Игорь Костюченко.

Враг генерала Демидова. Роман



скачать книгу бесплатно

– Зачем? – рассеяно пожал плечами Бергер, – Скоро обед, дочка! У нас сегодня гости!

– Не опоздаю!

Джан задорно улыбнулась отцу и послала ему на прощание воздушный поцелуй…

Бергер посмотрел на дочь поверх очков, перевел взгляд на Шмуйля – тот заметно покраснел, осерчал, жадно глядя вслед Джан…

– Ах, мой бедный Вертер! – вздохнул профессор и стал собирать фигуры с доски. – Пойдемте пока чай пить, друг мой. Что уж тут…

Но Шмуйль не слышал профессора. Он заворожено следил за тем, как Джан шагала по двору и, наконец, скрылась под аркой ворот, беззаботно помахивая теннисной ракеткой.


Теннисный мячик отлетел от ракетки – с хлестким звоном…

За сеткой метнулась белая фигура.

– …потому что ты не похожа на них – на этих мегер в юбках… – кричал Конин

Удар, вскрик…

Джан уверенно приняла подачу, отбила мячик. Ее движения были сильны – гибкое, ловкое, молодое тело…

– Тогда на кого я похожа?

Удар, выдох.

– На мою Джан – на Джан синий тюльпан, на Джан красный тюрбан… Продолжать?

И вновь – удар, вскрик…

– Они мои подруги! И я запрещаю так о них говорить!

Удар.

Удар.

– Но они одеваются, как мужчины. Блузка, галстук, еще и берет. В придачу пенсне нацепят… Гамельнского крысолова на них нет! Эй, где он! Где его волшебная дудочка!

– Ну, это уже слишком.

Удар… Удар… Удар… Джан в белой юбке до колен, в белой блузке рубила наотмашь жаркий майский воздух звенящей ракеткой. Мяч свистел над сеткой.

Конин с трудом возвращал мяч Джан, взметал багровую кирпичную пыль.

И вот… мяч, посланный им, врезался в сетку.

– Ура! – ликовала Джан. – Я выиграла, выиграла.

Она подбросила ракетку вверх, завертелась волчком, захлопала в ладоши

– С носом тебя оставила! Все! Я выиграла! Это тебе за моих бедных подруг.

Конин навис над дрожащей сеткой.

– Сыграем еще?

– Нет. Хватит. Папа просил непременно быть к обеду.

– Что за строгости?

– У нас будут гости.

Джан и Конин пошли вдоль сетки. Конин вздохнул.

– Опять какой-нибудь сумасшедший академик, поклонник Гегеля. Или фанатик фон Кляйста. И непременно – этот по уши влюбленный в тебя шахматист… Со вздыбленной шевелюрой?

– Шмулька? Правда, он смешной? И милый? У него всегда такие грустные глаза… как осенний вечер…

– Ах! Ах! Ах! Сколько лирики! Ваша страстная душа, мамзель, так и стремится в его хваткие объятия!

– С чего ты взял, что он в меня влюблен?

– Думаешь, зачем он ходит играть к твоему отцу в шахматы?

– Шмулька? Мы с ним с пеленок дружим.

– Но сейчас ты выросла. И он тоже.

Они вошли в раздевалки, чтобы переговариваться через ширму.

– Послушай, Конин, давай мириться! Пошлая ревность! Ты что, действительно вздумал ревновать меня к Шмуйлю?

Конин молчал.

– Женька! Ты где? Ау!

– Мороженого хочешь? – глухо отозвался Конин.

– Не уходи от ответа, – потребовала Джан.

– Конечно, я ревную тебя, даже к столетнему сумасшедшему академику! – вдруг взорвался Конин, – И даже ко всем его триадам, прогрессу духа и диалектикам…

– И тебе не стыдно? Ревновать? Меня? А еще красный командир… Ревность – мелкобуржуазный предрассудок.

– Английский теннис и оперное пение – тоже буржуазные предрассудки.

Но ты же ни за какие коврижки не откажешься от уроков Зизи?

– Никогда!

– И потом… ты первая начала…

Они вышли из раздевалки – Джан в красивом летнем платье и…

…Конин в форме капитана Красной армии, в защитной фуражке с красным кантом, весь стянутый скрипящими новенькими ремнями портупеи.

Джан положила руку на плечо Конина. Посмотрела в его глаза.

– Скажи, что любишь меня. Немедленно. А то всерьез обижусь.

Конин притянул Джан к себе, прошептал.

– Люблю.

– Не слышу.

– Люблю, люблю тебя…

Джан отклонилась, но слабо, не порываясь избавиться от объятия Конина. Лукаво усмехнулась.

– Господи, ну почему я не верю тебе? Может быть, потому что ты поэт. А поэты отчаянные лгуны.

Конин хотел поцеловать Джан в ее смеющиеся, счастливые глаза, но…

– Джан, Джан! – пронзительно вскрикнул звонкий, как медь пионерского горна, голос.

Конин оставил Джан.

К щведской стенке прижала лицо решительная девушка – пшеничные косы, белая блуза, черный галстук, алая интербригадовская пилотка с кисточкой, болтавшейся на длинном шнурке. На носу и щеках – россыпь роскошных веснушек, золотом сверкавших под лучами майского солнца. Конин подумал, что легких путей для этого юного создания не существует – плечи и волосы девчонки усыпали листочки и древесный мелкий сор. Очевидно, она долго продиралась напролом через кусты акации, чтобы выйти к корту напрямик, кратчайшим путем.

– Джан, вот ты где, Джан? Все тебя ищут, я с ног сбилась… – нетерпеливо затараторила веснушчатая. Заметила Конина, широко улыбнулась, охнула.

– Ой, здрасте, товарищ Конин!

– Салют, компаньеро Веснушкина, – Конин приветственно вскинул над фуражкой руку.

Девушка отмахнулась.

– Да, ну вас, товарищ командир!

«Веснушкина» ловко прошмыгнула сквозь дыру в шведской стенке, схватила руку Джан, смотрела на нее круглыми от восторженного страха глазами, глотала слова.

– Бежим, бежим! Скорее! Там такое… Валька из агитбригады с пирамиды упал, руку сломал.

Конин остановил девушек.

– Айн момент! Это с какой пирамиды? С египетской?

«Веснушкина» замерла, мгновение обдумала вопрос командира, и рассердилась.

– Вам все шуточки, товарищ Конин. Наша пирамида – советская. Валька ее наверху замыкал, с символом плодородия в руках…

Джан перевела на Конина потрясенный взгляд. Зашептала – строго, повелительно.

– Женька! Не смей! Ты слышишь? Не смей! Если ты сейчас скажешь хоть полслова…

Конин поднял обе руки, демонстрируя полную покорность судьбе. И Джан.

– О, слушаюсь и повинуюсь. Великолепная!

Затем хмыкнул и добавил очень серьезно.

– Нет… Но уточнить же можно, что это за символ… такой…

Задиристо вскинула косы «Веснушкина».

– Сноп с колосьями. Мы с девочками сами делали.

– С девочками… Символ плодородия… Странно…

Конин и Джан не выдержали аллегорий, дружно, от души захохотали.

Веснушчатая растерянно посмотрела на них. Открыла рот. Окаменела. Робко хихикнула. Потом еще. И еще. Схватилась за бока, засмеялась чистым, звонким смехом – до слез, толком и не понимая истинную причину хохота старших товарищей.


Нахохотавшись всласть, «Веснушкина» размазала кулачками веселые слезы и попросила.

– Ребята, выручайте, у нас концерт проваливается, а там публика собралась… Джаночка-солнышко, ты же петь умеешь…

– Но я же только учусь, – заупрямилась Джан.

– Ну, уж нет! – подхватил под руку Джан Конин, – Вперед, в атаку! Сам погибай, а товарища выручай.

Джан слабо сопротивлялась.

– И не буду я петь! Что за дикая мысль!

«Веснушкина» жалобно застонала, схватившись за обе косы сразу.

– Будет-будет… – успокоил девушку Конин, – Еще как споет, не сомневайтесь, товарищ Веснушкина. Давайте-ка певицу прямиком на сцену!

– И никуда я не пойду, – топнула ногой Джан.

Конин подхватил Джан на руки…

– Тогда я тебя понесу. Навстречу славе.

И поцеловал Джан.

Девушка в веснушках стыдливо отвернулась.


Конин пронес Джан через весь парк под восхищенными, изумленными, одобрительными, завистливыми взорами гуляющей публики. Выйдя к летнему амфитеатру, направился к выкрашенной свежей известкой сцене, поставил на нее Джан.

Джан краснела и заламывала руки, но, шагнув по скрипевшим доскам, гордо выпрямилась и застыла, протянув тонкую изящную руку перед собой.

Сидевшая на скамейках первых рядов молодежь заволновалась, шумно захлопала. Больше всех старался красный, с облупленным от первого загара носом парень – Валентин. Хлопать в ладоши он никак не мог – мешала правая рука, забинтованная, подвешенная на марле и плотно залитая гипсом.

Валька яростно орал, оборачиваясь, как заведенный, во все стороны, подмигивал, тряс вихрами.

– Давай, Джанка!

Конин занял место рядом с Валькой, кивнул на его руку в гипсе.

– Видимо, вы и есть наш Озирис.

Валька затаил дыЦиклопие. Подозрительно шмыгнул носом. Насторожился.

– Чего?

Конин прижал палец к губам, указал на сцену.

Публика затихла.

Джан набрала полную грудь воздуха, приподнялась на цыпочки.

– Я исполню песню на стихи замечательного поэта и командира Красной армии Жени Конина.

И шепнула что-то аккордеонисту.

Тот откинул чуб со лба, сосредоточился…

…бросил гибкие пальцы на белые клавиши – мотив щемил душу.

А Джан пела…

Она пела о своей любви. И в парке ей вторили птицы.

А когда Джан умолкла – увидела, что людей перед сценой было много, очень много. Они сидели на всех скамейках, и стояли плотным полукольцом. Молчали, пораженные ее голосом, искренностью, тем добрым и всем понятным чувством, которое она подарила людям.

Пронзительные строки, написанные Кониным, и голос Джан ворвались в их души, словно свежий ветер в распахнутые окна…

Девушка с веснушками тихо всхлипывала. Притихший Валька робко гладил ее по пшеничным волосам.

Вдруг Валька вскочил, неистово потряс загипсованной рукой и закричал особенно звонко от полноты чувств.

– Молодец! Да здравствует Джанка! Ура! Красному командиру и замечательному поэту Конину!

И люди, которых привлекло к сцене из глубины парка, пение Джан, засмеялись, закричали «ура!», захлопали.

Джан позвала Конина на сцену – Конин мигом оказался рядом с ней.

Они поклонились публике, и на сцену полетели цветы, цветы, цветы.

Конин поймал один букет и протянул цветы Джан.

– Бежим! А не то нас растерзают твои поклонники!


Они бежали по щедро залитой солнцем аллее, а на площадке у сцены аккордеонист уже наигрывал на своем дорогом немецком инструменте что-то из репертуара джаза Цфасмана. Парень, похожий на молодого Марка Бернеса, сидевший на корточках рядом с аккордеонистом, в такт музыке мастерски отбивал на собственном бедре синкопы.

Валька поцеловал заплаканную «Веснушкину», и здоровой рукой утер ее слезы.

«Веснушкина» счастливо вздохнула.


Ревел мотоцикл. Конин и Джан неслись на нем по бесконечной аллее вдоль реки. Мимо проскальзывали вековые дубы и липы. Парк заканчивался, впереди дорога впивалась в широкое поле, простиравшееся до тонкой полоски, за которой сливалось с зеленой землей лазурное небо. Мотоцикл неудержимо увлекал Конина и Джан к этому таинственному пределу.

– Женька, Женька! – кричала Джан, захлебываясь восторгом и рвавшимся ей навстречу майским ласковым ветром. – Да ведь это… Это… счастье… Женька! Ветер! Река! Простор! И мы! Только мы!

– Ура! Джан! Моя Джан – синий кафтан! Смешная и милая! Джан! – кричал Конин, отчаянно давил на газ.

Далекое эхо смешивало их крики с мотоциклетным ревом. Ветер уносил и прятал в свежем клевере выбитую из проселка рыжую пыль.

Мотоцикл, свирепо воя, проскочил через деревянный мост, запылил по предместью, промчался по лабиринту переулков, пока не оказался на прямой, как стрела, Малой Войцеховской улице. Мальчишки, высыпавшие гурьбой на тротуары, махали руками вслед отчаянным гонщикам.

Влетев во двор дома №14, Конин выключил мотор и мотоцикл присмирел, затих.

Подав руку Джан, Конин помог ей сойти с «железного коня». Джан, спускаясь с высокого седла и теряя равновесие, припала к плечу Конина – их обоих сразу окутала белая дымка.

– Послушай, – сказал Конин сквозь пыльную пелену, задержав Джан в своих руках, – я давно хотел сказать тебе…

– Что?

– Я люблю тебя.

– Это я уже слышала.

Джан посмотрела в лицо Конина – на белом, как маска, лице лучились лазурные горячие глаза.

– И я тебя. Люблю.

– Выходи за меня, Джан. Давай поженимся.

– Хорошо, – просто сказала Джан.

Улыбнулась.

– Только скажем об этом папе? Что душа в пятки? Испугался, женишок?

– Пуганые мы, – улыбнулся Конин.

– Тогда пойдем к нам. Я познакомлю тебя с гостями.

– С удовольствием! Идем!

Конин обнял Джан. Они прошли к парадному, миновав у подъезда большой черный автомобиль, возле которого скучал и покуривал долговязый командир с майорскими шпалами на петлицах. Конин на ходу дисциплинированно козырнул майору. Но майор не ответил. Он мрачно размышлял о чем-то своем. И не обратил внимания на влюбленную парочку.

Глава двенадцатая
Вильно. 1941 год, апрель

Разгоряченные и радостные, от полноты чувств поцеловавшиеся на бегу, Конин и Джан появились в большой профессорской квартире. Их внезапный приход заметил разве что только Шмуйль Гиршкевич. Он вскочил, как ужаленный, из-за своей шахматной доски.

Профессор Бергер был слишком увлечен беседой с гостем, который сидел перед профессором, обратив обтянутую мундиром прямую спину к входным дверям. На рукаве его золотилась пятиконечная звезда. Между собеседниками дымился самовар. Профессор пытался подлить коньяку прямо в чайную чашку своего гостя. Но тот быстро и жестко отстранил руку старика, отказался.

– В другой раз, служба.

– Папа, предложи гостю своей вишневой наливки. Уверена, от нее-то он не откажется, – весело предложила Джан.

Гость обернулся. Заметил вошедших. Встал. Одернул мундир. Подтянутый, выбритый, коротко остриженный, он выглядел моложаво и бодро. Приветливая вежливая улыбка застыла на напряженных сухих губах.

Профессор суматошно всплеснул плоскими ладонями…

– Ох, Серж, про наливку я и забыл. Сейчас, сейчас.

Крикнул.

– Василиса!

– Генерал-майор Демидов, – представился военный.

– Да, да… Джаночка, познакомься! Мой старинный друг и приятель – Сергей Сергеевич Демидов.

Демидов протянул руку Джан.

Джан задорно стиснула крепкую генеральскую ладонь, сказала.

– Очень приятно, товарищ Демидов. Отец про вас много рассказывал.

И тут же рванула руку из генеральской ладони, отступила к Конину.

– Женя… Конин. Мой жених.

– Так уж сразу и жених, – проворчал профессор Бергер. – Рановато еще тебе женихаться, дочка. Курс в университет не кончен.

– Папа! – воскликнула, укоряя отца, Джан.

Отец сразу взял примирительный тон.

– Будет, будет, проходите, Женя, вам здесь всегда рады. Ну, что вы? Смелее, смелее… Присаживайтесь к столу… Чай еще горячий…

Из коридора вышла в гостиную дородная, простоватая женщина с голыми локтями – кухарка Бергеров Василиса.

– Звали? Ян Виллимович?

– Ты вот что, Василиса… Еще чашку… принеси… поскорее… И закуски… Что там еще в буфете. Пирог? Рыжики? Краковскую нарежь… Детей покормить бы с дороги…

Домработница степенно поклонилась и ушла.

Профессор собственноручно раскладывал янтарное варенье по крошечным синим плошкам, хлебосольно потчевал гостей. Охотно объяснил дочери.

– Товарищ Демидов приехал принимать дивизию, в которой твой Женя служит. Вот сразу и решил навестить старого товарища. Меня то есть. Мя с Сержем… ведь еще в гражданскую… под Царицыным… Помнишь, Серж?

– Такое не забывается, – согласился Демидов. И в тоне его проскользнуло едва заметное неодобрение. Комдив поспешно спросил Конина.

– А вы, капитан, каким подразделением командуете?

– Седьмой разведбатальон.

– Почему не в лагерях?

– Увольнительная, товарищ комдив.

Взметнулась бровь Демидова.

– Однако! С сегодняшнего дня все увольнительные отменяю.

– Есть отменить увольнительную. Разрешите отбыть к месту службы?

Демидов озабоченно покосился на свои часы.

– Вам, капитан, пока разрешаю остаться.

Щелкнул полированным ногтем по стеклу циферблата.

– До восемнадцати ноль-ноль.

– Спасибо, товарищ Демидов. – поблагодарила генерала Джан, – Женя очень хороший командир… Знаете, какие у него бойцы? Ребята – во, настоящие ворошиловцы! А что вы варенье не кушаете? Папа сам варил. Без косточек. Царское. Хотите вам положу?

Демидов поджал сухие губы.

– Сладкого не употребляю. Извините.

Но, подумав, согласился.

– Впрочем, хорошо. Положите, пожалуйста…

Джан с упоением продолжала, потчуя генерала вареньем.

– А еще Женя пишет прекрасные стихи.

Демидов неодобрительно поморщился.

– Я не люблю, когда мой комсостав стихи пишет.

– Вот как, почему? – Джан вскинула на генерала прекрасные лукавые глаза.

Комдив отрезал без тени иронии.

– Видите ли, Джан… Стихи хороши для салонных барышень. А на войне требуются уставы. И никакой лирики.

– Или музы? Или пушки? Небогат выбор, по-вашему, товарищ комдив, – иронично вздохнула Джан.

– Ну, знаете, – развел руками комдив.

Василиса принесла поднос, уставленный закусками. Быстро заставила стол тарелками с бутербродами, судками, соусниками. Сверкнул в ее белых руках заветный графинчик – прямо со льда, запотевший, прозрачный.

Профессор наполнил водкой рюмашки.

– Назначение обмыть полагается…

И щедро намазал хлеб маслом, черной икрой…

Василиса заботливо подлила в его стакан с крепким чаем рому из пузатой заграничной бутылки…

Бергер запротестовал, замахал готовым бутербродом…

– Гостям, гостям…

Шахматист Шмуйль шагнул к столу, устав томиться в своем углу за шахматной доской.

– Может быть, я пойду, Ян Виллимович?

– Ни в коем случае, Шура. Вы, к счастью, не в армии. Что вы, как неродной? Аппетит потеряли? Сейчас по рюмочке. И настроение улучшится. Давайте. Попробуйте водочки, вернется аппетит… Поверьте старику. К столу, к столу…

Шмуйль нерешительно присел к столу рядом с отцом Джан, сторонясь Демидова.

Профессор налил в стаканчик водки, поставил перед Шмуйлем… Тот нерешительно посмотрел на дно стакана, поморщился. Пить не стал. Трагически посмотрел на Василису.

– Лучше чаю. Пожалуйста.

Все улыбнулись, глядя на Шмульку.

Отец Джан поднял свой стаканчик.

– Предлагаю выпить за непобедимую Красную Армию. И за то, что в ней есть такие командиры, как Серж Демидов. Наслышан, наслышан о твоих подвигах.

Демидов улыбнулся, поднял стакан с чаем.

Джан с интересом посмотрела на Демидова.

Демидов залпом выпил, повернулся к Джан, не садясь…

– А когда вы нам расскажете… про боевые подвиги ваши, товарищ Серж Демидов?

– В следующий раз обязательно, моя дорогая. А пока разрешите оставить вас. Служба.

Демидов галантно поклонился Джан, кивнул Конину, остальным, вышел.

Джан встала из-за стола, подошла к окну, откинула занавеску.

В раскрытое окно всем в гостиной было видно, как Демидов усаживался в свой черный автомобиль, как взмахнул рукой на прощанье, а потом уехал.

Джан проворчала, задумчиво глядя на пыльный двор.

– Что он себе позволил? Моя дорогая…

Глава тринадцатая
Вильно. 1944 год, август

– Долго собираетесь меня здесь держать, майор? – спросил Агапова Конин.

– Пять или шесть дней, не больше. Требуется согласие Москвы на работу с вами. И потом… Полковник Сабатеев потребовал вашего немедленного ареста. Самое разумное, Макс, для вас – оставаться в этом отеле. Под охраной моих людей.

– Пять дней… У нас нет их, майор. Сутки, в лучшем случае двое – и на Демидова подготовят новое покушение. Скоро наступление.

– Откуда вы знаете?

– Об этом все говорят в городе. И не только.

– Вы неплохо осведомлены.

– Конечно. О Демидов е немцы знают все. Или почти… все. Ведь фюрер объявил его своим личным врагом.

Голос Конина потонул в грохоте, лязге…


– Танковая колонна прошла, – сказал Агапов, выключив магнитофон. В тот момент мимо отеля действительно один за другим шли и шли тяжелые танки «Иосиф Сталин». Технику перебрасывали через весь город к плацдарму, с которого планировалось начинать наступление. Стоя у окна отеля и беседуя с Кониным, Агапов подумал тогда, что зря выбрал этот отель в центральном квартале. Содержать Конина следовало бы в менее шумном месте, где-нибудь в одном из особняков предместья. Запись разговоров была бы более качественной. В Центре не любили, когда оперативные материалы были подготовлены неряшливо.

Шилов, злой и решительный, звякнул кареткой пишущей машинки.

– Зачем все это, товарищ Агапов?

– Что именно, Володя?

– Да возня… Магнитофоны, прослушка, микрофоны в его номере… Что ж мы… гестаповцы какие?

Агапов аккуратно снял ленту с магнитофона.

Шилов говорил и говорил, вдохновляясь своей искренней убежденностью.

– Человек из немецкого тыла вышел. Ясное дело – герой. Его бы к ордену. Столько лет под смертью ходил. А мы его… Все проверяем, недоверием обижаем. Ведь он же четко сказал – новое покушение гады готовят. Что? Да разве неправ я? Товарищ Агапов?

– Запрос в Центр готов? – сухо спросил майор, будто и не слышал ничего из того, что с такой горячностью только что упрямо твердил Шилов.

– Так точно, товарищ майор.

– Выслать с фельдъегерем. Ближайшей авиасвязью.

Шилов стиснул зубы.

– Я с ним под пулями… в театре… Он же меня…

– Лейтенант! Повторить приказ.

– Слушаюсь, – вскочил Шилов, шагнул в сторону, замер, – Выслать запрос на агента Макса авиапочтой в семнадцать ноль-ноль. Адрес получателя – Москва, Главное управление контрразведки. Полковнику Смолякову, лично.

Агапов кивнул.

– Верно.

– Разрешите выполнять?

– Выполняй.

Прежде чем лейтенант покинул комнату, уставленную звукозаписывающей аппаратурой, Агапов подошел к Шилову и сказал ему, быстро взглянув в колючие, злые глаза.

– Вот в том-то и дело, Володя. Человек из немецкого тыла вышел… Это ты… правильно… в самую точку попал…

Шилов молчал, хмуро насупившись, ждал.

Молчал и майор Агапов. Думал.

Со своим помощником, навязанным ему генералом Елисеевым, майор Агапов держался ровно, без начальственного барства. Двадцатитрехлетний, ершистый, в сущности, еще совсем мальчишка, толком и пороху не понюхавший на фронте, Шилов нравился ему. Но он не имел права многое объяснять лейтенанту. Агапов по привычке, для пользы дела и самосохранения, хранил глубоко в себе собственные рабочие догадки, предположения, опасения. Он не мог сказать Шилову, что тот, кого он назвал в театре именем агента, связь с которым оборвалась после Тегеранской операции, в действительности мог не быть Максом.

В папке, которую Агапов держал в своем секретном сейфе Главного управления контрразведки, среди текстов шифровок, датированных сорок первым и сорок вторым годами, наградных документов на ордена Боевого Красного Знамени и Красной Звезды на имя Макса, среди кодовых таблиц и списка позывных, не было фото самого Макса. Агапов не знал в лицо того, кто помог ему выйти в Тегеране на след группы Майера-Майера, благодаря кому удалось сорвать атаку немцами британского посольства.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7