Х-пирамида

Видя, что Хенутсен озлилась, царь было начал: – Сын, да пребудешь здрав… – Он сказал и умолк, задумавшись. После бросил: – Хочешь войска вести?.. Друг Единственный Петефхапи! Принц воевал с тобой. Может принц быть стратегом?

Тронув изломанный в битвах нос, тот хмыкнул: – Лучшие в битвах там, на Синае, был Небти-Чебти, внук львиц-богинь, и сын твой, славный Джедефра, – пусть ужасает урей твой подлых! Он полководец.

Принц ждал в волненьи, сжав рукоять меча.

– Всем слушать! – крикнул Хеопс. – Коль в Нубии склоки, пусть принц идёт туда полководцем. Сам, без тебя идёт, Петефхапи. Будет Командующим войск Юга!

Принц был в восторге.

Гневно царица встала – и села снова.

Царь воздел Крюк и Бич. – Почтён чин. Был ритуал Кормлений, всё обсудили. Здесь мне несносно. Ибо мне кажется, что я – с неба, что я пришелец. Жил-был, терпел вас, ваш злой уклад… Всё, больше я не могу быть с вами.

– Смилуйся! – возопила знать. – Без царя мы – словно земля без Ра! Боль и страх в нас! Жди грозной смуты!

Князь Сехемхет воскликнул: – Вы, помолчите! Сéбек пожри вас! Тщитесь учить царя?! Дураки! Он волен, бог присносущий наш, не единственно в барке жить близ Ра-Кéдита, но вообще уплыть – хоть на Крит, не то в Азию. Ибо власть его и свет слов повсюду, где бы он ни был.

– Верно, брат! – Царь кивнул. – Объявлю нашей матери об особой меж нами дружбе, о понимании… – И он встал. – Вам, хáтии, сéры, шéмсу, семéры и остальные, я скажу, что мне мил Хамуас мой. Он – вид Египта, всех наших дел и мыслей. Он есть душа Египта, Ка его, Ба его, также чин, и обряд, и вера… Я же иной в душе… Я клянусь Ра, Птахом и Эннеадой, что не покину царскую барку, коль не увижу дива, что обернёт державу, будто плуг землю, так, дабы верхнее стало нижним, чёрное – белым; дабы чтó славилось в Двух Египтах, стало бы прóклятым.

– Царь! – взывал Петефхапи. – Я покорю Крит и Кипр! Желаешь? Я покорю, Мегиддо! Будет ли чудо?

– Переверни Египет. – Вот что сказал царь и зашагал из зала, следом – маджаи, крупные негры, с пиками и мечами.

Вскоре, в другом дворце, он, войдя в покой, отшвырнув Крюк и Бич – свой скипетр, снял с себя красно-белый венец с бородкой, что закреплялась под подбородком. Бритоголовый, в ускх-ожерелье и в царском схенти, он ожидал застыв.

Показалась Эсме, и они, обнявши́сь, молчали.

– Мы расстаёмся? – всхлипнула дама.

– Мы будем плавать в море до смерти. Ибо, решил я, – вновь возгласил Хеопс, – что вернусь к ним лишь после чуда, что обернёт державу, будто плуг землю, так, дабы верхнее стало нижним, чёрное – белым, дабы чтó славилось в Двух Египтах, стало бы прóклятым.

Дама страстно прильнула; анх, crux ansata, или «крест жизни», ткнулся в Хеопса; белая грудь критянки вмялась в его грудь, чёрную.

– Я постиг, Эсме, что любовь, – говорил он, – рушит законы. Этим законам я изменил с тобой. Без законов, князь Дэн в этом прав, чин рушится. И я жду Суд богов! Я знать хочу: боги ценят иное, чем люд Египта, или всё то же? судят законом или любовью?.. Жизнь моя! – объяснял он. – Сердце вещает мне: то, чтó делаю я, – зло с виду, только лишь с виду, а по себе и не зло отнюдь. Ибо нет зла в любви. Ибо сердце твердит мне: если любви дать волю, сразу возникнет мир новый, истинный!

– Мне нужна жизнь и ты, – подняла взоры женщина. – Жизнь нужна, дабы видеть тебя, любимый!

Дверь отворилась всей своей массой чёрного дерева на трёх петлях из золота, и маджай с копьём отступил вовнутрь перед женщиной.

– Хенутсен… – проронил Хеопс.

Та, войдя, задержалась подле венцов и скипетра на полу.

– Ты бросил их?! – распекла она. – Дабы кто-то надел венцы, совершаются войны; род спорит с родом, дабы воссесть на трон! Не венцы ты бросил – бросил Египты! Власть свою бросил перед критянкой?! О, ты безумен, царь! Твоя жизнь – в Эсме?! Знать шутит, боги смеются! Ради критянки бросить Египты?!.. Но не затем я здесь. Да познаешь ты суд богов за твою связь с Эсме поздней. Говорить хочу.

– Говори давай. – И царь жестом выслал маджая.

Долго и гордо стыла царица – дочерь великих древних династий; вспыхивали браслеты и диадема на парике её. – Ты, – сердясь повела она, обойдя Эсме, – óтдал войско Джедефре? сыну блудницы, коя с тобой и рада, что рушит Мемфис?! Разве не видишь: он ищет власти, этот Джедефра! Ты не отправил против нубийцев принца Хефрена: ты его ценишь, видимо, меньше, хоть он наследник? Я не желаю, дабы Джедефра после войн в Нубии вдруг нагрянул к нам с войском и погубил Хефрена вместе с Бауфрой. Что он не просится, плут, в номархи? Он жаждет власти! Рати синайские с ним едины и за него горой, ибо он их водил на шейхов при Петефхапи. Нынче рать в Нубии отдаёшь ему?! Он воюет, ходит в походы. Он рвётся к трону! Ты вскормишь хищника, кой бесстрастно пожрёт нас! В нём кровь критянки, кровь островных разбойников, что на их триакóнторах доплывают до Ливии и здесь грабят нас, нападая на сёла, грады и храмы наших Египтов. Ты и Эсме взял, царь, в фаворитки, дабы смирить их пыл. Тварь всего лишь заложница!!

– Ты не ведаешь истины, – произнёс Хеопс и направился к ложу. – Судишь по виду, а не по сердцу… – Он сел на ложе. – Знала бы ты, что делаешь, и тогда Ка и Ба твои содрогнулись бы… Неразумная! Кто, кто знает ход Ра, сестра? знает тайное, сокровенное?

Хенутсен подняла с пола красный венец. – Я тебе дала это! Я, царь! Я Трон Египта, мать его. Я сестра твоя и супруга. Я кровь Династии! Отмени указ о Джедефре, дабы не видеть Мемфис в руинах, Нил же – кровавым.

И она вышла вместе венцом в руке.

– Убежим, Эсме! – прошептал царь. – К морю!

Утром Джедефра шёл в Дом Войны. Царь ночью отбыл в Ра-Кéдит, в кой вслед за ним потащили барку. С ним отбыла и Эсме, мать принца. Он не хотел встреч с матерью. С ней он чаще встречался только глазами – с тех пор, как вырос. Он мечтал, дабы мать его сделалась Хенутсен, царица, а не наложница, дочь какого-то князя с Крита; он тогда мог рассчитывать на престол, потому что Хефрен с Бауфрой, эти слюнтяи, два принца крови, с ним не сравнятся воинским даром… Но, наконец-то, всё изменилось: он – полководец! В Нубии он покажет, что может больше, чем белоручки!

– Принц! – догнал его скороход. – Папирус, – будешь ты славен!

Сразу Джедефра, стоя под пальмой, этот папирус начал читать, волнуясь и полагая, что получил указ о своём назначении… После руки его обвисли. Словно не слыша птиц и не видя вставшего выше кровель солнца, он удалился в скромный покой свой; вечером сел в портшез, – но прежде сняв украшения и надев полинялый схéнти.

Ехал он долго, вплоть до предместий, рослый, могучий, в воинском парике. Ра падал, мир обагряя… В пыльном квартале принц вышел к лавкам, где торговались грязные шлюхи, шлялось отребье, из пустынь дул ветер, знойный и пыльный. Там принц вошёл в харчевню, в шум её и в зловонье. В сумраке пили простолюдины, ссорясь, кидая нá пол объедки. Принц, выбрав место, вышиб оттуда нескольких пьяниц. Страшного негра, кем он казался, все обходили, в том числе и разносчицы. Он швырнул в них кувшин, побуждая приблизиться. Девки взвизгнули. Поднялась со своих мест тройка, – судя по виду и по рубцам, вояк, – и пошла к нему.

– Ты, нубийский пёс!! Небти-Чебти клянусь – затухни! Не обижай дев! Ну-ка, бегом в хлев! Здесь египтяне, а не какие-то…

Вдруг один пригляделся. – Царский сын… Да простишь нас! Ты в бедном виде… Не подымай меч гнева!

Это, принц понял, были солдаты; с ними бок о бок он бился насмерть под предводительством Петефхапи против номадов.

– Смолкните, – обронил он. – Пусть здесь не знают, кто я… Ты! – приказал он. – Шлюха тупая! Хлеба и пива!

Девка-прислужница всё тотчас принесла; он выпил – целый кувшин. Рыгнув, взял лука, пару головок, долго жевал их, глядя в пространство. Тройка робела, чуя, принц недоволен.

– Гусь где? Где, стерва? – бросил он.

– Ты заказывал? – Девка вскинулась. – Я не помню.

– Быстро неси нам! Или огрею – не соберёшь костей!

Подбежав, девка шлёпнула на подставку недопечённого с луком гуся.

– Тварь, ты откуда? – спрашивали солдаты, гладя её. – Ливийка? нет?.. А, критянка!.. Хочешь египетских, дура, палок? Сядь к нам, ну? Живо! Мы вас, критянок, Ху вас возьми…

Принц стукнул вдруг по подставке. Он обозлился.

Старший из тройки цыкнул товарищам, позабывшим, кто мать Джедефры. – Мы, как пришли, принц, – пробормотал он, – ну, с Петефхапи, так посейчас тут, вроде охраны стольного града, как приказали. Ждём, на Синай пошлют…

Досказать ему нé дали, потому что в харчевню вторглись бандиты с палками и ножами, с плотно закутанными в рвань лицами. Подавальщицы-девки вскрикнули, пьянь стихла.

– Эй, вы! – гаркнул разбойник. – Быстро посуду, кольца, одежду! Или вам смерть всем!

Вырвав подставку из-под печённого с луком гуся, молча Джедефра кинулся с ней на банду. Бил тоже молча. Тройка солдат способствовала мечами. Вскоре бандиты корчились на полу. Их выволокли наружу. Скрылись все посетители. Только принц и солдаты пили по-прежнему. Девки им угождали; тирец, хозяин жалкой харчевни, благодарил их.

– Вои могучие! Три бадьи для вас охлаждённого пива!!

– Истинно мы могучие!!! – загорланили воины.

Пьяный, в пятнах от крови на порванном сером схéнти и на руках, принц пил, матерясь. На пороге взялась фигура – судя по красной длинной одежде и по высокой шапке цилиндром, тучный семит со свитой. Верно, торговец, коих изрядно в Мемфисе, из Сидона либо из Ура. Принц вспух неистовством, видя в каждом врага. Сжав кулак, он готов был сорваться и сокрушить купца. Тот приблизился. Это был не семит, а номарх Сехемхет.

– Жизнь, жизнь вам! – бросил фаюмец, сев на подставленный табурет с отдышкой. Он дал солдатам, бывшим с Джедефрой, камень, кажется, лазурит. – Уйдите, вот вам на пиво.

Воины отошли и пили с местными шлюхами. Слуги князя стали у входа, чтоб не впускать никого.

– Дурная, – хмыкнул номарх, – харчевня!

– Но ты сам и здесь точно бандит, князь. – Принц глянул в глазки тучного гостя, брата царя по матери, – своего, выходило, дяди. – Переоделся под азиата… Трусишь? Боишься брата, Хеопса, – будет он благ! Пей пиво.

– Лучше вина мне… – Князь поднял руку, и служка подал ему две чаши. – Жизненно. Мы сидим с тобой здесь и пьём, а дела в государстве плохи.

– Да. Оттого, что если кто может что-нибудь сделать, тот не у власти, – буркнул Джедефра, глянув на визави.

– Ты прав, принц, прав… – Тот отпил. – Прав, клянусь Сéбеком. Но теперь ты командуешь Югом, как и сказал царь, – будет он славен и невредим навечно! Выкажешь ум свой, воинский пыл.

Джедефра, резко схватив гуся, разорвал его и стал есть.

– Дойдёшь до истоков Нила и покоришь всю Нубию, – продолжал номарх, не сводя глаз с принца.

– Чёрт!! Глумишься?! Знает весь Город: царь вчера дал указ, нынче поутру отменил… Обидно… Вот я и пью здесь. – Из-под солдатского парика Джедефры тёк и тёк пот; он пальцами раздавил две кружки, сколки попали в князя.

– Знаешь, – выдавил Сехемхет, отряхиваясь, – жизнь – Хаос. В нём всё возможно. Может случиться так, как со мною, славный Джедефра. Снофру сверг Хýни, кто был отец мой. Я потерял престол и стал князь всего, да и то потому что я – сводный брат Хеопсу. Оба в накладе мы, ведь как мне не бывать царём, и тебе не быть. Мне не быть, хоть заслуживаю по крови. Но и тебе не быть, хоть заслуживаешь по силе и по уму, племянник.

Принц взволновался, ибо впервые князь допустил их родственность. Смех солдат, визг девок, коих солдаты ухарски жали, – он ничего не слышал, кроме слов дяди.

– Да, как бы царь ни ценил тебя, если ценит вообще кого-то, как бы силён ты ни был, сколько бы ни имел побед, – даже больше, чем Петефхапи, – вёл дядя ровно, – ты не получишь власть. Хенутсен не даст, Хамуас не даст, чин страны не даст. Ты бастард, а почтенная твоя мать – критянка, вот как те шлюхи, – ткнул номарх на прислужниц, видя, что принц мрачнеет. – Ей повезло, Эсме, что пришлась царю. И тебе везёт: от Эсме и Хеопса ты царский сын, мой друг, пусть не ранге наследника. Кончишь жизнь ты командующим войск Юга либо номархом хилого нома подле порогов Верхнего Нила. Будешь зарыт там, сделают надпись: здесь склеп Джедефры, сына царя, начальника войска Юга. А вот Хефрен…

Князь смолк.

Джедефра пил пиво, не отзываясь.

– В случае худшем… – снова продолжил князь, сняв семитскую шапку в виде цилиндра с выбритой головы. – Царь Хеопс – да пребудет он здрав – умрёт; принц Хефрен сядет в Мемфисе на престол; мать его, Хенутсен, вмиг выставит и Эсме и тебя на Крит; отец её и твой дед, вождь критского племени, к той поре будет мёртв, и будете вы чужие.

– Дальше что? – буркнул принц.

Сехемхет похмыкал. – Но, мой племянник, жизнь точно Хаос. В нём – всё бывает. Вдруг тебе всё же быть царём?

– Нет, тебе быть царём, – оборвал Джедефра. – Я полукровка. Ты – отпрыск Третьей бывшей Династии.

– Стар я… – Князь щёлкнул пальцем, и его слуги выгнали заходивших с криком в харчевню пьяниц. – Прочь их, доносчиков!.. Мне, племянник, в цари? Я старый. Да и мой ном как царство. Ном сей велик и люден. Бубны Фаюма будут бить вечно! Что мне ваш Мемфис? Но мне не нравится, что Хеопс, сводный брат мой, вверился чáти и засылает ко мне в ном Сéнмута.

– Сéнмут туп, но ответствен. Сéнмут прижмёт вас, – буркнул Джедефра. – Мы с ним учились в воинской школе.

– Как повидать его?

– Сéнмут в Мемфисе; он ведь был на Синае с нами… Туп он, однако ревностен в деле. Брат Хамуасу, но очень дальний, он из фиванской тьмутаракани. Хочет чинов и славы. Сéнмут в гостином доме у Нила. Можно позвать его.

– Шли за ним! А тебе скажу… – говорил номарх, пока принц, кликнув тройку солдат, приказывал. – Хаос, принц мой, сложился нам двум на пользу, и если случай нам не использовать – ни тебя, ни меня не сочтут разумными. Лев охотится, выбрав место и миг… Миг же, друг мой, таков, – огляделся князь, – что подобного ждать лет двести! Царь с Эсме отбыл к морю; люд зол, что строил зряшный Путь Ра; знать ропщет из-за поборов; правит царица и Хамуас.

– Их козни! – выкрикнул принц. – Их козни, что отменён указ, дабы я стал командующим войск Юга!

– Жизненно, – подтвердил номарх. – И царица имеет власть, и Хефрен власть имеет, и Хамуас. И делают, что желают.

– Князь, у тебя есть войско, – вёл принц, склонясь к визави огромным, цвета эбена телом. – Кстати, до Мемфиса из Фаюма – шаг шагнуть. Но и Дельта хочет сбить шапку с белого Мемфиса. Дэн, как ты, отпрыск древних царей из Дельты. Ты же ― потомок древних владык Долины.

– Сделаем проще, – щурился Сехемхет. – Без крови. Есть Петефхапи и Небти-Чебти… Я не люблю котов, Сéбек жри их! Знаю, что делать… Царь сказал, что вернётся, ежели диво перевернёт Египет.

– Да. „Обратит“ Египет, если точнее.

– Всё краски речи, – хмыкал фаюмец. – Главное – чудо. Дельта с Долиной, дабы польстить царю, – будут всяко искать то чудо. Царь с детства падок до небывальщин, и оттого едва ли кто чудо сыщет. Царь искушён весьма, знает тексты папирусов древних с их чудесами.

Принц усмехнулся. – Диво под стать царю – быть богом, знающим тайны и всемогущим.

– Жизненно, – князь кивнул. – А ты мудр, принц! Сделаем вот что… – Он огляделся. – Перевернуть страну – это значит попасть в мир мёртвых. Ибо имеется как Египет живых, так мёртвых. Жизнь умерщвляет, смерть оживляет. Нас ждёт за гробом тот же Египет, в теми же нравами и привычками, пивом, войнами; с тем же Нилом, Дельтой, Долиной, слугами и дворцами; плюс с тем же морем, звёздами в небе, Ливией, Пунтом, Тиром, Шумером… В склепы кладут предметы, и после смерти мы их берём с собой и используем. Нас встречает в области мёртвых демон-привратник. Нас там встречают боги, – сорок два мудрых бога Египтов, – кои нас судят. Грешных ввергают в пасть Амеми́т, известно. Там вид того, что познано нами здесь, племянник. Мир тот, мир мёртвых, кличут Дуат. Он к западу, там, в пустынях, что за харчевней… – Князь покивал на запад. – Так и написано в текстах храма Анубиса, стража мёртвых. И означает Дуат – Мир Нижний как Преисподняя. В Книге Мёртвых написано, чтó усопших нас ждёт там… Сделаем, друг мой, чудо. Перевернём всё, как царь просил. Мир Нижний пусть станет Верхним: пусть царь увидит области мёртвых.

Принц помрачнел. – Убить?

Князь хмыкнул. – Мужиковато и примитивно. В нас с тобой, принц, величье, и наше чудо – дело царей. Хвалёный их Хамуас банален, сходно банален их Петефхапи. Дива их будут в меру их духа – духа чиновников и солдат. Но мы с тобой создадим безмерность: мы обратим мир! То есть устроим некакий Хаос, полный возможностей. Мы заставим служить нам эти возможности.

Принц, взглянув, как меняют тусклые лампы для освещения и как треплется ветром полог над входом, буркнул: – Царь только мальчик перед тобой, князь. Он любит сказки – ты их слагаешь… Мнил, ты серьёзен. Ты же врёшь сказки. Ты издеваешься надо мною? Хватит глумиться! Тот, кто играет с принцем Джедефрой, тот пожалеет!

– Я знаю мага, – вёл князь спокойно. – Есть чародей, звать Джеди. Он явит чудо, и не одно, принц. Он был астролог прежде, при Хýни; но разорился, и опустился, и обнищал он… Принц, следуй в Эдфу, дальше – направь шаг в Тёмный оазис. Там сыщешь Джеди. Пусть он придёт ко мне. Я тем временем выстрою, – наклонился выбритый череп ближе к Джедефре, – Нижний Мир наверху… Принц, верь мне, всё можно выстроить, в том числе и Дуат, край мёртвых. Пусть я не знаю, что там и как подробно, хоть мне известны все языки вселенной, но в Книге Мёртвых этот Дуат описан, храбрый племянник.

– Выстроишь царство мёртвых? – Юноша выпил тёплого пива. – Я Книгу Мёртвых часто читаю. Там коридоры, двери, пороги, гимны, курганы, демоны, боги… Ты, дядя, шутишь?

– Нет, – возразил тот. – Выстрою Нижний Мир в Фаюме. Там будет город, в кой и войдёт царь с Джеди… И станет Хаос, вещи смешаются! Тот, кто выплывет на поверхность, тот будет править. Выплывут те, принц, в ком больше силы, мудрости, чести. Выплывешь ты, верь. Ты не критянин сердцем и видом. Ты тёмен телом; ты не в Эсме, не в мать. В Хеопса!

– Я, – принц кивнул, – сам вижу. Я схож с отцом поболе, чем остальные, эти Хефрен с Бауфрой.

– Ты телом в деда, в ныне покойного правогласного и великого мышцей Снóфру! – бросил фаюмец. – Он был нубийцем, он был огромным, властным, разумным… Действуй.

Принц встал, огромный, словно утёс. – Сомнительно, князь… Ты власть мне отдашь? Не верю.

– Верь! У меня с сим миром умственные разборки. Я в службе Хаосу, а его вид Сéбек, – вёл Сехемхет с усмешкой. – Чем больше Хаос, схожий с Разливом, тем лучше Сéбеку. Он царит в мутных водах, и нет спасения от него, лишающего всех формы! Честь Крокодилу с именем Сéбек! Всё Сéбек сводит в небыль сжиранием; из бессчётных форм получается месиво. Кто творит государства – я дею Хаос! – сдвинул фаюмец тучное тело, так как в харчевню впали три тени, и договаривал: – Как из Хаоса всё взялось однажды – пусть канут в Хаос вещи и люди. Я его жрец, племянник. Так что бери Египты… Мне дашь Фаюм. Согласен?

– Ладно, – молвил Джедефра. – Вот, кстати, Сéнмут… Князь тебе хочет счастья, друг! – он приветствовал офицера. – Верь ему… И прощай, номарх. Я – к Джеди. Будут реченья действенной правдой, правда пусть будет подлинным делом.

С тройкой солдат принц вышел; ветер влетел в харчевню зáворотом песка… А Сéнмут двинулся к князю. Это был офицер с корявым, рубленным, как из камня, грубым лицом, в поношенном парике, со шрамом через всю грудь.

– Сядь. Выпей, если желаешь.

Сéнмут, надменно сев перед князем, сжал на боку рукоять меча с длинным лезвием, взрывшим пол. Сел и князь.

– Ты, смотрю, не мальчишка.

– Тридцать Разливов – это мой возраст.

– Тридцать немало. Мыслишь о „ночи вечного масла“7? Хочешь могилу в тьмутаракани? Или средь склепов аристократов возле столицы? Кем твой отец был? Где ты родился?

– Я из-под Áбджу. Там есть селенье, малые Фивы. Там моя вотчина. Дед начальствовал Югом, был полководцем.

– Помню. При Хýни? Хýни – отец мой, – вставил фаюмец. – Третья Династия возвышала достойных.

Сéнмут добавил: – Род мой от Джера.

– Ухаря-Джера? Джера-Верзилы? – Встав, Сехемхет отошёл к стене, где был жёлоб, стал там мочиться, вздёрнув край пышных, красочных, хлопковых азиатских одежд своих, повторяя: – С новой Династией обеднели древние роды… Ты нынче сотник?

– Был. Стал начальник войск фараона в вашем Фаюме.

– Что, Хамуас помог? Он ведь твой дальний родственник?

Сéнмут глянул на лампу. Пламя трепалось ветром, дующим в щели жалкой харчевни. Пот заблестел на нём.

– Очень жизненно… – Князь вернулся на табурет. – Я знаю, что он помог тебе. Сын его, Мóнтуэмхет, Главный Торговли; есть и другой сын – Главный Писцов. Твой родственник, Хамуас отправляет тебя в Фаюм, друг Сéнмут.

– Я только воин, – проговорил тот. – Мальчиком жил в казарме. Там утром – тык в живот, в полдень – хлыст в лицо, на закате – палкой о спину… Я только воин. Нынче войн мало. Гоним кочевников на Синае либо ливийских диких номадов – вот и все войны. Негде прославиться. Хамуас чуть помог мне, честь и хвала.

– При мне, – Сехемхет пригубил финикового вина из чаши, – ты б отличился. Если б я царь был, вторгнулся б в Азию и в Шумер. Да-да! Много стран ждут и ждут, дабы их прибрали. Чернь наша праздна, ей только землю рыть. Я б послал её на войну, какая приносит славу, власть и богатство… Но, друг мой, рад ты, что стал командующим в Фаюме?

– Рад, – бросил Сéнмут.

Князь отогнал разносчиц, вьющихся рядом, и тихо начал:

– Близится Хаос, кой уничтожит прежние нравы ради порядков подлинно жизненных. Кто был царь – станет нищим… Можешь служить при чáти, при Хамуасе, вспомнившем о тебе внезапно к собственной пользе, ибо в Фаюме мемфисцам трудно. Делай, друг, выбор. Твой Хамуас немолод; царь где-то в море. Близится Хаос, нужно помочь ему. ведьтогда будут войны, много добычи; будет иная жизнь… И запомни, друг, что Фаюм – край туманов, топей и смерти. Кто к нам приходит ради порядков – тот попадает в пасть крокодилам. Понял ли?

Сéнмут молча кивнул, вытер пот на лбу.

– Помни, Сéбек жрёт чернь, – продолжал князь, – также жрёт знатных: сéров, семéров, шéмсу и хáтиев; даже принцев. Даже царей жрёт. Он, в своё время, съел фараона Хасехемуи… Сéбеку, друг, мил Хаос. Царь скрылся в море, а управляет всем Хамуас, кто вспомнил тебя внезапно. Знай, он избрал тебя, ибо все уклонились быть командиром мемфисских войск в Фаюме. Ибо Фаюм наш недруга топит, друга возносит… Присказку слышал: тот, кто попал в Фаюм, тот пропал… Сéбек жуток, если он в гневе! – вперились злобные глазки в Сéнмута. – Сéбек чувствует лживых. Коль он сожрёт тебя, ты пребудешь без „ночи вечного масла“, и без чинов и рангов, и без имений. Станешь ничто, о, Сéнмут!.. Мой Фаюм непомерен, грозен! И если пьют у нас – то не пиво, но и не ви́на. Кровь нам вкуснее! Бубны Фаюма бьют непрестанно!

Сéнмут стал думать, сжав эфес родового меча.

И вправду: был бы Фаюм спокойным, чáти бы отдал пост командира мемфисских войск кузену либо ещё кому – не ему, помнившему, что почтён вдруг. Он вечно в дырах и в захолустьях: то в крепостях на Ниле, то в схватках с дикими, то с торговцами как сторож их караванов… Шёл он в харчевню гордый, надменный. Князь будет, думал он, подхалимничать перед ним… Припомнилось, что его предместник в этом Фаюме найден был мёртвым: мол, крокодил съел… Кабы не принц, пославший его в харчевню встретиться с князем, он бы пошёл в Фаюм «исполнять долг» – да и пропал бы. Примешь пост – гибель в страшном Фаюме. Ну, а не примешь – выставят в Нубию, где вновь бедность, стычки с нубийцами… То есть канцлер на смерть послал обедневшего родича? Сам – с поместьями в каждом номе, с лодками, с рудниками, с собственным островом да дворцами. Сам – точно царь велик. А его подставил?

– Третья Династия, – смутно выдавил Сéнмут, – лучше… Дед был начальник Дальнего Юга… Принц за тебя, князь?

– Он мой племянник… Нам с ним не нравятся сикофанты. Будешь нам верным, будешь друг Хаосу – Сéбек станет дружить с тобой, – говорил, отрывая от табурета тучное тело князь Сехемхет. – Короче, царь хочет чуда. Мы с царским сыном, но и с тобою, чудо сработаем. Мы сработаем чудо власти твоей, и моей, и принца. Рад ли? Ответствуй.

Сéнмут кивнул.

– Тогда ном Фаюм – твой друг навечно… Я заплатил за пиво и за всех шлюх здесь. Пей до упаду в этой харчевне. – Тучный номарх со свитою вышел.

Сéнмут остался. Вспомнив, что Хамуас велел – до отправки в Фаюм – в Долине выискать девочек лет двенадцати, также мальчиков (тысяч пять всего), он решил это сделать быстро, ответственно, в краткий срок, Хамуасу польстить. Но вот сам он, Сéнмут, с этого миг чáти не верил.

В звании Старшего Чрезвычайных Сборов через пол-месяца Сéнмут был в дальнем номе около Нубии, из которой начальники крепостей ему выслали нужное: чистых девочек, крепких мальчиков. Их сгоняли на плот.