Х-пирамида

– Этот Джедефра, – начал он, – этот сын царя, – будет здрав наш царь! – также он одноврéменно сын критянки Эсме, – встречается с Сехемхетом, видится с Дэном. Знать бы их соглашения… Между тем как Хефрен бездействует.

– Сын мой, – взъелась царица, – вовсе не должен ни суетиться, ни волноваться. Трон есть его по праву.

– Так! – бросил канцлер. – Истинно! Да прострёт к тебе милость Бáстет! Ртом твоим говорит Исида!.. Но ведь шакалы без пастуха наглеют… Впредь да не будет новых династий! Вашей Четвёртой Славной Династии да пребыть в веках! Да не быть пятой новой династии от критянки! – Он догадался, что Хенутсен задета: сходно как Снóфру, кто был отец её, свергнул Третью Династию, могут свергнуть Четвёртую. Хенутсен поможет. Ей наплевать на Дэна и Сехемхета, на пограничные схватки и на Синай, где бунты. Но, ради сына, в пику Эсме, поможет.

– Наглый Джедефра; наглый! – произнесла царица, сжав складку платья длинными пальцами с очень длинными же ногтями. – Видит меня – нахмурен, взгляд исподлобья… Хочет убить? Холм мышц и сноп мяса, чёрный, как негр, в Хеопса!.. Что, Хамуас, нам делать? Что нам затеять?

– Так! – вёл канцлер. – Нам с вами вместе следует плыть к царю, и идти к царю, и бежать к царю! Да упросим его быть в Мемфис! Пусть чернь узрит его, и пусть знают, что фараон в Египтах, что исполняются ритуалы, чин, обряды. Пусть День Кормлений Áписа будет! Пусть царь наш снидет в благостном блеске, как Ра-Светило! Вот что прошу я.

– Славится царь наш! – стукнул себя в грудь воин. – Я за него погибну.

– Действуем! – горбился Хамуас, кивая.

Дама прошла к портшезу, остановилась. – Но ведь ты был у него в Ра-Кéдите… Да и я была тоже там, – бормотала она. – Не принял. Дважды была. Как быть нам?

– Здесь – Друг Единственный Петефхапи! – вымолвил канцлер. – Сей титул носит только лишь оный. Царь его примет. Мы к морю вместе нынче поедем! Царь не откажет трём наивысшим. Так ли, великая Хенутсен?

– Воистину! – Та вошла в свой портшез и села. – Он не откажет, но – четырём знатнейшим. Ты позабыл Хефрена. В ночь выплываем. Милость богов нам!

Канцлер склонился в низком поклоне и с Петефхапи взглядами провожать стал свиту, шедшую к Нилу.

– Принца Хефрена, чáти, забыл ты. Зря. Он делен. Царь его любит… – Воин пошёл к пруду, сняв с себя пыльный продранный линотóракс. С берега, переполненного ковшами с пивом, он наблюдал, как, став в круг, люди дразнили взнервленно плававшего котище. Каждый бы умер за Небти-Чебти, знал Петефхапи, – что не мешало этаким шалостям. Через лотосы, сломанные в забавах, военачальник быстро пробрёл к коту в грязно-мутной воде и, подняв его, выложил:

– А пойдём-ка, брат, в Ливию воевать. Докучлива, мурр-мурр, стала. Сóхмет богиня пусть да исполнит тебя сил новых!

Кот, выплыв к берегу, замотал тёмно-рыжим плюшевым мехом, щедро сверкая брызгами.

– Все ко мне! – говорил, выходя вслед за ним на берег сам полководец. – Вы испоганили Другу Царского Дома, славному чином, пруд его… Впрочем, он, без победы нашей, может, не стал бы славным. Так ли, о, чáти, главный в Египтах, кроме царя?

Тот бросил: – Каждому выдам нынче в подарок: меч, тюк льна Дельты, тюк льна нехéнского, рыбы семь корзин, чечевицы мешок, хлеба пять корзин, бычьих кож две, также шлем медный. И – по рабыне.

– Будешь здрав! – взвыли пьяные.

Вскоре все, обнажённые, с копьями и доспехами через локоть, длинной аллеей двинулись к Нилу, к лодкам. Прежде под пылью светло-белёсые, после водных купаний воины стали кто чернокожий, кто белокожий, кто желтокожий. В клетке несом был кот Небти-Чебти. Часто отдельные отходили, чтоб помочиться прямо на мирты. Канцлер терпел, нахмурясь. Сей сброд – элита. Именно! Ведь элита не те отнюдь в красной форме маджаи страшного роста, что берегли царя, а вот эти супер-головорезы. Всяк из них стоил десять-двадцать гвардейцев в деле войны.

Аллея вела к воротам; прямо за ними пирс предварял ширь Нила, ибо усадьба располагалась, помним, на острове. Рядом был остров-собственность Петефхапи. Далее высился белизной храм Птаха и, после, – Мемфис, избела-белый.

– Меч царя! Помни: волей царицы выплывем нынче же, – растолковывал канцлер, глядя, как люди прыгают в лодки. – Жду тебя. А всем им скажи, храбрым воинам… – Он шепнул, приближаясь: – Пусть охраняют царский Град Мемфис и две усадьбы… наши усадьбы, то есть твою с моей.

– Пусть они отдохнут сперва. Ибо вправду: чтó ты сказал – тревожит, – хмурился воин.

Вёсла плеснули, лодки поплыли, вспугивая змей, карпов да черепах, да чаек, да бегемотов, да крокодилов. Тронув волну сандалией, Хамуас прошагал к воротам; стражники пали ниц. А затем пала ниц вся челядь. Он хотел их распечь за мелочи: за несобранный птичий кал в аллеях и ветку ивы, сбитую ветром, за неподстриженный куст жасмина, паданцы смокв и фиников и – вообще за всё. Остро пахло мочой гостей. Он поморщился и прибавил шаг, вслед за ним семенил раб с зонтиком.

Близ пруда он застыл заплакав. Вспугнутый лебедь жался у берега; все кувшинки, лотосы смяты, спутались кучей; муть поднялась со дна; рыбки плавают брюхом вверх… Солдатня проклятая! Челядь кинулась наводить порядок. Канцлер от злости длинным стрекалом бил без слов обнажённые женские и мужские плоти, бегавшие безмолвно. После он оглядел дворец: очень, очень большой, пространный, розового гранита!.. А у царя и знатных в Мемфисе их дворцы – из глины. Правда царицы: эта усадьба краше, чем царская… Хамуас жил да был, не видя, как он богат стал. Если ревнует даже царица – что остальные?

Разволновавшись, он оглядел усадьбу с храмами и дворцом в средине, с правильными прудами с запада и востока, с юга и севера, с пальмовыми аллеями, с рощами сикомóр, ив, миртов и тамарисков, с клумбами мальв, нарциссов, роз и сесбáний. Остров был как богатое княжество.

Ни при Джóсере, ни при Каа, ни при Унéге и Нубнефéре, Хýни и Снóфру – ни при каком из них, прошлых деспотов, он не жил бы так. Лишь Хеопс, до сих пор дитя, хладный к миру, в целом к земному, именно вот такой Хеопс дал ему превзойти всех. Если царь не вернётся и будет новый царь, он падёт. Зависть съест его. Зависть, зла, он знает! Сам он завидовал всем хоть в чём-нибудь, пока в каждой всяческой мелочи не затмил всех… даже царя, выходит?! Этого не простит царица ни принц Хефрен. Тем более Сехемхет, Бауфра либо Джедефра, если займут престол… Загаженный солдатнёю пруд – пустяк! Он, жрец из Нута (Фив, по-другому), вышедший в чáти (в канцлеры то есть), может лишиться главного – жизни.

Царь скрылся в барке от недовольства многим в Египте?! Но ведь ответственный за делá – он, канцлер. Царь, получается, от него уплыл?! Ждать рескрипта, кой обратит Хамуаса в падаль?! Снóфру казнил бы его, не думая. А Хеопс лишь обиделся, как дитя, сел в барку – и выплыл в море… Но у мечтателей, у таких спонтанных нервных хеопсов, скор сдвиг из грёз в действительность… Нестроение крепнет, зависть пульсирует. А ответ держать Хамуасу… И его остров тоже пойдёт на дно; голова, рухнув с плеч, покатится; погребальный лён его минет… О-о!.. У канцлера затряслись колени.

– Ты, Áкер, стражник Дуáта!! Амаунéт из Хéджу!! Ты, Геб из Óна!! Квебехсенýф Египта! Мин из Хент-Мина! Нейт из Мерида!! Шу из Эш-Шабта!! Ты, Птах, бог высший!!! Ты, Хнум Фиванский вместе с Амоном! Тóт Всемудрейший! Хапи из Бýто! Ты, Эннеада!!! – начал взывать он к древним богам и новым.

После он бросился во дворец, в свой рабочий покой там, и написал указ, кой отправил с нарочным в Мемфис. В ларь накидав сандалий, схéнти и париков и свитков, он устремился с челядью к Нилу. Лодка его поплыла меж прочих лодок, что отбивались от аллигаторов. Зной был яростным.

Пристань в Мемфисе собрала чиновников, Хамуаса встретивших. Он позвал самых важных: Главного Царских Трактов, Главного По Работам, Главного Стражи. В их разговорах слышалось:

– …Ра-Кéдит…

Главные вышли к меньшим. Те разбегались, клича писцов.

До вечера в Цитадели канцлер строчил приказы. Он полумёртв был от беспокойства, но и от зноя. Вымылся. На закате с верхней террасы, щурясь от солнца, он засвидетельствовал итоги: в гавань вплывали многие лодки; двигались толпы; все суетились. Ибо он вздумал – чтó будет чудом, чтó, ублажив царя, даст прощение Хамуасу.

Кончив с делами, он с Петефхапи отбыл на пристань и, когда принесли портшезы, сгорбился, чтоб приветствовать Хенутсен-царицу с сыном Хефреном, Хором Всходящим.

Барка их приняла. Поплыли.

Парень селения у Канала Лис, ― ном4 Сета, ― ночью помчался к маленькой площади, где бил гонг с барабаном, словно в набег ливийцев, где полыхала пара костров, где, вместе с десяцкими и с особым гонцом, был глава их селения.

– Труд во славу царя – свет Ра ему! Чáти, – начал гонец, – мужчин шлёт в каменоломни. Вашим – в Фаюм идти. Друг Царя и Друг Царского Дома, так Хамуас велел! Да исполните!

Враз общинники загудели из темноты:

– Полив ведь! Что нам в Фаюме-то?! Для чего?!

– Не время! Труд на владыку принят в Разлив!

– Воистину! Ведь тогда жито убрано, также камень возить сподручней, ибо вода у вырубок самых, каменоломен!

Парень воскликнул: – Податей мало? Что Мемфис хочет? Нас извести?

Начальник оборотился было на голос, но передумал, лишь погрозил жезлом.

– Тихо, – добавил. – Что разорались? Чáти есть глас царя и рука царя.

– Царь? Где он? – гулом прошло в толпе. – И он Áписа не кормил… Ну, где царь?

– Тихо, вы! – И начальник селения поднял жезл свой.

Вскоре сто человек, – по тропам, через каналы, путаясь в темноте, сбиваясь, изредка падая, – шли за факелом. Шумно порскали в травах лисы; пел мрачно сирин.

– Цапнет змея – и к мёртвым, – слышался шёпот. – Ночью идём… Порубим камень в Фаюме, там-то и сдохнем.

– Лучше уж крокодил! – вёл парень, шедший с короткой палкой из ивы. – Коли ухватит – всё на своей земле. Мы – с Сета, с Сетского нома, Сет есть наш бог… По правде, лучше бы добрый бог, чем бог Сет. Он брата убил – нас вовсе погубит, не пожалеет… Был бы наш бог Осирис!

Двинулись дамбой, глядя на воды, где стыли звёзды.

– Треплетесь, – начал кто-то. – А то не знаете, что в Фаюм идём. Их бог Сéбек. Вот уж где страшно! Он крокодил. Их в озере – что песку! А озеро в том Фаюме – с море. Есть и болота. Там было царство в прежнее время, и Сехемхет, их главный, он там номарх, суровый: чуть что не так – прикончит… Сéбек, он злей, чем Сет! Сет – коль дует самум с песков и в набеги ливийцев вредный. А этот Сéбек вечно голодный. Чуть зазевался – сожран. Свычай у них там: бубен стучит бессменно. Чтоб крокодилов, видимо, славить, либо отпугивать.

– Ты трусливый болтун, смотрю! – встрял кто-то. – Коль мы из Сета – что нам Фаюм? Потрудимся и вернёмся. А вот про камень, что нам рубить, – вот худо! Он, камень, разный, коль кто не знает. В ихнем Фаюме он не песчаник, не известняк. Базальт там. С ним не пошутишь.

Парень, убивши палкою зайца, кой вдруг попался, кинул добычу в сумку.

– После поджарим, – громко заверил он. – На костре… И я говорю: жить плохо. Мы точно скот в работе, знать ― та жирует… Царь что, не видит, честь ему?

– Не видал ты царей, мальчишка. Я помню Снофру – так у него война сплошь: с Ливией, на Синае, в Нубии. Также рыли каналы, камень рубили… А при Хеопсе – тишь.

– По мне, – вёл парень, – лучше война. Уж лучше война, чем камень рубить в Фаюме…

Чин, что их вёл, прикрикнул. Двинулись молча.

Лезли грядой, оканчивавшей долину, и на заре спустились к морю туманов. Слышался бубен, не прекращавшийся никогда, по слухам. Видели, как с других мест, слева и справа, в этот туманный, с бýбновым боем мрачный Фаюм торопятся толпы в схенти – схéнтиу, египтяне.

Солнце вставало знойным пожаром. Пухли, клубились и разрывались в клочья туманы. Пахло озёрами и болотом… Выросли башни Крокодилóполя, центра нома, спрятанного за чащами средь полей с людьми. Но туда не дошли – свернули в каменоломни.

Там всё кипело; пыль висла тучей; бегали и сновали тысячи тел в одежде и без одежды, а это значило, что здесь трудятся не одни общинники, но ещё и рабы. Скалистый выступ рубили, делали плиты. Люд нома Сета их транспортировал от мест вырубок к длинной пристани на канале, где их грузили в барки и лодки, что подплывали и уплывали без перерыва. Плети жгли спины, ибо надсмотрщики ярились. Плиты придавливали мешкотных; возгласы боли часто вплетались в скрежет камней и в крики.

Парень работал с сумкой через плечо, но вскоре сумку отбросил – так было легче… В полдень Ра, то есть солнечный свет, проник в карьер. Пот стекал по лицу, пыль липла, тело чесалось. Им дозволялось выпить воды – и снова трудиться без промедления. Водоносы-фаюмцы воду носили прямо из озера, различимого всей своей непомерностью за каймою деревьев. Парень вконец одурел от тяжести и плетей, от пыли, грохота, стуков под крик глашатая, объявлявшего непрестанно:

– Ради царя – блеск Ра ему! Друг Царя и Друг Царского Дома, чáти великий, славный в Египтах! Всем, всем трудиться! Друг Царя и Друг Царского Дома, так Хамуас велел!

Утомлённых и обморочных гнали снова в пыль, в толкотню и в пекло.

Парень, спускаясь с новою ношей, кою несла четвёрка, выронил край свой и был побит. В канале он, улучив миг, вымылся до того, как стражник, злобный фаюмец, вдруг зашагал к нему… После спал с него схéнти, то есть передник: тряпка скатилась в щель. Он стал гол, точно раб. Только пыль прикрывала потную плоть.

Был отдых; заяц был съеден. Молча смотрели, лёжа в тени от скал, как со свитой и с копьеносцами, под биение бубнов, не утихавших ни на минуту, ехал куда-то князь Сехемхет в портшезе.

С отдыха было тяжко снова начать труд; мышцы ломило. Но постепенно вновь подняли́сь стук, скрежет, свист длинных плёток; пыль скрыла небо с яростным Ра в зените.

Труд продолжался даже ночами. Двигались, как сомнамбулы, а в час отдыха слушали бубны и барабаны. Парень спустился к лодкам, к коим носили плиты.

– Мир вам! – встретил он лодочников у пламени; для того чтоб не приняли за раба, добавил: – Свой я. Схенти слетел порвавшись. Я с нома Сета, там, где селение у Канала Лисиц… Есть тряпки? Знаю, у водников тряпки есть.

– Вот, с паруса, – кинули ему рвань. – Ном Сета? Их целых два. Ты с ближнего? А второй – на юге, выше по Нилу.

– Вóзите, – парень рвань намотал на бёдра, – камень?

– В Хем камень возим.

– Хем – селенье?

Пламя костра заискрилось на зубах гребцов. – Деревенщина! Кроме нома вашего Сета, был где ещё? нет? Хем ― тоже ном, он в Дельте, в западной части… Строят дорогу – от града Мемфис и на Ра-Кéдит.

– Строят из камня?

– А из чего же? Всякий базальт в тот Хем, известняк да гранит с кварцитом возят и возят. Лодок и барок собрано столько, сколько ни есть их. Так Хамуас велел. Понял?

– Царь наш, – спрашивал парень, – разве не знает, что лучше строить в нильский Разлив дороги? Люд не у дел в Разлив, да к тому ещё видно, где путь не смоет.

– Слышь, для царя тот путь, чтоб пришёл он в Мемфис. Áписа чтоб насытил, ждут царя. День Кормлений когда был? Царь лишь сейчас идёт. Без Кормлений – гибель Египтам!

– Царь-то здоров?

– Кто знает? – хмыкали лодочники. – Ты вникни, мы не с царём ведь, только с писцами. Ну, и со стражей… Трудно вам?

– Хоть беги, – ныл парень. – Вам-то получше.

– Нет, не получше. Мы до загрузки лишь отдыхаем. После под парусом и под вёслами мчимся в Хем скорей: сбросить груз и сюда плыть. Злим бегемотов и крокодилов. Много, слышь, лодок с барками тонет.

– Но хоть вода у вас есть.

– Не спорим. Вам грязь и пыль – нам Нил с водой… А где путь тот строят, там сплошь колы трудягам.

Парень поднялся, так как надсмотрщики орали.

Месяц спустя, наверное, когда целый кряж плит скопился (не успевали их отвозить), сказали: группам рабочих следовать в Дельту, в Нижний Египет. Всех и погнали с юга на север. Справа – долина вечного Нила, зелень, селения; слева – кручи Ливийской мёртвой пустыни.

Минули Мемфис… Мимо гробниц фараона Снóфру, белой и розовой, шли в зное, видя к востоку блеск потных тел в песках что-то делавших там рабов, а к северу ― долгожданную зелень. Белым каленьем гневался Ра с небес… Ключ, где пили чистую воду, был под скалой, облюбованной змеями… Скарабей прополз… Зной, пески и пески… Лишь войдя в аромат иссушаемых солнцем трав и цветов от пальм – повалились, долго лежали. Вот она, Дельта с пышными джунглями! Нет гигантской стены из круч, подходивших к нильской Долине. Здесь Нил, распавшись, тёк дальше сетью русел, луж, топей, стариц, мелей, проток, рукавов, каналов, стиснутых зеленью, раздобревшей в тучных осадках. Собственно, ил стекал сюда, сбросив выше лишь крохи. Дельта с Долиной и составляли Пару Египтов.

Двинувшись дальше, вскоре заметили горы плит в лесу. Был здесь красный гранит из Нубии и кварцит; был базальт, известняк и мрамор… Толпы рабочих клали в болото гати из веток, сыпали щебень, сверху же клали эти вот плиты. Строился тракт. Чиновники здесь толклись всех рангов. Виделся Мемфис, то есть верхи его, в створе узкой линейной правильной просеки… Мошки жалили больно, все были в язвах. Лодыри на колах вдоль тракта жалко стонали, слушая проповедь:

– Несравненный ущерб причинили вы утопленьем камня, дивного, кой, добыт в горах, был обточен как подобает, после доставлен лодками Дельту, – камня Хатóр священного! Потому-то, волей царя, вам казни! Да обойдут вас льны погребальные, мир загробный, мир беспечальный! Минет вас вечность!

Эти колы тянулись подле дороги правильным строем. Парень страшился, мысленно видя, как в преисподнюю к вечной жизни следуют близкие, а он сам сидит на колу, обвиснувший и расклёванный птицами. Он страдал здесь, в душных и влажных зарослях Дельты, как и другие люди Долины, что клали плиты в ряд по четыре, спешно ведя путь под крик чиновников и гам жречества, представлявшего как локальных богов, так общих. Толпы рабочих гнали под палками и плетьми сквозь речки, топи, каналы, старицы, хляби. Если встречали их – засыпали. Не разрешалось путь скособочить ни на мизинец, ибо с любого места маршрута должен быть видим стольный град Мемфис. Их торопили, так что колы плодились… Раз повстречалось капище Бáстет, сделанной из зелёного дерева с гривой львицы, с систром в одной руке и с корзиной в другой руке, что стояла средь чаш для кошек – рыжих, пятнистых, белых, чернявых. Храм пах мочой их, жил их мяуканьем. Бáстет кошек любила. Все помолились доброй супруге славного Беса, дочери Ра всерадостной и богине любви, зачатия и супружества. Жрец провёл обряд, установленный в данном случае. После храм разобрали и возвели поодаль, в месте достойном.

Как-то за пальмами обозначился Нил – рукав его, а за ним тоже строился путь. Гадали: что делать дальше? Нил ведь, – хоть здесь рукав всего, – не запрёшь. Плотина? Нет, спровоцируешь наводнение, ибо местность здесь плоская… Вот чиновники думают, как им быть. Повернуть нельзя, так как путь запланирован быть прямым, как луч.

Сутки стройка стояла.

Прибыл вдруг Хамуас.

– Сам чати!! – слышался шёпот!

Прежде он топнул в плиты дороги и прошагал на берег. Там, дав приказ подчинённым лучше трудиться, канцлер сел в лодку и переплыл рукав. Ропот с той стороны стих быстро; толпы рабочих кинулись в воду, Нил переплыли. Парень помог двум выбраться.

– Что там? – бросил он. – Прекратили путь этот строить?

Те усмехнулись.

– Не прекратили. Мы на подмогу к вам.

Им велели таскать грунт с горки и его сыпать в нильский рукав как мыс. То же делали на другом берегу, на левом. Перетянули через поток цепь с сетками; наполняя их, вознамерились перекрыть ход водам. Спешно работали из-за страха перед плетьми надсмотрщиков и возможностью сеть на кол. Начальников разных уровней, вплоть до низшего, провоцировал канцлер, всех понукавший. Ночью часть люда попеременно рьяно трудилась, часть отдыхала.

Парень сказал:

– Все сдохнем. Лучше в солдаты. Я попрошусь потом. Здесь не жизнь, а измор.

Смеялись. – Видно, не знаешь, жизнь у солдата смерть и невзгоды: то на Синай идёт, то идёт на нубийцев, то на ливийцев… А при Хеопсе это впервые, что так гоняют. Он самый лучший царь! Знал бы прежних: Хýни и Снóфру. Были суровы! Сказывают, царь в море. Строят дорогу, чтоб его встретить. Будет царь с нами – будет вольготно. Вновь будем хлеб растить, рыть каналы. А вот чтоб Нил пресечь, как сейчас, – царь Хеопс так не сделает!

Парень верил, только при этом он жаждал в армию; ему легче труд крови, знал он, чем даже сельский труд; а такой труд, страшный, надрывный без перемены, – тошен смертельно… Он отошёл во тьму от костров… Подумал и побежал… Споткнулся… В заводи плыли крупные звёзды. Что бежать и куда бежать? К азиатам? Не добежать, поймают… Разве к ливийцам? Но и до них – пустыня и пограничники. Мир велик – скрыться некуда… Он вернулся к костру, вздыхая.

Мысы от берега отошли в глубь русла. С левобережья насыпь быстрей росла, ибо там был канцлер.

Нил, то есть этот рукав его, не размыл запруду: он устремился в новое русло, что ему вырыли, и потёк там. Дамба же стала свеженасыпанным левым берегом. Повели через прежнее опустевшее русло мост. «Юг» – «Север» новой дороги соединились над частоколом воткнутых в ил колов с людьми. Парень снизу смотрел на мост, где достойнейший Друг Царя Хамуас и прочие из чинов твердили, что, дескать, «Путь Ра полностью выстроен».

Люд пустился кто к северу, а кто к югу – делать там арки как из цветов живых, так из лент и гирлянд, в свою очередь сделанных из сухого папируса либо льна. Вскоре Путь представлял собой бесконечный ковёр в цветах, вдоль какого люд встал теперь – по приказу – на солнцепёке либо под пальмой, как кому выпало. И стояли, долго стояли. Парень, попавший в тень, через Путь видел тех, коих жарило солнцем… Ра, через час сместившись, брызнул в конце концов и ему в глаз…

Слух прошёл, что-де «царь грядёт». Вдохновились. День ждали, два, неделю. Им не давали ни расходиться, ни предостаточно есть и пить. От зноя слабые падали, а цветы на Пути Ра вяли.

Издали, наконец, вдруг пискнуло. Вроде музыка: флейты и барабаны… Прибыл гонец.

– Хор здравствующий, Хор вечный!! Он на подходе!! Падать перед царём и богом!

В музыку, долетавшую через треск кузнечиков, вплёлся сдержанный, методичный скрежет. Парень, хоть взор слепило, смог различить блеск к северу.

Скрежет с музыкой стали явственней.

Перед чем-то сверх-колоссальным, не различаемым из-за блеска солнца, шли музыканты. После шло жречество в шкурах львиных, волчьих или в жирафьих, в схéнти и в мантиях и в ином, в лад культу. Были служители Ра, Птаха, Хора, Исиды, плюс той же Бáстет, Нут, Хнума, Тóта, Сóхмет, Хатóр и Мина, Мóнту, и Хаухéт, и Беса; много жрецов несли крест жизни. Следом шагали супясь маджаи – чёрные, исполинского роста, в красных нарядах, с пиками и мечами, царские негры.

Мир потряс дикий вопль. Парень тоже взвыл от восторга:

– ЦАРЬ НАШ!!! ХОР ПРИСНОСУЩИЙ!!!

Плывшее выше крон деревьев, рвавшее носом арки с лентами и цветами, было огромнейшей красной баркой с мачтой, где, под навесом, сидя на троне, стыл фараон, Хор Жизни, Вечный Осирис. Близ – СовладычицаТрона, дивная Хенутсен сверкала телом богини. Их опахалами овевали Друг Царя Хамуас и Единственный Друг Царя Петефхапи. Барку влекла по плитам новой дороги и на катках из брёвен знать, вся в белом.

– ЦАРЬ!!! – выл народ, пав ниц.

Царь злился. Угол длинного его рта подрагивал, ноздри вдруг раздувались; пот стекал по щекам к ритуальной чёрной бородке. Плюс на нём был «па-схемти», то есть двойная корона: хеджет белого цвета с дешрет красного цвета, ускх-ожерелье из бирюзы и золота, плиссированный белый схéнти с праздничным поясом и – сандалии в самоцветах. Он держал царский скипетр – Крюк с Бичом. Солнцем било в глаз в том числе и от них, от золота, из которого Крюк с Бичом были вылиты. А на лбу его был урей – знак власти.

Третий день из Ра-Кéдита, что у моря, царь ехал в Мемфис в собственной барке, сидя вот так на троне в полном наряде; ночью же отдыхал в каюте. Ночью смолкал рёв черни и замирала царская барка, стыла, как призрак в зарослях Дельты.

Царь сердился. Он был обманут. Дни назад, когда он плавал в море, встретилась лодка, в ней Друг Единственный Петефхапи начал просить о встрече. Лишь он позволил – из-под навеса в этой же лодке вышла царица и взобралась по сходням, вслед за ней – принц Хефрен и, кланяясь, Хамуас. Все четверо пали ниц, стеная, что, мол, народы в муках и скорби: ведь ритуалы не отправляют, царь ведь великий первосвященник; также пропущен сам День Кормлений – главный обряд… Стенали, в общем-то, трое, ибо царица зорко высматривала Эсме. Он крикнул, что не желает в тягостный Мемфис, что он дал слово плавать по морю в поисках чуда. Чтоб изменить Египет, надобно чудо, он говорил им; с барки он не сойдёт и в прежний подлый Египет он не поедет, ибо решил так.

Гости сказали: диво готово; пусть он не сходит с царственной барки, в этой, мол, барке он будет в Мемфисе всё равно.