Читать книгу последний трюк (Игорь Воронов) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
последний трюк
последний трюк
Оценить:

3

Полная версия:

последний трюк

Мы смотрим друг на друга. Соколов растерян. У меня наверняка видок тоже не очень собранный. Мы оба вновь обращаем свои взгляды на лицо убитого мужчины, и лишь после этого Соколов как-то осторожно отпускает голову водителя «Пежо».

— Что за черт? — выдавливает он из себя.

Я тоже хочу об этом спросить. Только не знаю кого.

— Это ведь не он, — не слыша от меня ответа, продолжает говорить мой напарник. По видимому, он просто не в силах молчать.

Но я, в отличие от него, храню тишину. Данная ситуация на меня действует по-другому. Мне, наоборот, не хочется говорить. Да и что говорить? Мы вляпались. За столько лет. Догадались? Совершенно верно. Мы убили не того человека. Что, небось ехидно усмехаетесь? Дескать, так и должно было в конце концов случиться. Вот теперь и разглагольствуйте о том, что убиваете одних только бандитов. Что ж, можете что угодно говорить. Но мне от этого сейчас не легче. У меня даже мысли не выстраиваются в определенном порядке. Так — хаотическая круговерть в голове.

— Как такое могло произойти? Сведения ведь от твоего информатора?

Соколов не унимается. Черт бы его побрал! А я продолжаю хранить молчание. Я вожу фонариком по машине. И ничего не понимаю. Вроде бы все так, как говорил информатор. Машина марки «пежо», темно-синего цвета. Время совпадает. Вот только тот, кто находится в машине, совсем не тот человек, которого мы ждали.

Я не тороплюсь пока делать выводы поспешные — они самые неверные. Так в основном всегда, проверено на опыте. Тем более что в голове продолжает царить неразбериха.

Я наклоняюсь к трупу и начинаю шарить по карманам его пиджака. Извлекаю на свет удостоверение. Бордового цвета с золотым тиснением. Круглое световое пятно скачет из стороны в сторону, ладони рук начинают потеть, а от соприкосновения с книжечкой я ощущаю невероятный, исходящий от нее жар.

Я раскрываю удостоверение и чувствую, как по позвоночнику растекается холод. Смотрю на Соколова, а тот на меня. В его глазах я читаю безысходность. Что он читает в моих, я не знаю, но думаю, также ничего оптимистичного.

— Здорово, — вместе со вздохом выплевывает Соколов. — Мы убили сотрудника ФСБ.

Уголки губ у меня вздрагивают. Я опять ничего не могу сказать в ответ. Можете продолжать злорадствовать. Тем более что я вас не слышу. А вот если бы услышал, то вам было бы не до ехидства, вы бы постарались поскорее от меня отбежать на безопасное расстояние. Потому что в эту минуту у меня неожиданно начала появляться злость. От того, что обкакались, и не просто так, слегка, а с головой. Мы убили не только постороннего человека, а еще и сотрудника ФСБ. Охереть можно.

Я вновь скашиваю глаза к раскрытому удостоверению. Внутри книжечки лежит клочок мелованной бумаги. Я машинально его подхватываю и при свете фонарика читаю: «Цен. окр. 16-00». Фраза написана шариковой ручкой, неровным почерком, и у меня непроизвольно возникает ощущение, что человек, который написал ее, очень спешил. Сообщение на клочке бумаги мне ни о чем не говорит. Более того, я ни черта не понимаю в этих сокращенных словах. Или не сокращенных? Но то, что этот клочок бумаги находится в удостоверении, свидетельствует о его важности. Я не успеваю перекинуться мнением со своим товарищем. С той стороны, откуда несколькими минутами ранее двигался покореженный ныне «пежо», слышится характерный звук двигателя.

Я и Соколов одновременно оборачиваемся на шум. Так и есть. К нам с ярко горящими фарами приближается автомобиль. Мудила, который сидит в нем, включил дальний свет. Видимо, считает, что ему все дозволено в городе.

На отрезке дороги, где горят фонарные столбы, я подмечаю марку машины. И мне неожиданно становится плохо. «Пежо». Будь проклят этот день!

От Соколова сей факт тоже не укрывается. Я вижу, как у него каменеет и бледнеет лицо. Наверняка у нас возникает одна и та же мысль. Правда, выяснить мне это не удается. Соколов незамедлительно приступает к действиям.

Он вырывает из моих рук пистолет (свой сует за пояс), отстраняет меня чуть в сторону, обходит покореженную машину спереди и, положив руки с оружием на верх кузова, прицеливается в двигающуюся мишень.

От яркого света фар я невольно зажмуриваю глаза и тут же, пересилив резь, открываю их. Этому стервецу в «пежо», по-видимому, плевать, что он может ослепить водителя встречного транспорта. Ну, Соколов ему воздаст по заслугам. Вообще Соколов может стрелять и с закрытыми глазами. Такой уж он у нас.

Сколько раздается выстрелов, я не считаю. Мне кажется, что напарник выпускает весь магазин.

Слышится скрежет тормозов, яркий свет фар смещается в сторону, и через несколько секунд все кончено. Звук удара. И второй «пежо» застывает у фонарного столба с деформированным капотом. С противоположной от нас стороны. Картинка, скажу вам, получается что надо. Это надо видеть.

Соколов приосанивается и бегом пересекает улицу. Даже мне не кричит, чтобы я его прикрывал. Я, не раздумывая, отправляюсь следом.

Натворили мы дел, конечно, ого-го! Если сейчас кто-то будет ехать, выкрутиться нам будет совсем не просто. Если, естественно, снова не начать стрелять. Но я, кажется, обещал, что забегать вперед не буду.

Я останавливаюсь. И направляю луч фонаря на открытую дверцу со стороны водителя. Ее уже успел распахнуть Соколов. Очень уж ему не терпится.

В отличие от первого водилы, этот лежит в салоне, головой уткнувшись в баранку.

Соколов нетерпеливо приподнимает голову новой жертвы. И я облегченно вздыхаю. Да, на этот раз мы отправили на тот свет именно того, кого и намеревались. Но разве это может исправить допущенную несколькими минутами раньше оплошность? Как-то машинально я высвечиваю фонариком салон автомобиля, саму машину и, тяжело вздохнув, выдаю невпопад:

— Ну вот.

Я чувствую, как Соколов вздрагивает, словно наталкивается на гремучую змею. Но на этот раз я решаю не ждать слов от своего дружка и первым подвожу итог:

— Информатор мой не врал.

— Не врал?! — Соколов подпрыгивает на месте. — Ты считаешь, то, что этот отморозок и фээсбэшник ехали на автомобилях одной и той же марки в одно и то же время, — случайность?

Соколов с остервенением тычет указательным пальцем сначала в один «пежо», затем в другой. У меня такое ощущение, что он хочет проткнуть своим перстом железные кузова злосчастных машин. В крайнем случае той, возле которой мы стоим.

— Хочешь сказать, что мой информатор нас подставил? — Я пытаюсь несколько урезонить своего дружка Но не тут-то было.

— А что еще?

— Я знаю его уже пять лет. У него кишка на это тонка.

— Тонка? — шипит мне прямо в лицо Соколов. — Знаешь, что мы в первую очередь сделаем? Посадим его на кол и проверим, насколько прочна эта кишка.

Ну, я, конечно, не так чтобы против, но вообще у меня на этот счет свое мнение. Но Соколова сейчас не переубедишь. Ему если что-либо втемяшится в башку, лучше согласиться. Себе дороже.

— Ладно, — уже спокойнее произносит Соколов. — После будем разбираться. Давай сматываться.

Он опускает голову и удивленно спрашивает:

— Это что у тебя?

В одной руке у меня фонарик, а во второй... Вот черт, таскаю с собой удостоверение мертвого фээсбэшника, ничуть о нем не задумываясь. Совсем уже голова помутилась.

— Корочка человека из ФСБ, — произношу я в ответ.

— На хрена она тебе? Забрось назад.

— Там странная бумажка, — решаюсь произнести я, открываю удостоверение и показываю кусок мелованной бумаги.

Соколов даже не читает то, что меня заинтересовало. Он резко хватает кусок бумаги со странными словами и сует ее себе в карман брюк.

— Отнеси назад, — повторяет он. — А я здесь приберусь.

Я не возражаю. Пересекаю проезжую часть и останавливаюсь у покореженного «пежо», из раскрытой дверцы которого свисает к земле голова мертвого человека.

Удостоверение я возвращаю его хозяину — засовываю во внутренний карман пиджака. И несколько секунд размышляю, не втолкнуть ли неподвижное тело внутрь салона, но затем отказываюсь от этой затеи.

Я слышу гулкие быстрые шаги по асфальту, поворачиваю голову и встречаюсь со взглядом Соколова. В руке у него «дипломат».

— Держи, — произносит он на ходу и передает мне в руки поклажу. — Все на месте. Чемоданчик набит деньгами.

— Значит, мой информатор прав? — приободряюсь я.

— Прав, прав, — нехотя отвечает Соколов. — Только насколько?

Ишь ты! До последнего не будет признаваться в своей неправоте. Но я на него не обижаюсь. Слишком долго мы едим из одной тарелки.

Соколов наклоняется к трупу случайной жертвы, и я вижу, как он сует в безвольную ладонь ствол.

— Думаешь, кто-то поверит, что они перестреляли друг друга? — не скрываю я скептицизма.

— Отправляйся к машине, — резко произносит Соколов, не желая разглагольствовать на эту тему. — И жди меня в ней.

Я пожимаю плечами. Но Соколов этого не видит, занятый своим делом.

Я поворачиваюсь и убираюсь с этого проклятого места. В «БМВ».

Через лобовое стекло я наблюдаю за темной фигурой своего товарища. И по его движениям очень хорошо улавливаю, что он делает.

В руках Соколова оказывается некий предмет. И я вскоре сознаю, что это просто тряпка. Наверняка он ее вытащил из салона покореженного автомобиля. Этой тряпкой он принимается заметать следы, которые мы оставили на обочине. Мне кажется, что это того не стоит. Но у Соколова, конечно же, свое мнение. И, руководствуясь им, он с энтузиазмом таскает тряпку по песку, которым выложена обочина, сначала возле одной машины, затем возле другой. И только после этого направляется к «БМВ».

Я завожу двигатель машины. Соколов плюхается рядом со мной, шумно захлопывая дверцу.

— Разворачивайся, — бросает он, не глядя в мою сторону.

Я так и делаю. Развернувшись, останавливаюсь, не съезжая с асфальтовой полосы. Я уже предугадываю, что дальше будет делать Соколов.

Так и есть. Он выпрыгивает из машины и все той же тряпкой стирает с песка следы протекторов нашей машины. «Старатель», как есть, наш Сокол.

Он возвращается в машину, кидает тряпку на заднее сиденье и жестом партийного лидера тычет рукой в лобовое стекло, указывая «верный путь».

— Жми на газ.

Меня не нужно упрашивать. Я и так считаю, что нам повезло. А вы нет? Но мне наплевать. У меня в данный момент одна мысль — поскорее убраться отсюда. Соколов кладет на переднюю панель автомобиля оружие.

— Из этого пистолета я убил фээсбэшника, — докладывает он ровным голосом, словно читает реферат. — А из того, который был у тебя...

— Ты ухлопал Винта. — Особого ума не нужно, чтобы об этом догадаться.

— Точно. И оставил этот пистолет в руках мертвого человека из ФСБ.

Винт — это водила «пежо», который мы ждали. Бандюк из бандюков. Деньги он вез для судьи. Чтобы смягчить приговор своему уродцу брату, который уже несколько месяцев прозябал в СИЗО по обвинению в убийстве. Ну, разве мы не санитары? Ухмыляетесь? Черт с вами!

— Допустим... — начинаю я мыслить логически. — Допустим, можно предположить, что фээсбэшник пристрелил Винта. Но кто тогда укокошил самого человека из ФСБ?

— Тот, кто ехал с Винтом, — как ни в чем не бывало отрезал Соколов.

Выдержка у него та еще.

— А кто с ним ехал? — Наверное, более идиотского вопроса я не мог и придумать.

— Вот его-то нам и придется найти, — ровно произносит Соколов. — Разве это нам впервой? Нужно найти какого-нибудь козла отпущения из окружения Винта, подсунуть ему это оружие (Соколов тычет пальцем в рукоятку пистолета, который лежит на передней панели автомобиля), оставить на этом стволе (вновь удар пальцем по вороненой стали) пальчики этого козла, ну а дальше... Пусть попробует выкрутиться при такой улике.

Я молчу. Потому что в общем-то полностью согласен со своим дружком. И рад, что в данной ситуации он не растерялся. В отличие от меня.

— А твоего информатора в любом случае придется убрать, — неожиданно произносит он. — Не нужен нам даже такой свидетель. Ведь он знает, что мы направились сюда?

Возразить нечего. И теперь придется «стирать» мне.

— Думаешь, сможем проскочить? — как-то пытаюсь смягчить разговор.

— Патрульный наряд или кто-то еще обнаружит трупы, — начал разглагольствовать Соколов. — Это неважно. Когда узнают, кто убит, приедут не только из милиции, но и из ФСБ. Это естественно. ФСБ будет по своей линии расследовать. Ну, а наша служба... Скорее всего вся тяжесть ляжет на райотдел, чья территория. Но главк ведь может помочь? Не находишь? И почему бы это были не мы?

В самом деле. Почему бы нет? Что, небось опять скептически усмехаетесь? Давайте-давайте. Теперь я добрый. Когда все позади. Или я спешу?

Сейчас мы выезжаем на центральный проспект. Мимо нас проскакивает «мерседес». Но я уже спокоен.

Неожиданно Соколов начинает шарить по карманам своих брюк, словно что-то потерял и проверяет, так ли это.

Вытаскивает клочок бумаги. Тот, который я ему передал, вернее, он сам его выхватил из удостоверения мертвого фээсбэшника.

Соколов, по-видимому, считает, что теперь самое время ознакомиться с информацией на куске мелованной бумаги.

— Что-нибудь понял? — не выдерживаю я долгого молчания.

Соколов неторопливо складывает бумажку вдвое и кладет ее назад в карман своих брюк.

— Можно предположить, что 16-00 — это время, — торжественно произносит он.

Я скептически хмыкаю. Мне этого мало.

— А остальное? — подгоняю его я.

— А остальное может значить что угодно, — пространно заявляет он и откидывается на спинку сиденья.

Я больше его не тревожу. Зачем? Мне сейчас хочется поскорее оказаться в теплой постели. Но перед этим, конечно, поделить деньги. Наши деньги. За работу.

Фу, устал я с вами говорить. Прошу, конечно, прощения, но мне нужно отдохнуть.


2. СЕРОВА


Прошел год, как не стало Эрика, моего мужа, а я так и не смогла прийти в себя после такой утраты. Горечь, боль — это как-то притупилось. Дело совсем в другом. Когда был жив Эрик, я не задумывалась о будущем, мне оно казалось беззаботным и ясным. Муж у меня был богатым; фактически владел двумя банками, а также был соучредителем одной крупной внешнеторговой фирмы. Конечно, он не сразу добился такого положения. Нет. Понадобились долгие годы. Многие женщины, видя меня с ним, завистливо смотрели нам вслед, и каждая про себя наверняка думала, что вот-де подхватила себе «денежный мешок». Дуры набитые. Я ненавижу свою половину человечества. Не знаю как кому, а мне встречались только завистливые или глупые как пробки бабы, с которыми кроме как о дорогих украшениях и шмотках и поговорить было не о чем. Говорят с тобой, а в глазах их так и читаешь: «Конечно, с таким богатеньким мужем можно что угодно себе позволить». Идиотки тупоголовые. Я никогда бы не вышла замуж только из-за денег. И с мужем я своим познакомилась, когда у него в карманах ветер гулял. Он только закончил институт, а я — школу, обычную среднюю школу. И ехали мы в обычном трамвае. Ко мне прицепился контролер, а он заступился и заплатил штраф — как потом сказал, это у него были последние деньги от стипендии. Мне было шестнадцать, ему двадцать шесть. Он был симпатичный, среднего роста, я была выше его на полголовы. Мне вообще-то никто не давал тогда моих шестнадцати. Минимум двадцать. Но, несмотря на разницу в возрасте и росте (нас и позже называли не иначе как «французская парочка»), мы влюбились друг в друга, как Ромео и Джульетта. После того, как мы вышли из трамвая, он проводил меня до дома и всю дорогу рассказывал и рассказывал о чем-то, я даже не помню о чем, но мне было приятно его слушать, слушать один лишь голос, и неважно, что он говорил, лишь бы слышать эту мелодию. У него был талант завораживать людей своими разговорами. Меня он тоже заворожил. Потом были свидания. А через год мы поженились. Его родители выделили нам маленькую комнатку в своей трехкомнатной квартире. Вот так мы начинали. С голого места... Как давно это было! Больше десяти лет. Когда только стала развиваться кооперация, Эрик не бросился в мелкий бизнес, в это «купи-продай». У него был дар провидения. Он не раз мне повторял, что вся эта мелочь ненадолго, она пройдет, будущее за крупными компаниями. Он был одним из первых, кто ринулся создавать частный банк вместе с горсткой друзей-сподвижников. В то время как другие сколачивали деньги на представившейся возможности где-то подешевле купить, а затем в другом месте подороже продать, он, в отличие от них, не стремился к сиюминутной выгоде, нацеливаясь на перспективу. «Пусть сейчас мы немножко победствуем, — говорил он, — но затем все окупится». Он так уверенно это предсказывал, что я нисколько не сомневалась в его словах. И Эрик оказался прав. За десять лет он стал тем, о ком я говорила: у него были два банка и крупная компания. Он на самом деле оказался провидцем. Разве я могла об этом даже мечтать? О роскошной квартире, машине? Что у меня будет счет в Цюрихе? Эрик сам мне его открыл, вернее, вместе со мной. И все заработанные деньги переводил на него. В юношеские годы какая-то цыганка нагадала ему, что он проживет не больше сорока лет. Он мне рассказывал об этом с усмешкой, но я чувствовала — из-за этого предсказания что-то гложет его внутри. Как-то он заявил, что, если с ним что случится, он желал бы, чтобы деньги, заработанные им, не пропали. В своей жизни он любил только своих родителей и меня. Это он мне так сказал и добавил, что меня — даже больше. Поэтому и счет открыл только на меня... Эрик очень хотел детей. Но вначале, пока мы еще не встали как следует на ноги, он сам сдерживал себя, уверял, что нужно подождать. Материальное положение он считал одной из важных предпосылок для того, чтобы заводить детей. Потом уже я просила подождать. Вознамерилась вдруг учиться, не хотелось возле мужа быть человеком со средним образованием, хоть он и говорил, что для него это большой роли не играет. Я поступила в университет, но проучилась только три курса, бросила, почувствовав, что желания учиться больше нет никакого. Эрик тогда усмехнулся и сказал, что ничего страшного, может, оно так и лучше. Он вообще придерживался патриархальных взглядов. «Жена должна хранить очаг, а муж быть добытчиком». Это была его любимая приговорка. Так у меня осталась одна специальность — домохозяйка. Он проводил очень много времени на работе. Это и понятно. И требовал от меня лишь одного: чтобы когда он приходил домой, на столе его ждал сытный теплый ужин, а я его встречала улыбкой. И когда его банки и фирма заработали, он прибавил, чтобы я не жалела денег ни на что, достаточно, что детство свое мы провели в нищете... Как только у него выпадало несколько свободных дней, он брал меня с собой, и мы вместе куда-нибудь ездили. В горы, на какие-нибудь острова. Мы уже могли себе это позволить. Я любила Эрика. Очень любила и как могла наполняла его этой любовью. Эрик заставил меня выучить английский язык. Ему было некогда, а он очень часто контактировал с зарубежными партнерами. Все вечеринки он проводил вместе со мной. Никогда он не отправлялся один ни на какой бы то ни было банкет. И жутко гордился, когда я свободно разговаривала с его гостями на английском. Как, впрочем, и тем, что его жена высокая, красивая и сексапильная шатенка.

Я жила, не задумываясь над тем, что будет завтра. Мне казалось, что ничто и никто не сможет его омрачить. Но все внезапно рухнуло. Эрика не стало. Сбылись предсказания цыганки. А со смертью Эрика я поняла, насколько не приспособлена к самостоятельной жизни. Кем я была, когда был жив муж? Домохозяйкой. Все решения принимал Эрик, все проблемы решал тоже он. Я лишь жила при муже, отгороженная им же от всех житейских проблем. Наверное, это и плохо. Потому что с уходом Эрика я стала беззащитна. Я не знала, как дальше жить, как к чему подступиться. Раньше я просто ни о чем не беспокоилась. Я знала, что у меня есть Эрик, который все сделает так, как надо. Но теперь я осталась одна. Мне не у кого было спросить совета, все нужно было решать самой. Наверное, это была единственная ошибка моего мужа. Ему нужно было научить меня жить одной. Научить умению выживать в условиях, когда ты как Робинзон, а вокруг тебя ни одной родной души. Но Эрик делал все наоборот. Он оберегал меня, оберегал от всех невзгод, и я жила как цветок в тепличных условиях. Не задумываясь о том, как буду чувствовать себя без садовника.

Настоящих подруг у меня не было и нет. Есть знакомые, которые иногда прибегают ко мне просто помолоть языком. И если раньше в их глазах можно было прочесть, что я отхватила хороший кусок в лице Эрика, то теперь в них искрился не менее красноречивый вывод: и чего ты киснешь, когда у тебя от Эрика осталась куча денег, их тебе хватит до конца дней. Может, оно и так. Может, другая на моем месте и не унывала бы. Молодая, красивая, богатая, что еще надо? Но я не другая. Все дело в том, что Эрика я по-настоящему любила. И до сей поры отчетливо сознавала, что и меня никто не сможет любить так, как он. Никто так, как Эрик, не будет целовать каждый изгиб моего тела, каждую родинку, никто, как он, не назовет меня «кареглазкой» и своими губами не прочувствует каждую ресничку. И никто не скажет, что для него самое главное, чтобы удовольствие от близости в первую очередь получала я, а ему достаточно и того, что мне хорошо. Но разве кому-нибудь об этом расскажешь? Такое можно хранить только в своей душе. Потому что это глубоко личное. И разве скажешь этим завистливым дурам, что, если бы у меня была альтернатива: все деньги или Эрик, — я бы выбрала Эрика? Я бы согласилась вновь жить в маленькой комнатке, но рядом с ним, с Эриком. Мне бы никто не поверил. Все считали, что мне повезло. Сначала отхватила классного мужа. А теперь стала молодой богатой вдовой.

После смерти Эрика я больше всего жалею об одном. Что мы так и не завели ребенка. Пусть бы хоть одного. Все-таки маленькая частичка от него осталась бы. И мне было бы чуть полегче. Ведь я бы знала, ради чего жить.

Совсем недавно я была в Цюрихе. Пробыла там около двух месяцев. В банке мне сказали, что все деньги на месте и я могу распоряжаться ими в любое время. И мне не обязательно лично приезжать в банк. Я купила домик недалеко от гор и прожила в нем около месяца. Но затворничество не принесло мне удовлетворения. Мне всего лишь двадцать восемь лет, и отгораживаться от жизни, наверное, слишком рано. Но что делать дальше, я не знала.

Две недели назад я вернулась в Москву. Здесь многое осталось. Дом за городом, квартира в центре столицы и, главное, могила Эрика. У надгробия мужа я провела много времени, пытаясь разобраться в себе и глупо надеясь, что покинувший меня любимый человек подскажет, как мне дальше существовать.

В нашей с Эриком квартире очень уютно. Я сама в свое время выбирала мебель. Находясь вдали от дома, мы с Эриком всегда стремились обратно, в наш домашний уголок.

Я как раз вернулась с кладбища и пила горячий кофе, когда раздался звонок зуммера у входной двери.

Видеть не хотелось никого. Однако звонок звучал довольно настойчиво, долго, не прерываясь.

Я тяжело вздохнула и двинулась в прихожую.

Старая знакомая Элизабет впорхнула в квартиру, едва не сбив меня с ног.

Двадцатипятилетняя красотка среднего роста как метеор набросилась на меня и принялась обнимать.

— Машка, Машка! — причмокивала она губами. — Как услышала, что ты приехала, сразу к тебе. Ну ты, подружка, похорошела.

Она отстранилась от меня и оценивающе смерила взглядом.

— Признавайся, — лукаво подмигнула она, — нашла кого-нибудь?

Ее бесцеремонность бесила меня всегда. И больше всего то, что она могла болтать что угодно, не задумываясь над тем, приятна ее болтовня собеседнику или нет.

— У меня муж всего год как умер, — попыталась урезонить ее я.

— Да ладно тебе, — махнула рукой она. — Не в монастырь же ты ездила.

Элизабет подмигнула мне, как заговорщица.

— Швейцария... — тут же мечтательно промолвила она, поднимая глаза к потолку и чмокая от наслаждения губами. — Красота, наверное, да?

Я поморщилась. Говорить с этой болтушкой не хотелось.

Элизабет отошла от меня, сняла с себя шикарную дубленку, бросила ее на тумбочку, следом сумочку, стащила сапоги, плотно облегающие икры, и, не интересуясь больше ничем, прошла в гостиную.

Коротенькая юбочка, плотные дорогие колготки, тонкая кофточка четко подчеркивали достоинства ее фигуры.

— Ты почему не позвонила? — не оборачиваясь ко мне, бросила она, по-хозяйски расхаживая но гостиной.

Я ничего не ответила, закрыла на замок входную дверь и прошла в комнату, которую облюбовала моя старая знакомая.

Вообще-то ее имя Лиза. Но ей оно не нравится. Ей ничего наше, родное, не нравится. Она грезит и признает только заграничное. Вот и имя свое переиначила. Дура набитая. Еще подругой себя называет. Какая она мне подруга? С ней и поговорить не о чем. Да и как поговоришь, если она даже рта не дает открыть, тараторит что попало, не заботясь о слушателях. Муж ее был компаньоном Эрика. Хотя... скорее Эрик «был», потому как его не стало, а муженек Элизабет живет и здравствует. И вышла Лиза замуж исключительно по расчету. Она на двадцать лет младше своего полулысого, метр с кепкой, суженого. И в общем-то считает, что все красивые женщины выходят замуж исключительно из меркантильных соображений. Тупоголовая блондинка. Помню, когда умер Эрик, она даже мечтательно произнесла, что и ее «полулысый умник» не вечен. Никакого такта.

bannerbanner