Запутались мизинцы в этом фиолетовом клубке.

Я тоже выбрала практичность: свободные штаны и лёгкую кофту. Утренний ветерок, пахнущий влажной землёй и далёкими холмами, пробирал до костей. И конечно, в моих руках – верный блокнот для эскизов и карандаш. Я ловила моменты: причудливо изогнутую ветку старой сосны, узорчатую решётку на окне домика, лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву клёна. Всё – в копилочку. Всё – чтобы не думать о том, как близко она идёт, и как далеко.

– Ай!

Боль резко вонзилась в колено. Я споткнулась о выступающий из тропинки камень, слишком увлекшись наброском силуэта дальнего храма. Мир накренился, но падение оборвала крепкая хватка на моём локте.

– Пф. Смотри под ноги, – прорычала Сара, отпуская руку так быстро, будто обожглась. Её голос был хриплым, лишённым привычной издевки. Уставшим.

– Агась, – коротко выдохнула я. Её прикосновение длилось долю секунды, но я успела уловить шлейф запахов: сладковатые остатки персикового шампуня, той, старой Сары, и едкий, чужой шлейф табачного дыма – печать новой, незнакомой и пугающей.

– Ого, вон, кажется, вижу! Виднеется крыша храма! – воскликнула Ахико, указывая вперёд. Её голосок прозвучал как спасительный колокольчик, разбивающий неловкость.

– Блин! – вдруг хлопнул себя по лбу Катаяма, замирая на месте. – Забыл свой фотоаппарат! Проклятая память! Вы потихоньку идите, я вернусь в рёкан, схвачу его и догоню! Я – мигом!

И он, не дожидаясь ответа, развернулся и пустился бегом назад, оставив нас трёх в звенящей тишине японского утра.

Ну что ж. Втроём так втроём. Мы молча продолжили спуск по узкой, выложенной камнями тропинке, ведущей с холма. Воздух был свеж, птицы щебетали, но внутри у меня всё сжалось в холодный комок.

Именно в этот момент он и появился.

Парень, поднимающийся нам навстречу. Не местный, судя по одежде. Шатающаяся походка, взгляд, блуждающий где-то в пространстве. Он прошёл так близко, что грубо задел моё плечо, будто я была всего лишь неудобно стоящим столбом. От него пахло перегаром и потом.

– Эй! – вскрикнула я инстинктивно, пошатнувшись. Мой драгоценный блокнот выскользнул из ослабевших пальцев и шлёпнулся в пыль. – Смотри куда идёшь!

Я тут же присела, сердце колотясь от досады и испуга, протягивая руку к разлетевшимся листам.

Тень накрыла меня. Я подняла голову. Он стоял надомной, перекрывая солнце. Его глаза, мутные и не фокусирующиеся, с расширенными зрачками, были полны немотивированной злобы.

– Чё уставилась, стерва? – его слова сползали с языка, густые и невнятные. – Это ты должна извиниться! Ты мне дорогу перешла!

– Чаво?! – возмущение пересилило страх, и я вскочила, прижимая смятые листы к груди. – Это ты меня толкнул!

Я видела, как его кулак сжимается. Видела, как мутный взгляд находит цель – моё лицо. Мир замедлился. Я зажмурилась, вжимаясь в плечи, готовясь принять удар, слыша только бешеный стук собственного сердца.

Удар прозвучал глухо, отдался в воздухе болезненным хлопком. Но боли не последовало.

Вместо этого я услышала её голос. Короткий, обрывающийся вскрик. Не крик страха, а крик боли – сдавленный, яростный.

Я открыла глаза.

Передо мной была её спина. Знакомый свитер, знакомые растрёпанные волосы. Сара стояла, слегка наклонившись, заслонив меня собой целиком. Её рука была поднята, пытаясь смягчить удар, но он всё равно пришёлся – скользящий, жёсткий – прямо по дуге её брови.

Всё произошло дальше как в немом кино.

Я видела, как на лице Ахико, всегда робком и застенчивом, не осталось ни тени прежней нерешительности. Оно стало каменным, сосредоточенным, глаза сузились до щелочек. Она сделала шаг вперёд – не суетливый, а точный, выверенный. Её рука легла на рукав парня, тело развернулось с грацией, которой я никогда у неё не подозревала. Бросок через бедро. Не сила, а техника. Использование его же инерции и веса против него самого.

Он грохнулся на землю с глухим стоном, и алкогольный туман в его голове, кажется, на миг прояснился от шока. Он даже не попытался встать – просто, бормоча что-то невнятное, поднялся на дрожащие ноги и пустился наутек, пошатываясь и спотыкаясь.

А я всё это время стояла. Как вкопанная. Как истукан. Мой мир сузился до двух точек: до звука того удара, который приняло её тело, и до её лица, которое она медленно повернула ко мне.

Из рассечённой брови сочилась алая, слишком яркая на фоне её бледной кожи, кровь. Она стекала тонкой струйкой по виску, смешиваясь с чем-то другим – с первой, предательской слезой, выкатившейся из её глаза и оставившей чистый след на запылённой щеке.

– Ай… Мразь… – прошипела она сквозь стиснутые зубы, касаясь пальцами раны и тут же отдергивая руку. – Бровь мне… Ааа, чёрт…

Её голос дрогнул. Она дрожала – мелкой, частой дрожью шока, боли и бешенства.

Оцепенение, сковывавшее меня, лопнуло как мыльный пузырь. Что-то рванулось внутри, горячее и слепое.

– ДУРА! – мой крик разорвал тишину, эхом отозвавшись между деревьями. Я бросилась к ней, не думая ни о чём. – ДУРА! ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?!

Слёзы хлынули из меня потоком, смешиваясь с криком. Я вцепилась в неё, обвивая руками, прижимая к себе так сильно, как только могла, не обращая внимания на кровь, пачкающую мою кофту, на её попытки отстраниться.

– Отпусти, Юдзу, всё нормально… – бормотала она, но её руки, сначала повисшие вдоль тела, медленно, неуверенно поднялись и легли мне на спину. Не обнимая, просто легли. Её дыхание было частым и горячим у моего уха.

Ахико опустилась на колени рядом, её собственные руки тряслись от адреналинового отката. Она смотрела на свои ладони с немым изумлением.

– Мой… мой старший брат учил дзюдо… когда я была маленькой… – прошептала она, поднимая на нас огромные, полные ужаса глаза. – Я не хотела… я просто…

– Ты… – Сара оторвалась от моего плеча, глядя на Ахико сквозь пелену боли и слёз. Её губы дрогнули в подобии улыбки. – Крутая… ай, чёрт…

– Тебе нужен медпункт! – Ахико тут же вскочила, и в её голосе зазвучала несвойственная ей командная твердость. Она снова стала той, что только что бросила взрослого парня. – Сейчас же вернёмся в рёкан! Быстро!

Я разжала объятия. Мои руки искали, что делать. Они нашли её лоб, около раны. Я прижала ладонь к клейкой, тёплой влаге, пытаясь остановить кровь.

– Держи так, – прошептала я, и мои пальцы дрожали уже не от страха, а от чего-то иного – от яростной, всепоглощающей нежности, смешанной с ужасом.

Она не отстранилась. Только кивнула, прикрыв на мгновение здоровый глаз.

Мы двинулись назад, к гостинице, вышли на более людную улицу и я позволила себе убрать руку. Она была вся в алых разводах. Я порылась в сумке дрожащими пальцами, нашла пачку бумажных салфеток, вытащила целую горсть. Хотела приложить к её лбу, но…

– Дай… – коротко сказала Сара.

Она взяла, прижала комок к брови, закинув голову назад. Её профиль на фоне неба Киото был резким, осунувшимся. На её шее билась жилка.

Я посмотрела на свои руки. Они не просто дрожали. Они неистово тряслись, будто от лютого холода. В глазах снова застыли слёзы, но теперь тихие, бесконечные.

Как же я испугалась. Не за себя. В тот миг, когда кулак встретил её лицо, во мне что-то сломалось и пересобралось заново, с единственной, огненной ясностью.

Сара…

Навстречу нам примчался запыхавшийся Катаяма. Увидев Сару с кровавым комком у лица, а Ахико – бледную, но собранную, он остолбенел. Сказать, что он был в шоке – ничего не сказать.

– Я… что… – он бессвязно забормотал, не в силах подобрать слов.

Потом, будто на автомате, взял Сару под руку, пытаясь поддержать.

– Я сама, – буркнула она, но позволила. Шла твёрдо, лишь слегка припадая на ногу, которую, видимо, подвернула в момент удара.

В медпункте гостиницы пахло лекарствами. Медсестра, женщина с усталыми, но добрыми глазами, без лишних слов усадила Сару на кушетку. Я сидела рядом, не в силах оторвать взгляд от её профиля под яркой лампой. Ахико стояла у двери, обняв себя за плечи, всё ещё не веря в то, что сделала.

Медсестра ловко обработала рану. Сара даже не дрогнула, лишь сильнее вцепилась пальцами в край кушетки, когда жгучий антисептик касался рассечённой кожи. Пластырь, белый и чужеродный, лег на её бровь, как печать. Как штрих замазки-корректора.

– Возможно, останется шрам… – констатировала медсестра, снимая перчатки. Её голос был мягким, но безжалостно честным.

Сара повернула голову, её взгляд, слегка затуманенный от боли, встретился сначала с моим, а потом с взглядом только что вошедшего в кабинет Такуми-сенсея. Его позвала Ахико.

– Шрамы украшают, – тихо, но чётко произнесла Сара, не отводя глаз от учителя. – Они же самые крепкие участки кожи… Да, сенсей?

В её голосе не было вызова. Была усталая, горькая ирония, обращённая к человеку, который однажды сказал ей эти слова.

Такуми-сенсей молча смотрел на неё. На пластырь, на запёкшуюся у виска кровь, которую не успели смыть. В его обычно спокойных глазах бушевала буря – тревога, гнев и что-то ещё, очень похожее на отцовскую боль.

– Вы не можете без приключений, да? – его голос прозвучал ровно, но в нём дрожала тончайшая стальная струна.

Он подошёл ближе, и я увидела, как его пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Он пытался сохранить маску учителя.

Медсестра протянула Саре несколько чистых пластырей и маленький тюбик мази.

– Возьми. Меняй утром и вечером. И если станет плохо – температура, головокружение – сразу сюда.

– Спасибо, – монотонно ответила Сара, принимая пакетик. Она встала, немного пошатнувшись. Я инстинктивно протянула руку, но она уже выпрямилась. – Ну… мы пойдём.

Выйдя из кабинета, мы медленно поплелись обратно в номер. Такуми-сенсей шёл рядом, его молчание было громче любых слов. Лишь когда мы остановились у нашей двери, он заговорил, обращаясь к спине Сары:

– Сато. По протоколу, я обязан сообщить твоим родителям о произошедшем. О травме.

Сара замерла. Её спина, обычно сутулая или развязная, вдруг выпрямилась в тугую, хрупкую струну. Она медленно обернулась. Её глаза, один с лёгким отёком, были абсолютно пусты. В них не было ни страха, ни гнева. Только ледяная, бездонная пустота.

– Не обязаны, учитель, – её голос прозвучал тихо, ровно и смертельно холодно. Как сталь, остывшая после закалки. – Не обязаны.

Она держала его взгляд, и в этой тишине повисло что-то невысказанное.

Такуми-сенсей смотрел на неё. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дёрнулась мелкая судорога. Он видел не строптивую ученицу. Он видел девочку, стоящую на краю обрыва и умоляющую его не делать лишнего шага, который её столкнёт.

– Ладно, – наконец выдохнул он, и в этом слове была целая пропасть усталости, ответственности и нарушенных правил. – Обсудим это… позже. А пока – отдыхайте. Все. Успокойтесь. Я в учительском номере, если что.

Он ещё раз, оценивающе, посмотрел на Сару, на меня, на Ахико, и развернулся, уходя по коридору. Его шаги звучали тяжело.

Мы вошли в номер. Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от внешнего мира. Мы сняли обувь, носки, оставаясь босиком.

Номер встретил нас знакомым запахом татами и тишиной, которая теперь стала иной. Не враждебной. Притихшей.

Я отдраивала руки под ледяной водой, смывая с кожи её кровь – ту самую, что ещё час назад била в её виске. Каждый алый развод, тающий в воде, казался частичкой той стены, что рухнула сегодня.

Ахико первая нарушила молчание.

– Я в душ. Дверь не… – начала она, голос всё ещё дрожал.

– Иди. И… Спасибо, малышка, – перебила её Сара, не глядя. Её «спасибо» прозвучало хрипло, но абсолютно искренне.

Ахико кивнула, бросив на нас быстрый, оценивающий взгляд – можно ли оставлять вас вдвоём? – и скрылась за дверью ванной. Через мгновение послышался шум воды.

Сара, наконец, выдохнула – долгий, сдавленный звук, полный усталости всей вселенной. Она посмотрела на меня. Не долго. Секунду. Дёрнула оставшейся в целости бровью. Потом её взгляд упал на бежевый свитер, в бурых, запёкшихся пятнах.

– Бл… Обидно… – простонала она, больше для себя, и, чуть наклонившись, стала стягивать его через голову.

Движение было резким, неловким. Свитер задрался, потянув за собой тонкую чёрную майку. Оголилась полоска кожи живота – бледная, с выступающими рёбрами, втянутая от холода или напряжения. Проступающие тонкие мышцы пресса. И на ней, чуть ниже изгиба груди, мое внимание, заострённое до предела, поймало пятно. Не синяк в привычном смысле – гематома уже отцвела до грязно-фиолетового, почти жёлтого по краям. Старый синяк.

Я застыла. Осознание, холодное и тяжёлое, как свинец, наполнило грудь.

– Это… – мой голос сорвался. Я подняла руку, указав дрожащим пальцем на свои собственные рёбра. – Он?

Сара не подняла на меня взгляд. Она лишь поправила сползшую майку, будто этот жест мог что-то скрыть. Но её веки дёрнулись. Пауза растянулась, наполняясь гулом водопроводных труб из ванной. Она просто кивнула. Почти невидимо. Подтверждение, вырванное без слов, страшнее любого крика.

Ком, горячий и колючий, подступил к горлу, перекрывая воздух.

Она отвернулась, полезла в свою сумку. Знакомое шуршание целлофана. Оттуда она достала ту самую, единственную пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Молча, не глядя на меня, развернулась и вышла на крошечный балкон – клетку из бетона и перил размером метр на метр.

Я последовала за ней. Не раздумывая. Не спрашивая. Места хватило, только чтобы сесть друг напротив друга, поджав ноги, коленями почти касаясь её коленей.

Она закурила, запрокинув голову к бледному небу. Дым, едкий и серый. Она смотрела вверх, упрямо не опуская взгляд ко мне. А я не отрывала его от неё. От этого белого пластыря, от синяка под майкой, от тени, лёгшей под её скулами.

Я машинально вытянула одну ногу, моя голая ступня уперлась в её голую лодыжку. Не для утешения. Это был якорь. Жест слепого, на ощупь: Я здесь. Я знаю. Я вижу.

Сара не вздрогнула. Не отдернула ногу. Она даже не посмотрела вниз. Только её босая стопа, слегка, почти невесомо прижалась в ответ.

Она выпустила дым долгой, дрожащей струёй. Она даже не всхлипнула. Просто сидела, курила, пока шум воды из ванной наполнял собой мир, оставшийся за стеклянной дверью балкона.

***

Вечер второго дня в Киото повис в воздухе тягучим ароматом ночной сырости. День был насыщенным до головокружения. Правда свободный день у всех прошёл в храмах, ступенях, смехе и вечных фотографиях, а у нас… Хотя можно сказать, что у нас тоже был свободный день. Просто не такой как у всех.

Напряжение затаилось, став фоновым гулом в висках.

После ужина мы вернулись в свой номер, поочереди приняли душ, разложили футоны. Переоделись в пижамы. Ахико лежала на животе на своём одеяле, болтая ногами в воздухе и что-то быстро печатая в телефоне, по её щекам бродила робкая улыбка.

– Они скоро к нам, – внезапно проговорила она, не отрываясь от экрана.

– Старшие? – Сара, сидевшая за низким чайным столиком с чашкой остывающего чая, подняла взгляд.

– Угу. Исуми написал, что они с Акинавой и Миурой придут нас проведать.

– Проведать? Рассказала об утреннем инциденте? – Сара строго повела раненой бровью.

– Да. Только ему, а он…

– Ладно, не парься, – Сара махнула рукой, откинулась на локти. Её взгляд, тяжёлый и нечитаемый, скользнул по мне, потом упёрся в бумажную ширму на окне.

Я сидела в позе лотоса на своём одеяле, пытаясь заставить карандаш скользить по скетчбуку. Линии выходили кривыми, бессмысленными. Я рисовала всё и ничего – просто для того, чтобы руки были заняты, а взгляд имел законную точку для фиксации, кроме спины Сары или пустоты за окном.

Именно в эту зыбкую, наэлектризованную тишину они и ворвались. Не постучав. Трое выпускников материализовались в дверном проёме как призраки из другого, более простого и весёлого мира. Горо, Мако и Эмма, улучив момент между обходами дежурных учителей, проскользнули внутрь с видом заговорщиков, несущих драгоценную контрабанду – пакетики с печеньем, разноцветные банки газировки и приглушённые, виноватые улыбки.

– Привет, девчонки! Тс-с-с! – прошептал Горо, но его глаза, васильковые даже в полумраке комнаты, смеялись. – Мы пришли с вами потусить!

И вот мы, шестеро, оказались заперты в тесном кругу на разложенных футонах. Левое крыло: Эмма, затем Сара, пристроившаяся к ней почти вплотную. Центр: Мако и Ахико, между которыми оставалась почтительная, но живая дистанция. Правое крыло: я и Горо, замыкающий круг. В центре, вместо костра, горел экран чьего-то телефона, брошенного на татами. Его холодный свет выхватывал из темноты носы, подбородки, блеск глаз. Воздух в маленькой комнате быстро наэлектризовался. Запах пудры от Эммы, лёгкий аромат табака, тонкий запах моющего средства от татами, а ещё и запахи вкусняшек – всё смешалось.

– Знаете, в первом классе старшей школы, во время нашей первой поездки в Киото, – начал свой рассказ Мако, разламывая печенье с тихим хрустом, – мы тоже провели второй, свободный день… не совсем так, как планировали.

– Нужны подробности! – выпалила я, слишком громко и слишком радостно.

– Это было эпично! – прокомментировал Горо, и в его голосе прозвучала тёплая, ностальгическая нота.

Эмма еле заметно хихикнула, прикрыв рот изящно изогнутой ладонью. Они тоже были в пижамах. Горо и Мако выглядели как обычные, слегка выросшие школьники, сбежавшие с ночной переклички. Но Эмма… В её ярко-сливочном, шёлковом комплекте с золотыми иероглифами, с безупречно уложенными волосами и лёгким, но безукоризненным макияжем, она казалась беглянкой из дорогой рекламы, случайно забредшей в наш скромный быт.

– Мы в тот день благополучно заблудились, – продолжал Мако, понизив голос до конспираторского шёпота. – Не так прочитали карту, в итоге накрутили кругов по окрестным холмам, выдохлись и половину дня просто околачивались у этой же самой гостиницы. А за ней, к слову, есть старый, недостроенный до сих пор корпус. Там хотели сделать двухэтажный спортзал, кажется. Вот туда-то мы и забрели от безысходности…

– И что было потом? – поинтересовалась Ахико, поправляя чёлку и украдкой бросая взгляд на Мако.

– Мы, со всеми своими стратегическими запасами чипсов и газировки, просидели там до самого отбоя! – весело констатировала Эмма, бросая на Горо игривый взгляд.

– Завтра сводим вас туда, если еще чего не приключится. – заявил Горо.

Ахико сидела, поджав ноги, и робко улыбалась, каждый раз заливаясь румянцем до самых мочек ушей, когда Мако поглядывал на неё. А я… Я украдкой, краем глаза, изучала профиль Горо, освещённый голубоватым светом экрана. Чёткая линия скулы, тёмные ресницы, спокойный изгиб губ. Он пах не как обычные ребята – потом, спортом, дешёвым гелем. От него веяло чем-то древесным, чистым, дорогим. Влияние Эммы, я полагала. Рядом с ним что-то внутри сжималось и таяло одновременно. Но…

Почему же тогда глоток воздуха давался с трудом?

Сара откинулась на локте, её красные пряди падали на лицо, обычно они скрывали пирсинг в ухе, но сейчас – скрывали пластырь на брови. И она… она отчаянно флиртовала с Эммой. Её голос, обычно дерзкий и резкий, стал низким, бархатисто-насмешливым. Она ловила каждое слово платиновой блондинки, поддакивала, касалась её запястья, чтобы подчеркнуть шутку. Почти зеркально повторяя те жесты, что Эмма обычно адресовала Горо. Эмма расцветала под этим неожиданным вниманием, хихикала, запрокидывая голову, и её скользящие, оценивающие взгляды то и дело находили меня. «Смотри, – будто говорили они. – Смотри, как легко я могу отвлечь твою наглую подружку. Может, и тебе стоит отвлечься от моего Горо?»

А Сара, думаю, хотела спрятаться. Всегда пряталась за маской «наглой Сары», за этой бронёй из насмешек и лёгкости. Возможно ей сейчас нужно было это легкое ответное внимание от Эммы, я уже ничему не удивляюсь.

«Перестань, – молила я про себя. – Просто посмотри на меня, хоть раз, дай знать, что ты в порядке… »

Мы играли в «Я никогда не…». Упрощённую, детсадовскую версию – просто поднимали руку. Хихикали над невинными признаниями.

Когда была очередь Ахико она сказала, что никогда не опаздывала на первый урок. Среди нас пробежал легкий смешок. Все остальные хоть раз да опаздывали. Подняли руки.

– А я никогда не… не видел Горо голым! – выпалил Мако с клоунской серьёзностью.

Общий сдавленный хохот. Ну мы тоже не видели. Хихик.

– А я видела! – звонко вбросила Эмма, поднимая руку.

– Эй! В смысле? – Горо изобразил шок.

– А как же тот раз в ванной, когда нам было по четыре годика, а? Мистер «я буду купаться только со своим жёлтым утёнком!» – она залилась серебристым смехом, чуть не падая на спину.

Вот оно что. Даже Сара захихикала. Хотя если бы кто-то сказал, что не видел голой меня – Саре пришлось бы поднимать руку и объясняться. Хорошо, что никто не додумался до такого.

И в этот самый момент, когда смех ещё висел в воздухе, шаги в коридоре врезались в нашу идиллию, как нож в мягкое масло.

Тяжёлые. Неспешные. Методичные. И голос – сухой, выверенный, без единой живой нотки. Учительница Кагава, «Железная леди» этой поездки, наш ночной кошмар в строгом костюме.

– Кажется, здесь шумно после отбоя. Всё в порядке, девочки?

Тишина упала мгновенно и абсолютно. Словно кто-то выключил звук у мира. Потом – шёпот, полный ужаса:

– Нас сдадут! Поездка под угрозой!

Только этого не хватало. Свет от телефонов погас. Комната погрузилась в густой, почти осязаемый мрак, разбавленный лишь узкой полоской света из-под двери. Паника была заразительной. Тела зашевелились в темноте, как стая испуганных рыб.

Горо сработал первым. Быстро, как вспышка. Он просто исчез, нырнув под моё одеяло, прижавшись к стене за моей спиной. Я почувствовала толчок, тепло, непривычную тяжесть тела, припавшего к моей спине. Его дыхание – горячее, учащённое – ударило в затылок, в волосы. Я застыла.

Сара одним плавным, змеиным движением скользнула под своё одеяло к Эмме. В темноте донёсся едва слышный вздох – то ли удивления, то ли чего-то другого, более сложного. От блондинки.

Мако, сидевший посередине и увидев, что «его» футон с Ахико внезапно опустел, не раздумывая нырнул туда сам, натянув одеяло с головой, как капюшон.

А Ахико… Ахико просто испарилась.

Дверь скрипнула, приоткрылась. В проёме, чётко вырисовываясь на светлом фоне коридора, стоял стройный, но неумолимый силуэт потрясающей учительницы. Фонарик в её руке вырезал из темноты пылящиеся лучи.

Свет скользнул по комнате. Луч задержался на трёх неподвижных, укрытых с головой буграх на футонах. Послышался тяжёлый, разочарованный вздох.

– Спокойной ночи, девочки. И чтобы я больше не слышала ни звука.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул с финальным, судебным звуком. Тишина.

Она была густой, тяжёлой, наполненной биением шести сердец и шуршанием ткани. И посреди этой тишины я ощущала его. Тепло мужского тела за моей спиной. Дыхание в моих волосах. Это было не то тепло. Это было вторжение. Паника, слепая и инстинктивная, поднялась во мне волной, как удар током.

Я развернулась. В темноте я не видела его лица. Видела только смутный силуэт, чувствовала близость. И моя рука, действуя сама по себе, без команды разума, взметнулась и со всего размаху, со всей накопленной за день яростью, страхом и обидой, встретилась с его щекой.

Хлоп!

Звук был оглушительно-громким, сухим и чётким в абсолютной тишине. Как выстрел из стартового пистолета.

– А-ай! Нэкогава, это я! – голос Горо прозвучал приглушённо, полный шока.

Ужас накрыл меня с головой.

– Прости! Я не… я не подумала! – выдохнула я, задыхаясь, чувствуя, как по моей собственной щеке растекается жгучий стыд. Ладонь горела.

В следующее мгновение кто-то щёлкнул выключателем настенного бра. Мягкий, тёплый, жёлтый свет залил комнату, вытаскивая нас из темноты, как улики с места преступления.

Картина предстала во всей своей сюрреалистичной, нелепой красе.

Горо сидел на краю моего футона, потирая покрасневшую щёку. Его обычно спокойные глаза были округлены от непонимания и смущения.

Я сидела, сгорбившись, всё ещё закрывая лицо руками, но сквозь пальцы не могла не видеть. Уши горели огнём. Но глаза были прикованы к соседнему футону.

Ведь там была ещё более неловкая сцена. Из-под смятого одеяла, появлялась сначала Эмма – её платиновые волосы были растрёпаны, на губах играла странная, довольная, почти торжествующая ухмылка. Она обвела всех оценивающим взглядом, будто наблюдала за спектаклем. А потом… Сара.

Она выплыла из-под одеяла медленно. Её волосы были взъерошены, одна прядь прилипла ко лбу, к тому самому пластырю. Губы, обычно растянутые в насмешливую ухмылку, были расслаблены. Она не смотрела на Эмму. Не смотрела на Горо. Она смотрела прямо на меня.

В её взгляде не было злости. Там бушевало что-то другое. Что-то режущее. Она видела, как я ударила Горо. Но в её глазах я прочитала не историю про испуг и вторжение. Мне кажется она в этом жесте увидела интимность, нарушение моего комфорта. «Ты посмел прикоснуться к ней. Она ударила тебя, как может ударить только того, кто переступил какую-то очень личную границу».