Х-пирамида

Из каюты, где пил хмельное, Сéнмут поглядывал на нагих темнокожих чад близ мачты… Плот мерно плыл, а кормчие направляли курс. На пути был Áбу, остров Слонов, кой выдал им сразу сто эфиопов лет под двенадцать… Как-то пустились к ним бегемоты, злой самец вдруг полез на плот, в воду скинули девочку, бегемот её съел… Великий Нил тёк между круч, кои то отдалялись – и открывались нивы, селения, скот, сады, то они заходили в нильские воды всей своей массой либо подошвами из песка и зарослей.

Сéнмут плыл от селенья к селенью, от нома к ному, а в промежутках – пил. Старинный аристократ по крови, внук фараонов Первой Династии, он по бедности отдан был на казённый кошт в офицерскую школу. Каждый день получал тычки в живот и пинки. Он вырос и, офицером, чах в гарнизонах. Вотчина мало что приносила. Войн в полном смысле этого слова не приключалось, так что прославиться он не мог. Плюс не был он и женатым, сотник без средств почти. Хамуас избегал его, – вспомнил только сейчас, оттого что никто не хотел в Фаюм, где плюют на центральную власть, где в болотах полк пропадёт – не сыщут…

Прав он, связавшись с принцем Джедефрой и с Сехемхетом. Ибо Джедефра – воин отважный, хоть полукровка. Ну, а номарх – как царь в Фаюме. Лучше быть с ними, чем с фараоном, что где-то в море, или с лукавейшим Хамуасом…

Плыть было славно: в номах встречали и угождали, мысля, что дети – это предлог такой, для проверки. В каждом из номов Сéнмут включал в свой флот ряд судов с детьми. Также были дары ему персонально: пиво, льны, стулья, кожи, мешки с зерном, украшения… Пил он зверски, чая забыться – и вдруг очнуться властным, богатым, как Петефхапи либо Джедефра. Уахх, стать вельможным и опулентным одномоментно! Ночью, пристав в полях, он поймал двух мужчин и женщин, крепко связал их.

– Пусть да накажет тебя бог Птах! – вели те.

– Мой бог Амон, – твердил он.

Связанных он пленил, отрезав им языки (чтоб, когда он поселит их в своей вотчине, не открыли бы, как попали вдруг к Сéнмуту и к его старой матери). Крал людей он повсюду, и лодка полнилась окровавленных ртов. Брал юных, чтоб размножались; а уж Джедефре, с кем он в союзе, дело оформить список рабов для него, как для друга, просто…

Так флот и плыл, спокойно и без проверок. Кто мог подумать, что среди собранной волей канцлера ребятни – общинники, схваченные преступно?

Сéнмут ужесточил разбой, ибо близился ном его, где служили богу Амону, Тёмному Богу, где были Фивы, где на окраинах, подле кромки Долины, в чахлых оливах, значился дом их рода.

Фивы – родина Сéнмута – одарили его парой длинных плотов с детьми. Он, проверив всем зубы, девочкам – девственность, утвердил акт сдачи с актом приёмки должной печатью и приглашён был в замок номарха Фив. По пути туда он скрёб землю длинным мечом своим, висшим с пояса. Принят Сéнмут был музыкой и роскошными яствами. Он пил пиво, глядя невидяще, если спрашивали о чём-то, – и вдруг ушёл стремглав. Ибо мог только ночью новых невольников от плотов переправить скрытным порядком в вотчину.

– Мать, – сказал он. – Пусть здесь работают.

Ночью Сéнмут отчалил и отдыхал под мачтой с кружками пива. Звёзды мохнатились на чернеющем лоне Нут8. Вальяжный, томный, неспешный, Нил тёк бесшумно; и только фыркали бегемоты да из далёкой тьмы нёсся хохот гиены. Хлопнулась в мачту птица… Двинувшись к детям, Сéнмут взял мальчика и увёл в каюту.

Канцлер детей потом тайным образом продал в Газу.

Ра бликал в водах; парус чуть полнился. Царь проплыл прежде в Ливию, что мертвела в диком безлюдье, далее – в Азию, где торговые лодки, взявши в кольцо его, рьяно кланялись и навязывали товары. Он отдавал приказ, вёсла падали в волны, красная барка ретировалась, точно виденье… Море вольготно! Нет в нём ни Нила между пустынь и круч, нет ни чина, ни ритуалов, ни мрачных склепов, ни зала с троном в царственном Мемфисе, где потребно сидеть и править. Здесь лишь Эсме его, здесь всего лишь любовь их.

Им опускали крепкую сетку в тёплые воды, и оба плавали. Раз он вырвался и поплыл вдаль, в полную волю, а обернувшись, не обнаружил собственной барки. Сердце забилось в бешеном ритме, он испугался, но, усмирив страх, понял: сколько ни плыть, но смысла всех в мире смыслов, стало быть воли, края, предела он не достигнет и не узнает, чтó там, за морем; просто утонет либо умрёт от старости. И корабль не достигнет края – только рассыплется. И жрецы с мудрецами, сколько б ни жили, смысла всех смыслов не установят: краток срок жизни… Тайна – за смертью, там, в преисподней, где-то в Дуате, средь «правогласных», как кличут мёртвых. Он после смерти лишь обретёт смысл жизни, коего жаждет… Он жаждет смысла всех в мире смыслов! В сердце его есть большее, чем вся власть его, чем Египет; больше, чем, верно, даже любовь его, коя манит к свободе неодолимо, точно как сам он только что шало выплыл в даль моря, где у него нет знаний, как плыть, куда плыть… Вскоре он в вóлнах встретил Эсме, что кинулась с борта из-за любви к нему, бросив всё, и лишь анх, «крест жизни», бронзовый анх надела крупным кольцом на локоть.

– Знаю, где истина, – молвил царь. – За гробом.

– О, мой любимый! – плакала женщина. Белокурые локоны липли к телу её.

Последовали к Египту, к Дельте (Та-Меху), полной озёр, рукавов, стариц, топей, русел и дебрей. К западу восставал столб дыма, ночью меняясь в пламя.

– Царь, Фараонов маяк! – вёл кормчий. – Это Ра-Кéдит… Нужно причалить за провиантом.

Он согласился. Якорь упал близ мыса. Царь с борта видел, как, под палящим яростным солнцем, близ Фараонова маяка рос новый маяк, огромный.

Кормчий вернулся с многими лодками со съестным и припасами чисто флотскими. Прибыл в лодке Хефрен, светлокожий и плотный, в бежевом парике; он смотрел снизу вверх, ожидая царя, кой явился на палубе в схéнти белого цвета и в платке клафт, увенчанный лишь уреем – коброй из золота с бирюзой крупных глаз. Плюс на шее его было ускх-ожерелье из сине-жёлтых (золото с бирюзою) бусинок. За спиной его показалась Эсме.

– Родитель! – начал Хефрен. – Грозит твой урей злодеям ныне и присно! Благостен Ра к тебе! Да восславишься ты величием! Да смягчишь участь подданных!

– Хватит, сын. Говори.

– Знать возжаждала зреть тебя, и я прислан…

– Помнишь ли, сын мой, чтó я сказал вам?

– Да! – молвил принц.

– Так слушай. Я не хочу в Египет, как не желает в клетку пантера, как не желает плена воитель. Там деют мерзости, заслонясь царским именем. Ведь, когда я приду на посмертный Суд, мне вменят преступления Хамуаса, прочих начальников, жёстких сердцем, вплоть до последнего из писцов.

– Хор жизни! – проговорил принц. – Если случится так – то, клянусь, я сойду к богам и приму вину на себя.

Эсме плакала за спиной царя, возгласившего: – Да прославишься честью, сын и наследник!

– Ты обещал, – твердил принц в лодке, – встретиться с чудом, что обратит Египет, о, Хор блистающий, бог живой! Дай явить чудеса! Пять высших – мы явим дива, что обратят Египты, как ты хотел бы.

– Нет чуд, Хефрен мой, коих не знал бы я и не видел, – проговорил Хеопс. – Бойтесь шутки подать как дива, сколь ярки ни были бы они по виду!.. Кто с чудесами, сын?

– Хенутсéн, Владычица Чести, – гордо сказал принц, – истинная царица; да Петефхапи, Друг твой Единственный; да ещё Хамуас, твой чáти; да принц Джедефра, сын твой, критянка, царская краля! – Принц усмехнулся. – С ними и я, наследник, будешь ты жив, невредим, здрав, вечен!

Глянув, как Эсме никнет и удаляется, фараон прокричал: – Ты дерзок! Будь мягким сердцем, а не речистым, ибо не вам судить. Сын, не вам судить!.. Завтра жду вас. Прежде царицу, – вёл он стоявшему в лодке принцу. – Хоть я не знаю большего чуда, чем сыновья её.

– О, отец! – принц пал ниц. Лодка вмиг отплыла.

Царь забыл спросить, что за толпы на мысе, и, уйдя за Эсме в салон, сел за стол из эбена с золотом, на котором теснились фрукты, амфоры с винами. Он смотрел на неё.

– Ты видишь, что любовь сделала, о, Эсме моя?

– Да, небтáуи, мой возлюбленный! – отвечала та.

– Я, – изрёк Хеопс, – потерял связь с прóжитым до тебя, любовь.

Утром нового дня он надел красно-белый схенти, красный платок с уреем, ускх-ожерелье, также сандалии. Доложили: пятеро прибыли. Он встречал их, сидя на троне и без Эсме. Царица, в газовой мантии, показалась с выбеленным лицом, с блестящими от экстрактов трав «Страсть любви» глазами. С нею – нарядные, в париках, Хефрен, Хамуас, Джедефра и Петефхапи.

– Ха! Никто, кроме вас, не сыскал мне чуда? – бросил Хеопс. – Так будь же, царица, первой.

– Примешь ли дар мой? – молвила та с поклоном. – Он поразит тебя. Он великое диво! В море ты – от нехватки пламенных чувств? Знать, мало тебе соблазнов? Дар мой прими, муж!

С лодок на барку с песней всходили девушки: амуррейки, хеттки, нубийки, пунтки, ливийки и египтянки, – в блеске отрочества и нагие, и в ароматах. Их было много. Ловко сменив гребцов, девы сели за вёсла, вспенили воды; груди потряхивались в усильях, а диадемы с лентами в виде знака «нефéр» («краса») трепетали; низ лона каждой крыт скарабеем из лазурита и сердолика, а благовонья смешивались ветрами. Так в царской барке долго гребли они – в непостижную даль гребли.

– Вот гребцы твои с этих пор, – добавила Хенутсен. – Ждал чуда, что обратит Египет? Но – чуда нет для тебя особого, небывалого. Всё есть чудо! всё, что вокруг, муж! Разве не чудо Нил с городами и славой предков; с людом, работающим в полях; с садами, полными фруктов; с птицами и стадами; с девами; с Градом Мемфисом; с крепостями, с дорогами, что венчает Путь Ра; с каналами и огромными храмами в честь богов или духов? Разве не чудо быть фараоном? Но эти дива, чувствую, вздор тебе? Ты сменил их на грёзы в царской душе твоей относительно женщины, что не лучше, не хуже тысяч подобных ей! Восприми же сих юных девственных вёсельщиц вместо пагубных грёз твоих! И вернись, пока цел Египет!

– Истинно! – возгласил царь. – Истинно! Во мне страсть к девам с юности; и мне радостно зреть их! Я дев люблю, царица. Есть во мне Нил и прочее, что сказала ты… Но в душе моей – там иной Египет, радостный, вольный. Там в тонких льнах все в праздности во дворцах; там счастье, царство любви. Ты вырвала из моих грёз только одну, царица, честь тебе! Ты её воплотила – девы прекрасны… Но, повторяю, не обращён Египет этим подарком.

В новый день, лёжа в царском салоне, чувствуя аромат дев-вёсельщиц, властелин не спешил вставать. Вдруг его затрясли.

– Встань, встань же! – выдохнула Эсме.

Он вышел – и поразился. Море близ барки переполняли лодки, плоты, грузовые ладьи и баржи, будто враждебный некакий флот. Под солнцем весь флот сверкал и бликал, и ослеплял. На палубе кланялись Хамуас со знатью, принцы Хефрен с Джедефрой и Петефхапи.

Трубы завыли.

– Хор жизни, царствуй!! – так завопили с многих судов.

– Да что там?! – тронул Хеопс корону с коброй-уреем и заслонил глаза. – Сверк, вопли… Что там за лодки?!

– Новое диво! – сгорбился канцлер. – Люди вселенной перед тобою! Ты наш владыка здесь и на небе! Киш, Библ, Мегиддо, Крит, Дельта, Нубия, Куш, Долина, Ливия, Пунт, Синай и весь прочий мир преподносят дары, будь славен!

Флот колыхался в синих волнах, являя: россыпи золота, малахита и сердолика, яшмы, рубина, кварца, сапфира; высились горы слитков из меди и серебра, а также древа эбен, зебрано и бакаýта; бочки бальзамов и благовоний, масел и красок; кипы жирафьих, львиных, тигровых шкур, перьев страусов, лир, павлинов… Плюс бивни мамонтов; плюс ковры и корзины с кольцами да браслетами; плюс керамика. Баржи с кедром ливанским были огромны! Были отборнейшие невольники всех полов, возрастов и видов. Плюс были лодок с фруктами и зерном: фасолью, эммером, чечевицей, луком, инжиром, финиками, изюмом, просом.

Царь прошёл на другой борт, где море тоже до горизонта крылось судами, где моряки и рабы взывали:

– Хор жизни!!! Царствуй, Вечный Осирис!!!

– В чём же здесь чудо? – проговорил царь.

Канцлер склонился. – Се лик вселенной! Всё, что есть в мире, – рядом с тобою. Да не сойдёшь ты с барки! Ты со всем этим можешь уплыть в безвестность и основать державу. Ибо что нужно – здесь близ тебя сейчас! Диво в том, что здесь собранный ото всех земель драгоценный товар, царь, Хор величайший, Жизнеподатель! Здесь сок земли; здесь лучшее во вселенной; здесь целый мир под боком!

– Есть, – хмыкнул царь, – здесь стоящее Эсме?

– Всех благ тебе и твоей, царь… хемет9, – вымучил Хамуас негромко неправомочный в принципе титул и опасаясь, дабы не выдали, чтó он ляпнул вдруг, Хенутсен, законной то есть супруге. После он пóдал даме с поклоном ларчик из золота.

– Что там? – проговорил Хеопс. ― Что, Эсме?

Та достала из ларчика златовязаный калази́рис и диадему из изумрудов. Переодевшись, вышла блистая, словно богиня.

– Слава Ис… фее! – переиначил спич Хамуас, «Исиду» вытеснив «феей», ибо увидел: принц Хефрен хмурится.

– Мудр ты! – начал Хеопс. – Восхвалений тебе, достойный! Но я отверг Египет, в коем не встретил нужного. Ты же вновь преподнёс его. Значит, царь тебе мелочь, если ты злишь царя и даёшь царю, что отверг царь?

Канцлер затрясся.

– Ибо я бог земной! Я сужу ваши нравы и ваши действа! – продолжал Хеопс. – Ты, выходит, винишь царя, ткнув под нос ему то, от чего царь спасся, плавая в море? Царскую волю ценишь так низко? Всё это больше царя, по-твоему?

Генерал Петефхапи пал на колени. – Смилуйся! Он хотел угодить тебе!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Платок фараона, прикрывавший лоб и темя.

2

Стёганый лён, броня.

3

Высший чин в Египте Древнего царства, канцлер.

4

Ном – область в Древнем Египте.

5

Приблизительно: «Ярчайший Хор, Возлюбленный Двух Богинь, Царь Верхней и Нижней Почв, Избранный Двух Владычиц, Сокол Златой, Царь Двух Египтов, Хнумом Хранимый» (др. егип.).

6

Калазирис— вид женской одежды (сарафан) в Древнем Египте.

7

То есть о погребальном обряде.

8

Богиня ночи в Древнем Египте.

9

Супруга царя (др. егип.).