной фотографией разрушенного здания.

Именно здесь различие между военным и политическим результатом становится особенно ясным. Удар может быть успешным как военная операция и неудачным как средство нераспространения. Или, наоборот, может дать время для новых переговоров, если это время используется для восстановления контроля. Без доступа инспекторов и без устойчивого соглашения невозможно уверенно подвести итог.

Кто пользуется неизвестностью

Неопределённость опасна не только сама по себе. Её используют. Для сторонников дальнейших ударов отсутствие инспекций может служить аргументом: если мы не знаем, что происходит, нужно действовать снова. Для Тегерана та же неопределённость может стать формой сдерживания: противник не знает, где находится материал и насколько быстро можно восстановить возможности. Для правительства США она позволяет одновременно заявлять об успехе и предупреждать, что угроза сохраняется. Для Ирана она позволяет настаивать на мирном характере программы, не предоставляя всех доказательств, которых требует агентство.

В этом политическом тумане легко забыть, что главным средством проверки был не новый бомбардировочный вылет, а возвращение инспекторов. Это не означает, что инспекции в одиночку решили бы все вопросы. Но если Вашингтон действительно стремился к проверяемому отказу от создания оружия, то инспекция должна была быть не второстепенным техническим приложением к удару, а центром стратегии после него.

США могли утверждать, что именно военная сила заставит Иран вернуться к переговорам. Но давление имеет смысл лишь тогда, когда существует выход из него. Если каждый следующий шаг требует всё более полного отказа Ирана от ядерной деятельности, а Тегеран не видит достоверного снятия санкций и гарантий, переговоры превращаются в спор о капитуляции. Если же Вашингтон предлагает ослабление давления без надёжной проверки, американские власти рискуют получить соглашение, которое их собственные критики назовут недостаточным.

Это реальная дилемма, а не оправдание любой из сторон. Но дилемма не разрешается разрушением инфраструктуры. Она решается политическим соглашением, инспекциями, последовательностью шагов и механизмом ответа на нарушения. Всё это медленнее, чем удар. И гораздо менее удобно для президента, который хочет сообщить, что задача уже выполнена.

Уран как улика и как заложник

В 2025 году запас урана был уликой против иранской политики: его объём и уровень обогащения требовали объяснений и ограничения. После ударов тот же запас стал заложником отсутствия доступа. Его точное состояние не подтверждено, и это отсутствие ясности влияет на любые будущие переговоры.

С точки зрения Вашингтона, требование передать или разбавить высокообогащённый материал может быть условием сделки. С точки зрения Тегерана, такой шаг без гарантий снятия санкций и прекращения военного давления может выглядеть как односторонняя уступка. Для МАГАТЭ первична возможность установить, где материал и не был ли он перенаправлен. Для соседних государств первична опасность новой войны. Для рынков важны проливы и поставки. Все эти интересы сходятся в одном месте, но не совпадают.

Поэтому вопрос «где уран?» не имеет только технического ответа. Он стал вопросом о доверии и власти. Если Иран не допускает инспекторов, он усиливает подозрения и ослабляет собственную позицию, даже если его программа действительно остаётся мирной. Если США требуют полной уступки, но оставляют угрозу силового вмешательства постоянной частью переговоров, они подтверждают худшие опасения Тегерана и затрудняют проверяемый компромисс.

На 28 октября 2026 года точная и честная формула была такова: до ударов МАГАТЭ оценивало запас урана, обогащённого до 60 процентов, в 440,9 килограмма; после ударов агентство не может проверить его нынешнее местонахождение и состояние; наличие такого запаса создавало серьёзный риск, но не доказывало существование готового ядерного оружия; отсутствие доступа усиливает тревогу и требует срочного возвращения инспекторов. Это не эффектная фраза. Зато она выдерживает проверку.

Следующая глава разберёт, как политические заявления о полном уничтожении ядерной программы разошлись с доступными оценками ущерба. Не для того, чтобы объявить американский удар пустым жестом, а чтобы понять, почему уверенность Белого дома опередила проверку и как такая уверенность меняет цену следующего решения.

Примечания к главе третьей

1. МАГАТЭ оценивало запас урана, обогащённого до 60 процентов, в 440,9 кг на 13 июня 2025 года; общая оценка запасов обогащённого урана составляла 9 874,9 кг. См. официальный доклад GOV/2025/50 от 3 сентября 2025 года. Более ранняя оценка на 17 мая составляла 408,6 кг: AP, 31 мая 2025 года. 2. Доклад МАГАТЭ фиксировал прекращение проверок после начала атак и вывод инспекторов к концу июня 2025 года; Иран принял закон о приостановке сотрудничества 2 июля. См. GOV/2025/50. 3. В докладе МАГАТЭ от 4 июня 2026 года сказано, что из-за отсутствия доступа и информации агентство не может сообщить нынешний размер, состав или местонахождение запасов урана и не может проверить прекращение всей деятельности по обогащению. GOV/2026/33. 4. Заявление Генерального директора МАГАТЭ Совету Безопасности ООН 27 октября 2026 года: инспекторы не выявили активности по ремонту или восстановлению повреждённых в ударах объектов с июня 2025 года; при этом агентство не может заменить физический доступ дистанционной оценкой. МАГАТЭ, 27 октября 2026 года. 5. В октябре 2026 года CRS сообщала, что публичная оценка разведки США в 2025 году гласила: «Иран не строит ядерное оружие», а верховный лидер тогда не возобновлял программу создания оружия, приостановленную в 2003 году. См. CRS, Iran and Nuclear Weapons Production, 13 октября 2026 года. Это оценка разведки в конкретный период, а не доказательство отсутствия риска или гарантия будущего поведения. 6. Оценка МАГАТЭ о потенциальном количестве устройств при дальнейшем обогащении является расчётной и не означает наличие готовых бомб. Объяснение разницы между запасом материала и изготовлением оружия: Библиотека Палаты общин Великобритании, обзор 2025 года.