Х-пирамида

В Ра-Кéдите барку вздели на стапель и покатили с помощью знати по появившемуся вдруг тракту через поля и джунгли, через пруды и реки, через протоки, взгорки и топи. Он в царском платье сел на трон под навес на своей верхней палубе.

– Это царский Путь Ра, – сказали.

– Чудо! – признал он.

Так, не сошедши с барки, он ехал в Мемфис.

Истинно чудо!

Пообещали «чудо двойное»: мол, от Ра-Кéдита царь увидит белый Град Мемфис сквозь чащи Дельты, через пески Долины. Впрямь: на другой день Город блеснул вдали в зыбком воздухе.

В этот день царь понял: он был обманут. То, от чего он бежал, вернулось: толпы вдоль тракта, путь в цветах, ритуал, помпезность, лесть, раболепство – все это чуда были тем чином, кой он отверг. Он видел, все эти чуда – строй Двух Египтов, что этим строем, вдруг сотворившим дивный «Путь Ра», упрятана в трюме барки, в коей влекут его день и ночь, Эсме…

Его любовь, повелителя мира, и вообще Любовь, получается, спрятаны?! Правит образ Египта в виде вельмож, наследника и царицы плюс воплей черни, собранной здесь насильно. Также он понял, как совершилось диво, сладкое Хенутсен в той мере, что она млеет. Дабы создать Путь, согнана треть Египта. Плиты добы́ты, после доставлены и уложены с кровью сорванных со своих мест бессчётных простолюдинов…

Слыша ход опахал в руках Петефхапи и Хамуаса, видя Хефрена, принца-наследника, что стоял у бушприта в праздничном схéнти, щурясь от солнца, царь подал голос: – О, Петефхапи! Хватит, оставь труд! Ты утомился в яростных битвах. Пусть Хамуас шлёт мне дуновенья от опахала. Он свершил чудо большее – Путь сей выстроил. Я клянусь, что воздам ему! – Царь сжал скипетр – Крюк и Бич. Он едва удержался, чтоб не швырнуть их в чáти.

Сгорбясь, тот крикнул: – Меджéду Хор! Бог!! Меджеду Небти! Нес Бити Небти! Бикуи Нéбу Небтаи Хнум, Хнум-Хуфу! Честь тебе!

С нижней палубы повторили здравицу два глашатая:

– Меджéду Хор! Бог! Меджеду Небти! Нес Бити Небти! Бикуи Нéбу Небтаи Хнум, Хуфу5!!!

Рёв толп раздался: – ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ!! ХОР!!! СОКОЛ! ХНУМОМ ХРАНИМЫЙ!!!

Звук тысяч воплей перекрывал скрип брёвен-катков под баркой, движимой к Мемфису, и оркестр. Довольный, военачальник тронулся к принцу, что оставался подле бушприта. Царь же почувствовал, что он раб хуже строивших путь трудяг и знати, тянущей барку, раб хуже принца и Петефхапи, вольных стоять поодаль и говорить друг с другом. Он же обязан быть неподвижным, – с этим вот скипетром в двух руках, с привешенною бородкой, но и под тяжестью двух корон, – здесь, в пекле. Ибо таков, мол, чин Египта. Если чин рушится, то всё валится… Он воззрился в пространство. В Мемфисе будут завтра – под монотонные скрипы барки, под гром оркестра, под вопли черни… Пот проливался из-под короны под ожерелье и по щекам его, тёк под зад под одеждой, так что сидел он в лужице пота.

– Чаще маши, Друг, чаще! – проговорил он, чувствуя, что парик стывшей рядом царицы пахнет от разложившихся на жаре парфюмов. – Ты удивил меня, но и я тебя удивлю когда-нибудь… Что, Путь выложен плитами, Друг мой?

Глянув в бок на царицу, тот качнул опахалом. – Истинно, царь мой, – будет урей твой грозен! Ибо нельзя тебя не дивить без устали и давать тебе то же, чтó и всем прочим. Чернь пройдёт без дорог по ямам. Знати надобны тракты. Ну, а тебе, Хор, бог низошедший, надобен путь особый, вот как Путь Ра, который, – мало, что сзади виден Ра-Кéдит, а впереди столица, – он весь из камня!

– О, Хамуас наш! – молвила Хенутсен, взирая с палубы вниз на толпы, что вопияли. – Жди воздаяний щедрости царской! Он управляет вместо тебя, царь, твой верный чáти. Он предан долгу.

– Я óтдал остров верному чати, – вёл Хеопс, продолжая: – Камень Пути сего, он достоин меня?

– Достоин! – горбился Хамуас, работая опахалом. – Путь Ра, – широкий, царский, державный, – выстлан, владыка, чёрным базальтом копей Фаюма, красным гранитом с нильских порогов, турским ракушечником, кварцитом из Гелиополя!

– Как люд справился, Друг мой, с этой работой?

– О, люд в восторге! – тот увеличил ход опахала. – Если ты скажешь – весь люд Египта ляжет под баркой, царь, вместо брёвен-катков! Люд счастлив! Ибо люд видит: ты возвратился!

– Но, – говорил Хеопс, – Путь Ра смоет нильский разлив, ил скроет его. Выходит, твой труд напрасен. Подвиг народа тоже напрасен был, получается.

Хенутсен громко фыркнула. – Царский путь нужно было лить в золоте! Дабы чернь устрашалась, нужно являть блеск власти. Городом, где живёт, нарядами на себе, путями, коими ходит, царь превосходит чернь… Если царь, – вдруг съязвила она, – схож с чернью, то такового люди не ценят. Будь здесь Эсме твоя, а не я, сказали бы, что Хеопс потускнел величием.

– Царь! – твердил Хамуас. – Чин важен. Скажем, в Фаюме без перерыва бьют в барабаны, в бубны, в тамтамы, тем подтверждая чин. День Кормления Áписа в храме Птаха празднуют вечно. Это великий чин! Ты, владыка, и едешь, дабы свершить чин.

– Всё ради чина? – фыркнул Хеопс, добавив: – Чаще работай, о, Хамуас мой, сим опахалом, дабы люд видел, как служат высшие повелителю, навевай прохладу! Ибо мне жарко.

Тот зачастил в ответ опахалом.

– Барку пусть тащат даже ночами, – проговорил Хеопс, – дабы блеск мой затмил тьму ночи, дабы ночь стала днём всечастным! Пусть меня славят!

И люд опять вскричал: – БОГ!!! ХОР! ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ!! ЦАРЬ!!! ПРАВЕДНЫЙ!!! РА-ХОРАХТИ!!! ВЕЧНЫЙ ОСИРИС!! ХОР НАШ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ!!!

Хамуас с Петефхапи веяли опахалами на царя лишь днём. Теперь, вник канцлер, царь недвусмысленно пожелал, чтобы он, чин высший, главный чиновников, продолжал свой труд опахальщика, труд, фактически, рабский, без перерыва.

– Ты, сестра, – бросил царь Хенутсен, – будь рядом. Уж если чин – так чин. Будем чин укреплять. Ведь кому, коль не нам, чин нужен?– И он застыл.

Темнело. Прежде, как солнце падало, барка ход прекращала, чернь прогоняли в ближние заросли, а катившая барку знать устраивалась в шатрах на отдых; царь уходил в салон. С рассветом люд собирался к тракту, как и процессия музыкантов, группы жрецов да строй маджаев. Царь выходил с супругой, гордо всходил на трон – и тогда барка трогалась и ползла до ночи… Но вот под полночь – а барка движется в свете ламп на ней, в свете множества факелов от рядов людских; не кончается музыка, царь сидит вверху под навесом, канцлер работает опахалом.

– Эй! Соблюдай чин, мой Хамуас! – твердил Хеопс. – Поводи чаще веером! Если Друг Царя, верный Спутник, выкажет леность – это дурной образец для черни. Так что не будь ленив, не ломай чин; будешь отмечен. Так, Хенутсен?

Та буркнула.

Толпы хором горланили, а оркестр наяривал. Изнеможенный канцлер маялся, чуть не падал; руки дрожали, и оттого он часто касался плеч царя опахалом, то оно никло и замирало. Слышались сипы, он начал всхлипывать.

Перед троном упали ниц генерал с Хефреном.

– Царь и отец мой! – начал принц. – Ты, конечно, устал уже, и царица устала. Дай отдых слабым!

– Вы меня звали, – вёл тот, – с моря?

– Да, царь.

– Ведь ради чина? Что же вы молите чин нарушить? Бодрствуйте!

– Ты глумишься?! – вскинулась Хенутсен. – Владычице Трона смеешь приказывать?! Я дарю власть царям, начиная с Осириса и Изиды, предков Египта! Плоть их и кровь их – в теле моём, не в грязном теле критянки, этой Эсме твоей! Да пожри Áпоп гнусную! – Резко дёрнувшись, она скинула лампу, висшую сверху, и удалилась.

– Пусть идёт… Ну, а вы поразите рвением! – настоял Хеопс и застыл со скипетром. Отсвет ламп озарял его. – Тишины хочу, – приказал он вдруг.

Смолк оркестр, смолкли толпы, тракт обступавшие. Лишь скрип барки с воплями сиринов в окружающих джунглях слышались. Принц Хефрен, переняв опахало у Хамуаса, выбившегося из сил, упавшего, стал обмахивал повелителя сам. В Дельте душно и ночью.

Встала луна. Фитилями потрескивали лампы. Взвыла гиена, после – шакал… Обвешанная огнями, барка катилаcь и волоклась сквозь чащи да по полям, как призрак.

В трюме слышалась песня. Руки царя с Крюком и Бичом в них дрогнули. Он сидел неподвижно, слушая.

Я надела мой пояс «Жду, любимый!»,

я губы выкрасила в цвет «Где ты?»,

я подвела око тенью «Милый!»

и благовоньем «Любовь!» омылась.

Я здесь на ложе!

Здесь я с любовью!

Жду встречи с песней,

имя ей – «Царь мой!»…

Было понятно, кто исполняет томную песню.

– Если любовь моя чином попрана, то и чин, и Египет лживы, – молвил царь со слезами.

Из-за движений без остановок к вечеру на другой день барка была близ Мемфиса, высвеченного факелами и лампами на стенáх и на крышах зданий.

Путь Ра давно уже шёл в песках, заваленный по краям цветами и окружённый толпами, возглашавшими:

– ХОР!! ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ! ЦАРЬ ВЕРХНЕЙ И НИЖНЕЙ ПОЧВЫ! СОКОЛ МОГУЧИЙ! ЦАРЬ ДВУХ ЕГИПТОВ!!!

В блеске одежды, под опахалом, с трона на палубе, царь увидел, как близятся белоснежные стены Мемфиса.

Музыканты сошли с Пути, а за ними сошли маджаи, что предваряли собственно барку… Барка застыла. Приволочившая её знать смешалась с сонмом встречавших. Вновь кто-то крикнул:

– Царь велик! Хор живой, царь Долины и Дельты! Сын Ра Хеопс, бог прибыл! Хнум да хранит его!

Все попадали ниц.

По сходням царь опускался с барки. С ним шла царица вместе с Хефреном. Сухонький старец, главный жрец Хнума, быстро провёл обряд повстречания (Хнум был бог-опекун царя). Мельком глянув на барку, что нависала красной громадой, сжав крепче скипетр (Крюк с Бичом), фараон озирал вельмож.

Кроме жречества Хнума, были здесь: Раусер в хламиде и в львиной шкуре через плечо, жрец Ра, кой был богом данной Династии; в бычьей шкуре жрец Птанефер, жрец Птаха, идола Мемфиса и Египтов, бога-творца. Плюс были здесь принц Баýфра, сын царя от царицы, юноша в завитóм парике, красавец; плюс принц Джедефра с тёмной нубийской, как у Хеопса, кожей, мощный, огромный сын царя от Эсме. Из знати, кроме того же хилого чáти и Петефхапи, был здесь толстенный, в шапке-венце, с холодными взорами Сехемхет, владетельный князь Фаюма, брат фараона (сводный, по матери), и князь Дэн в красной шапке-венце из Дельты, князь Себени́та, крупного нома. Плюс была Хетепхéрес, прежде супруга Хýни, кто был последний в Третьей Династии, а позднее – главная из жён Снóфру, то есть отца Хеопса. Были принцессы: дщери царя Мериет, Мересанх, Хетеппа тихо стояли в газовых юбках и в диадемах, бликавших в отсветах. Дальше стыли номархи вместе с чиновниками и знатными в рангах серов, семеров, шéмсу и хáтиев.

Царь, сев в поданный паланкин на трон, отправился к храму Птаха.

– Хор к священным Кормлениям!!! – возглашал народ.

Птахов храм был, из-за размеров, за городской стеною и окружался шумными толпами.

Царь взошёл на платформу, щедро покрытую бирюзой и золотом, вслед за жречеством Птаха. Там он стоял недвижно, грозный уреем в виде змеи на лбу под двойным красно-белым венцом.

– Владыка!!! – провозглашал народ.

Птанефер подал знак, воскликнув:

– Вывести Áписа для Кормлений! Да созерцает Птах препочтительный чин сей! Будет Птах добр к Египту!

Слышались трески факелов. Море лиц волновалось подле платформы.

Пара жрецов под гимны, что исполнялись жреческим хором, вывела из священного Стойла и за кольцо в носу недовольного Áписа, кой надсадно ревел, противясь.

Это был бык – цвет чёрный, с пятнами в форме грифа белого цвета на позвоночнике, с кольцами на рогах из золота, с кольцами на хвосте из золота. А ещё, это был бык юный, вздорный, гневливый. Влёкся жрецами он мордой книзу, и бычьи ноздри шумно взметали пыль, раздували; а на платформе он выдал рёв, так дёрнувшись, что едва не свалил приведших. Áпис был в ярости – его мучили, не кормили. Áпис был голоден. От жрецов в бычьих шкурах пахло знакомым, но человек вблизи, – жаболицый и чернокожий, чем-то сверкавший, пахнущий потом, – злил быка. жаболицем чуялась властность. Áпису, богу въяве, это претило. Он проревел от гнева. Да и жрецы его раздражали долгим и нудным гимном под арфу.

Царь, как пришла пора, подал скипетр сыну, принцу-наследнику, – то есть тот принял скипетр, став на колени. Главный жрец Птанефер преподнёс острогу из золота, каковой царь, сделав шаг к травам, набранным на «Лугах Священных», взял эти травы и их подсунул к злой бычьей морде.

Тишь воцарилась. Все – знать, жрецы, чернь – ждали.

Áпис был зол в той степени, что хотел, разметав люд, мчать на край света, всё сокрушая. Но запах влёк его. Бык взалкал. Испустив гнев в ноздри, он принял травы – и они таяли на зубах, как манна! То были «Травы Вешней Долины». Царь возвратился с новым пучком – «Трав Дельты Благоуханной». Бык и его сжевал.

Птанефер возгласил: – Воспринят дар Дня Кормлений! Нашим Египтам, волею Птаха, дадено счастье!

Рёв взмыл до неба; чернь восторгалась. Царь отбыл к мемфисской Цитадели, или же резиденции, высившейся зубцами собственно в городе. Называли её Хут-Кá-Птах (Замок Сил Птаха).

Царь настоял на решении дел сразу. В зале он сел на трон, облицованный золотом. Хенутсен, царица, села на троне меньшем в блеске браслетов и диадемы; губы царицы были подкрашены белой краской; руки покоились на коленях, спрятанных калазирисом6. Принц Хефрен встал справа от фараона – плотный и с кожей светлых оттенков против отца и матери. Был он также голубоглазым, чем отличался, в общем и в частности, от огромного, черноглазого, тёмной кожи, брата Джедефры, что находился вместе с другими принцами и принцессами. Знать встала подле бассейна; а у дверей встали в ряд маджаи. Факелы освещали золото интерьера и отражались в мраморе как колонн, так пола. В нишах виделись боги.

– Грозен царь силой! – начал речь канцлер, вздев свой жезл власти. – Можно ли доложить дела?

– Говори, – приказал фараон, сам тёмный, широколицый, с плоской, точно у жабы, челюстью под широким, в линию, ртом. – Вещай. Ибо чин должен длиться денно и нощно.

Сгорбившись, Хамуас повёл: – Да слышат меня: царь с нами! А без царя Нил мелок, день хуже ночи, люд изнывает!.. Вот что скажу я. Ра светозарный – он даровал нам вместе с отцом твоим, повелитель, доблестным Снофру, вашу Династию, что Четвёртая, – да пребудет с ней вечность! Путь Ра вернул нам тебя от моря. Ибо без царственной светлой мудрости тьма объяла мир, а у нас на Синае отняты рудники и копи злом азиатов. Всех сюда! – Вволокли в рванье группу схваченных на Синае тирцев. Канцлер продолжил: – Вот, подкупали шейхов Синая и учиняли бунты. Надо казнить их. Пусть мир узнает, как мстит Египет!

Царь усмехнулся:

– Знаешь, что делаешь, Друг мой?

– Истинно, знаю.

Тут же маджаи четвертовали пленников-тирцев. Взвизгнули Мересанх с Хетеппой и Мериет, принцессы. Принц Хефрен вздрогнул. Царь был недвижен.

– В Нубии, – вёл затем Хамуас, – тревожно. Вождь Бсу бунтует, дерзко воюет с нашим союзником, князем мирных нубийцев. Князь нам прислал зачинщиков. Нужно тоже казнить их ради Египта. Сам Бсу сбежал.

Царь фыркнул. – Знаешь, что делаешь, Друг мой?

– Знаю.

В зал привели нубийцев; их обезглавили.

Мрачный Джедефра цепко следил за каждой падавшей головой и щурился.

– Власть твоя да хранит Египты! – Канцлер качнул жезлом. – Знай: за леность, за недоимки и за разбои, что участились в те дни и луны, пока, царь, – царствуешь вечно! – ты плавал в море, смерти обрёк я множество черни.

– Ра клянусь! – произнёс Джедефра. – Чáти твой смешивает бунт с прочим. Он, дабы выстроить путь, – Путь Ра, царь, каменный путь от моря в Мемфис, – он измотал Египет. Он сажал на колы, он вешал; в каменоломнях люд гиб десятками; лодки с камнем тонули. Ради чего, царь, – будет урей твой грозен! – он удивил дорогой, что воды Нила скоро снесут?

– Как, – вспыхнула Хенутсен, – ты смеешь, жалкий бастард?! Умолкни и не мешайся!.. Ты, сын, что мыслишь? Что ты нам скажешь? – оборотилась она к Хефрену. – Ты ведь когда-то станешь владыкой… дышишь ты вечностью, о, мой царь и мой муж! – добавлено было спешно. – И да храни тебя боги Мемфиса, Áбду и Бýто и остальных из мест!

Светлый кожей Хефрен ответил: – Как скажет царь наш, Солнце В Зените. Царь велик!

Хенутсен кивнула.

Царь изрёк: – Ты построил бы путь, сын?

– Я тебя на руках бы нёс. Путь не строил бы, – молвил принц. – Ты нам очень нужен в Египте.

– Да. Но вернул меня к вам не ты с Джедефрой, а Хамуас мудрейший… Вы говорите – а чáти делает, для меня всем жертвует. Он готов погубить Египет ради меня. Так, Друг мой?

– Истинно! – отвечал тот. – Ибо Египет – ты, о, великий, вечный Хорáхти!

– Он, – продолжал фараон, – что сделал? Он сделал чудо, как и просил я. Он меня удивил, клянусь. Но и я его удивлю в свой час.

– Шлют хвалы тебе боги, царь! – возгласил Хамуас с поклонами. – Я погибну ради тебя, Хор жизни! Я – твоё ухо с оком. Так повели сказать! Дело в том, что пока твой свет озарял даль севера, к нам коварная тьма пришла. Ном Фаюм не прислал рабочих; и не платил дань вовсе. Он притворился самодержавным, он преуспел в гордыне… Но да не будет Крокодилóполь выше, чем Мемфис! Дай указ отрядить в Фаюм человека и наблюдать за княжеством. Есть такой человек, звать Сéнмут, он славный воин… А Себени́тский ном, – там, где правит князь Дэн, – уменьшить бы…

От номархов сразу же выступил Сехемхет при шапке вроде короны цвета болота. – Царь! Хамуас, клянусь, предлагает племянника в надзиратели? Ибо Сéнмут – родственник чати, если не знают. Плут, он задумал и Себени́тский ном, и Фаюм уменьшить? Жизненно, очень жизненно! Прав, однако, Джедефра. Чáти мошенник. Он мой Фаюм подверг царской подати большей, чем остальные крупные номы.

– О, цвет Египта! – сгорбился канцлер и опустил жезл власти. – Есть царь и мы – и всё. Нет Трёхцарствия, как тогда, когда Дельта вкупе с Фаюмом были отдельны. Нынче быть трём царям, мните, вновь? Одному, властелину, богу Хеопсу, – честь ему! – и двум новым, в номах Фаюме и Себени́те? Там, ради выгод, так видят дело, дабы пространный сильный Фаюмский ном, втрое больший, чем остальные, подать платил бы меньше. И Себени́т, с ним сходно, так видит дело, что, мол, всем номам нужно работать за Себени́т с Фаюмом, то есть за номы пары князей в Египтах. Так видят дело, дабы номархов перемещали из нома в ном на службу, кроме номархов Дэна и Сехемхета… Вот что скажу я. О, повелитель! Что, если Дэна и Сехемхета переместить по службе? Первому князю дать ном на юге возле порогов, а Сехемхет-князь пусть правит Хемом, маленьким номом в западной Дельте?

– Что?! – закричал седовласый Дэн, князь крупного нома в Дельте. – Царь у нас Хамуас стал? То, что он сделал, впору царю, не чáти. Путь Ра, что вёл он, вымучил Дельту, и урожай погублен. Ибо люд должен быть на полях, известно, вплоть до Разлива, а не вести путь в маленький порт Ра-Кéдит. Нет! Много лучше вырыть канал от моря, где, царь, ты плавал, до благодатного моря Красного, – и затем собирать дань с многих судов из Пунта или из Азии. Либо крепости строить. В Нубии бунты, а на Синае…

Царь оборвал: – Задиры! Вы бы попробовали при Снóфру спорить друг с другом… В общем, не любите вы меня, что плохо. Ибо любовь есть главное – то, что больше Египта, больше законов, больше священных жреческих текстов. Есть поговорка: лучший царь тот, о ком знать не знают. Я вас оставил, я вас не трогал – вы недовольны. Хочешь, Дэн, дабы я, как Мéнес, – мир ему в мёртвых и в правогласных! – сжёг вашу Дельту, где твоя власть в ряд царской? Ты, Сехемхет, брат, хочешь, дабы я óтдал весь твой Фаюм Бауфре?.. Хочешь в Фаюм, сын? Будешь там править! – глянул Хеопс на принца, бывшего близ сестёр. – Не я виной, что отец мой свергнул власть Хýни Третьей Династии, – продолжал Хеопс. – На то воля богов была. И не я виной, что царь Мéнес, взяв верх над Дельтой, выстроил Мемфис, объединил Египты. Свары и чин ваш тошны… Что ещё?

Канцлер сгорбился, так что схéнти повис между ног его, кривоватых, тощих, и отозвался: – Собраны из всех номов воры и казнокрады, также приписчики, кто обманывал Мемфис, недодавал в казну. Будет казнь им. Ради порядка и ради чина.

– Знаешь, что делаешь, Друг мой? – фыркнул Хеопс.

– Да, знаю, – кланялся канцлер.

Знать бормотала, глядя, как вводят связанных жуликов, как маджаи тащат мечи из ножен. Из арестованных длинный тощий писец взывал: «Я облыжно засужен, царь! Взят ошибочно!»

Сехемхет произнёс: – Нет! Взят ты ради порядка, нужного чáти. Верно, превысил сборы в отчёте? Может, понизил? Вдруг написал, глупец, что часть плит из порфира и мрамора чáти свёз не на Путь Ра, а на свой остров? Или, напротив, ты написал, болван, как убог, сир и беден славный наш чати и что на острове, где живёт хитрец, нет ни кедров ливанских, ни баобабов; но там и миртов нет, и нет финиковых садов, смокóвниц и винограда, нет там дворцов огромных?.. Вот куда шли проверку, – в дом Хамуаса, а не в Фаюм, царь!

Знать поддержала.

– Этот писец, – Дэн вставил, – вряд ли виновен. Чáти любого может назвать мздоимцем и обезглавить. Он умертвил всех тирцев, схваченных на Синае; ты это видел. Но, как известно, он вёл торговлю с ними, все это знают; и он казнил их, дабы, наверно, им не платить что должен.

Встав, царь прошёлся к связанным, павшим ниц, посмотрел на них и спросил: – Чáти, суд твой был честен? Каждый виновен?

– Да! Жизнь ноздрям твоим! – Хамуас вновь сгорбился, весь в испарине, и, платочком вытерев лоб, закончил: – Каждый виновен, царь.

Длинный тощий писец взывал: – Ошибка!! Не погрешил я!

Царь возвратился к трону. – Мой Хамуас! – изрёк он. – Верю тебе… Ответь лишь: если средь этих есть невиновный, но мы не знаем, кто, – может, всех простить? Разве мы непреложный Суд сорок двух богов для мёртвых, дабы судить живых? Ибо я мог и сам, наслушавшись, как сказали, что ты мошенник, тут же казнить тебя. Но, смотри, не сужу. Все знают: нет на мне крови. Даже на войнах, будучи принцем, не убивал я. О, Друг Единственный Петефхапи, верно сказал я?

– Так! – подтвердил в рядах чинов генерал. – Ты в пекле яростной битвы не подымал меча.

– Если я, – продолжал царь, – бог живой, не судил, можно ль вам судить? Отвечай, Хамуас, достойный.

Тот вдруг закашлялся долгим кашлем. Прянув к бассейну, он, склонясь, пятернёй отвёл лотосы на воде и пил.

– Владыка! – начал он наконец. – Ты, бог наш, вечный Осирис, видишь всех дальше. Наш обзор схож с обзором маленьких слизней в тёмной канаве. Твой обзор – с высей неба, Светоч Вселенной! Мысль твою впишут в свитки! Истинно, что никто, уронив в грязь золото, не отринет грязь. Ради золота мы почтим грязь, в кою плевали. Если, царь – честь тебе! – есть средь сих невиновный, надобно всех простить.

– Мудр сей муж! – прокричал Хеопс. – Нет мудрей его! Ради толики золота мы почтим даже грязь. Воистину! Друг, ещё вопрос: если есть средь пяти безвинный, но мы не знаем, кто, нужно ль всех прощать? Разве стоит хранить плод с гнилью? Он заразит плод добрый. Гниль удаляют. И, если вол чумной, разве мы не убьём всё стадо, дабы пресечь заразу? Мыслишь что, Хамуас?

– Я, – изворачивался канцлер, – думаю, что не я мудр, а ты, владыка, мудр, прозорлив и славен, – Ра да хранит тебя! Как на теле, если мизинец сгнил, удалят его, так средь тысяч писцов будь лживый, он всех испортит; все переймут нечестие. Как разбойников, коль поймают, в ряд казнят, не гадая, кто из них хуже, кто из них лучше, – так и чиновников, допустивших кражи, надобно всех казнить, несмотря ни на что… – Он кончил, глаз его бегал.

Выслушав, фараон промолвил: – Ну, так казни их, помня: ты их казнишь, не я. Решайся же, Хамуас.

Чиновников обезглавили. И, пока длилась казнь, царь смотрел лишь на канцлера.

Седовласый князь Дэн, единственный в зале без парика, заметил: – Вот как ты судишь, царь, если можно тебе так зваться? Знай, ты не правишь, только глумишься. Ты об одном и том же думаешь разно; чёрное кличешь белым, белое – чёрным; сводишь жизнь к фарсу. Так что Египет – он без царя с тобой. Ты на море не только телом, но и, царь, разум твой – в море выдумок. Ты исследуешь души, как бог Осирис. Царство во вред тебе. Изучай строй душ с жречеством, ибо ты вместо царства занят лишь нравами и гадаешь, кто из нас благ, кто зол. Мы не знаем ни Ка, ни Ба человеческой сути; глубь недоступна. Кинь взор вовне, царь. Мы неспокойны после постройки зряшной, никчёмной, званной „Путь Ра“ дороги, люд отягчившей. Будет беда!

– Царь! – вышел Джедефра и поклонился; меч на боку его стукнул в мраморный пол. – Позволь сказать!

Властелин, сев на трон, взял свой скипетр, , но одной рукой.

– Дай помочь тебе, – молвил принц. – На Синае быв, я пленил там шейхов, я захватил агентов, коих казнил ты. Тесно мне в мире. В Нубии – войны. Дай мне, царь, войско! Я приведу тебе главарей их. Бсу приведу тебе! – прокричал он. Схéнти на рослом, мощном, широком теле Джедефры выглядел детским, как и парик над бычьей, жилистой шеей.