МЕСКЛА

Сажин Е. И. Девяносто четвёртого. Сто пятьдесят девятая. Студенческий регистр, Пенза.

Она не знала, почему задержалась.

Ничего в строке не выделялось. Возможно, потому что сто пятьдесят девятая была здесь редкостью: мошенников на «Ноль» почти не отправляли, суды не видели в них нужной тяжести, и за восемь лет их прошло через неё человек сорок, не больше. Возможно, потому что «студенческий регистр» означало, что человек сдавал кровь на третьем курсе, за зачёт, как сдавали все, и что ему тогда было девятнадцать и он не читал, что подписывает, — а она в девятнадцать тоже не читала, что подписывает, и у неё это кончилось хорошо.

Возможно, просто так. Усталость даёт такие сбои: глаз цепляется за случайное и придаёт ему вес.

Она убрала палец и закрыла список.

В четыре приехала машина, и она уехала в Зубову Поляну, в гостиницу «Рассвет», где у неё был номер на третьем этаже с видом на лес. За семь лет она ни разу не открыла в нём шторы.

Глава 4. Выработка

Подняли затемно, и подняли не криком.

Под потолком вспыхнули лампы — все разом, голые, без плафонов, и свет был такой, что Егор зажмурился и под веками поплыли красные круги. Барак застонал. Заворочался, закашлял — сотня глоток разом, мокро, надсадно, с тем чёрным выхаркиванием, которое Егор потом научится узнавать, — заматерился шёпотом, зашуршал одеждой. Кто-то рядом сказал в пространство, ни к кому: «Опять живые, суки». И это прозвучало не как жалоба, а как констатация, как «опять понедельник».

Хромой уже сидел у печки. В той же позе, с той же кружкой. Егор не видел, чтобы он ложился, и подумал, что, может быть, он и не ложится вовсе, — и эта мысль была нелепой, и он всё равно в неё поверил.

Пайку выдавали у двери, из двух баков. Кусок серого хлеба — он взвесил его на ладони, машинально, как взвешивал всё: граммов триста, не больше. Кружка кипятка, в котором плавало что-то бурое, ничем не пахнущее. Ложка каши в жестяную миску — перловка, слипшаяся в ком, чуть тёплая, с привкусом жести.

Он съел всё. Быстро, не чувствуя вкуса, потому что видел, как едят другие, — а другие ели так, как едят люди, у которых отбирали еду и, возможно, будут отбирать: не поднимая глаз, прикрывая миску локтем, в три движения. Это был первый язык, который он здесь выучил, — язык рук над миской.

Бурый рядом жевал медленно, глядя в стену, и Егор подумал, что это, наверное, высший шик: есть медленно.

— Марлю взял? — спросил Бурый, не поворачиваясь.

— Какую?

Бурый кивнул на ящик у двери. Там лежали серые тряпки, нарезанные полосами, грязные, кое-где с бурыми пятнами, и к ним по очереди подходили, брали, повязывали на шею, как шарф.

— Бери две. Одну на рожу, одну про запас. Промокнет — сменишь.

— От чего?

— Увидишь.

Егор взял две. Потом вернулся и взял третью — для Кирилла, который стоял над своей миской и не ел, а только размазывал кашу ложкой, медленно, кругами, как ребёнок за столом у бабушки.

— Ешь, — сказал Егор.

— Не лезет.

— Лезет. Потом не будет.

— Егор Иваныч, я не могу. Меня мутит. Я как про вчерашнее подумаю…

— Не думай про вчерашнее. Думай про кашу. — Он сел напротив. — Смотри на меня. Ложку взял. Поднёс. Проглотил. Ещё.

Кирилл посмотрел на него — долго, с какой-то собачьей, беззащитной готовностью слушаться, — и стал есть. Давился, но ел. Егор смотрел и думал, что это и есть то, что здесь называется словом «долг»: не деньги, не обязательство, а вот это — сидеть напротив и говорить «ещё».

Потом он завязал ему марлю на шее, как шарф, в два оборота. Пальцы у Егора были холодные, негнущиеся, а шея у Кирилла была горячая и влажная, и он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

— Спасибо.

— Не за что.

Колонна строилась на плацу в темноте, при прожекторах, и Егор впервые увидел, сколько их.

Восемьсот человек. Он знал, что восемьсот, потому что Бурый сказал «восемь сотен», и потому что сам считал ряды, пока строились, и дошёл до ста девяноста, когда их повели, и этого хватило, чтобы проверить. Восемьсот человек стояли по четверо, руки за спину, в полной тишине, и от восьмисот дыханий над колонной стоял пар — низкое белое облако, которое висело, не рассеиваясь, потому что ветра здесь не было.

Конвой по бокам, через каждые десять человек. У ворот стояли две машины с решётками на фарах, моторы работали на холостых, и выхлоп стелился по снегу белым и не поднимался.

А перед машинами стояли люди.

Человек пятнадцать. Отдельно, в стороне от колонны, шагах в двадцати. В таких же телогрейках — но без марли. И без ничего в руках: ни кайла, ни лопаты, ни тачки.

Они стояли не строем. Просто стояли, вразброс, как стоят на остановке, и смотрели в сторону ворот, в темноту за воротами, и никто из них не переминался с ноги на ногу, не дышал в кулак, не разговаривал. Это было самое странное: восемьсот человек мёрзли, а эти пятнадцать — нет.

Над ними, на вышке, стрелок держал автомат не на плече, как все остальные стрелки, а у плеча, прикладом в выемку, и ствол ходил по этим пятнадцати медленно, слева направо и обратно, как по мишеням в тире.

— Не смотри, — сказал Бурый тихо, одними губами.

— Кто это?

— Псы.

— Кто?

— Не смотри, говорю. Потом.

Егор не смотрел. Но увидел всё равно — краем глаза, так, как видят то, на что запретили смотреть, и видят поэтому вдвое отчётливее.

Один из пятнадцати был большой. Грузный, с широкой, тяжёлой спиной, в телогрейке, которая на нём не сходилась и была перехвачена верёвкой. При свете прожектора лицо его казалось серым — не чёрным от пыли, как у вчерашней смены, а именно серым, ровно-серым, как зола, как непропечённое тесто. Он стоял чуть впереди остальных и смотрел в темноту за воротами.

Не на ворота. В темноту. Как смотрят на то, что оттуда придёт.

Ворота открыли. Пятнадцать пошли первыми, и колонна подалась за ними, и Егор увидел, что между последним из пятнадцати и первой четвёркой колонны — шагов десять пустоты, и никто эти десять шагов не сокращает.

Потом машины. Потом они.

До карьера было три километра, и Егор считал шаги до тысячи, потом сбился, начал заново, и так четыре раза, и к концу перестал понимать, зачем считает, — просто не мог остановиться, как не может остановиться человек, который трёт ушибленное место.

Дорога шла вниз, потом по ровному, потом снова вниз. Справа всё время был лес.

Тёмный, плотный, еловый, без единого просвета, без подлеска, без того живого беспорядка, который бывает у настоящего леса. Он стоял стеной — и от него тянуло холодом, как от открытого холодильника, и Егор, проходя, чувствовал этот холод щекой. Лес стоял шагах в тридцати от дороги, и между ним и дорогой был только снег, ровный, нетронутый, и он подумал, что тридцать шагов — это очень мало. Что человек, если побежит, пробежит их за пять секунд.

А если не человек?

Он посмотрел вперёд, на тех пятнадцать, идущих в голове. Они шли не оглядываясь. И тогда он сообразил, зачем их ставят первыми, — сообразил сразу и целиком, и тут же отказался себе верить, потому что это было слишком.

Светало медленно, со всех сторон сразу, как темнело. Серое проступало сквозь чёрное без всякого рассвета, без зари, без той минуты, когда небо на востоке делается зелёным. Егор искал глазами восток и не находил его.

Когда колонна вышла на последний спуск, стало видно карьер.

Яма.

Огромная, пологая, ступенчатая, вырытая в склоне холма, — полкилометра в поперечнике, может, больше. И чёрная. Вся: дно, стены, уступы, отвалы по краям, дороги между ними, — всё было одного цвета, цвета мокрого угля, и в этой черноте ползали жёлтые машины: два экскаватора, три самосвала, бульдозер. Жёлтое на чёрном было единственным цветом на много километров вокруг, и смотреть на него было почти больно.

Вокруг ямы по краю стояли вышки. Егор насчитал одиннадцать с этой стороны и подумал, что с той, наверное, столько же. Забора не было. Совсем. Только вышки — и голый снег за ними, уходящий к горизонту, и серое небо, и больше ничего.

Забора не было, потому что бежать было некуда. Это он понял сразу и окончательно, и это было хуже любого забора: забор можно ненавидеть, а здесь ненавидеть было нечего.

И дым. Из нескольких мест на дне, из низких тёмных куч, поднимался дым — прямой, в безветрии, — и запах его Егор уже знал.

* * *

Работа оказалась простой. Это была самая простая работа, какую он делал в жизни, — и к полудню он понял, что она его убьёт.

Бригаду поставили на нижний уступ, в мёртвую зону экскаватора. Кайло, лопата, тачка. Породу надо было отбить от стены, сгрести, нагрузить в тачку и отвезти к бункеру, откуда она уходила по ленте в самосвал. Кайло на двоих, лопата на троих, тачка на одного. Бригадир — кряжистый мужик с бельмом на левом глазу, отчего казалось, что он всё время смотрит немного мимо, — объяснил это за полминуты, не глядя ни на кого, и больше ничего не объяснял ни в этот день, ни потом.

Порода была тяжёлой.

Тяжелее камня. Тяжелее всего, что Егор держал в руках за свои тридцать два года. Глыба размером с кирпич весила как два, и когда он поднял первую, рука у него пошла вниз, и он чуть не выронил её на ногу, и услышал, как кто-то сзади коротко хмыкнул.

Она крошилась под кайлом неохотно, с глухим, мёртвым звуком — не как камень, который звенит, а как мёрзлое мясо, — и из трещин шла пыль. Чёрная, мелкая, как сажа.

И тёплая.

Это он заметил сразу, в первые же минуты, и не поверил, и проверил ещё раз, сняв рукавицу и приложив ладонь к свежему излому. Тёплая. Всё остальное здесь было холодным: воздух, железо, снег на отвалах, рукоять кайла, его собственные руки. А порода в руках теплела — медленно, как живая, как котёнок, которого держишь за пазухой, — и Егор отдёрнул руку и больше её не трогал голой ладонью, никогда.

К обеду он чувствовал пыль на зубах. Она проходила сквозь марлю — через час марля стала чёрной и мокрой изнутри, — оседала в горле, под веками, в ушах, в волосах. Он сплюнул, и слюна была чёрной.

Вольнонаёмные ходили в респираторах.

Он видел их издали: инженера в жёлтой парке, который стоял у бункера с планшетом и смотрел, как идёт лента; машинистов в кабинах; охранника у самосвала. У всех на лицах были серые намордники с круглыми фильтрами, и под ними лиц было не разобрать. Егор посчитал респираторы, какие видел: девять.