Запутались мизинцы в этом фиолетовом клубке.

Наши взгляды встретились, сцепились, замерли в этой тишине из стыда и невысказанных слов. И в моей голове, с кристальной ясностью, пронеслась мысль, чистая и простая:

«Боже, почему под моим одеялом не ТЫ? С тобой бы это не было так стыдно».

И Сара… Казалось, она прочла эти слова прямо по моим зрачкам. Её взгляд дрогнул. Что-то в нём надломилось и в нём на миг мелькнуло что-то похожее на ту же самую мысль. Она резко, почти с ненавистью, отбросила одеяло и встала. Её молчаливый взгляд кричал: «Лучше бы я оказалась под твоим одеялом, а не с этой…» – она бросила на Эмму свой презрительный взгляд. Потом снова на меня. Я пыталась передать ей взглядом, что всё в порядке, не знаю, получилось ли.

И в эту ледяную, взрывоопасную паузу врезался озадаченный, совсем не трагический голос Мако:

– Стоп… а где, собственно, Андо?

Мы все, как по команде, обернулись. Её футон был пуст, одеяло смято от недавнего присутствия Мако. И тут, из самого тёмного угла комнаты, из щели между шкафом для кимоно и стеной, донёсся едва слышный, сдавленный звук. Не плач, не смех. Это было… бормотание. Ровное, монотонное, как мантра.

– …Я стена. Я кирпич. Ниндзя. Искусство невидимости…

Мы уставились в угол. И постепенно, наши глаза, привыкнув к тени, начали различать контуры. Ахико. Она буквально отлипла от стены. На ней не было и тени смущения из-за того, что в её постели лежал Мако. Только сосредоточенная, почти священная гордость за выполненную миссию. Она открыла глаза, увидела наши взгляды, и её лицо озарила робкая, но сияющая улыбка.

И это… Это стало последней каплей. Та самая невидимая струна, что натягивалась весь вечер, лопнула. Волна истерического, сдавленного, абсолютно неконтролируемого смеха поднялась из груди – кажется, первым не выдержал Мако, фыркнув, как паровоз. И мгновенно охватила всех. Мы смеялись. Заливались, давясь, зажимая рты ладонями, хватая ртом воздух, изгибаясь от спазм в животе. Мы смеялись над абсурдом всей ситуации. Над паникой. И над Ахико – нашим тихим, гениальным ниндзя, который одним махом превратил драму в фарс.

Этот смех был нервным, истеричным, очищающим. Он был нашим общим, эмоциональным взрывом. Выбросом всего, что копилось эти два безумных дня.

А когда смех пошёл на убыль, оставив после себя лёгкую влажность в уголках глаз, в комнате повисла уже другая тишина.

Горо первым нарушил её, осторожно поднимаясь:

– Нам, пожалуй, пора… Пока нас не объявили в розыск.

Они тихо, на цыпочках, выскользнули в коридор, один за другим. Дверь закрылась беззвучно. Свет погас. В темноте было легче дышать.

Глава 15. Третий день поездки.

Утро третьего дня в Киото встретило нас не просто рассветом, а настоящим сиянием. Солнце, ещё не жаркое, но уже уверенное, заливало улицы чистым золотом, превращая каждую лужицу от ночного дождя в драгоценную вставку. Воздух был свеж и прозрачен, пахнул мокрой землёй. На таком фоне наша школьная форма – тёмно-синие пиджаки, плиссированные юбки, белые блузки – казалась почти торжественной, парадной. Даже привычный дискомфорт от накрахмаленного воротничка отступал перед величием момента.

«Честь и лицо школы», – бубнила про себя Кагава-сенсей, обходя ряды у автобусов. Её строгий костюм был выкроен не просто по фигуре – он был скульптурой, подчёркивающей каждую линию бедер, каждый изгиб талии. Длинная юбка обвивала ноги с опасной элегантностью, а взгляд из-под идеально уложенной чёлки был холоднее утреннего мрамора храма. В ней чувствовалась неоспоримая, почти пугающая женственность, закованная в броню безупречной дисциплины.

Мы, как стадо сонных, но дисциплинированных овечек, высыпали на асфальт, потягиваясь и щурясь. Голоса сливались в общий, сонный гул – смех, зевки, перешёптывания о вчерашнем.

Сара стояла с нами, но чуть в стороне, прислонившись к фонарному столбу. Солнце выхватывало её профиль. Резкую линию скулы и… белый пластырь на брови. Чистый, стерильный, кричаще-яркий на фоне её бледной кожи. Её взгляд из-под тёмных очков скользил по толпе с привычным, отстранённым безразличием. Но в уголке её губ, читалась едва уловимая, жёсткая усмешка – вызов миру, который пытался её сломать, и ей самой, которая всё ещё держалась.

Рядом с ней, как преданный паж, топтался Катаяма, что-то оживлённо жестикулируя и показывая на карту. Ахико, одетая с безупречной, трогательной аккуратностью (все пуговицы застёгнуты, галстук идеально повязан), робко улыбалась его энтузиазму.

Наш круг разомкнулся, пропуская знакомую фигуру. Такуми-сенсей.

На фоне всеобщей вылощенности он выглядел намеренно небрежно, даже бунтарски. Тёмно-зелёный пуловер грубой вязки, явно колючий на вид, поношенные, но чистые чёрные брюки. Очки, яркие седые пряди на висках, лёгкая щетина – образ не учителя на экскурсии, а уставшего писателя или учёного, забредшего не в ту толпу. Его появление словно сбивало настройку с «официально-торжественного» на «человеческий».

– Доброе утро, ученицы, – кивнул он, и его голос, низкий и слегка хрипловатый, казалось, рассеивал утреннюю дремоту.

– Утречко, сенсей! – звонко отозвалась я, инстинктивно расправляя плечи.

– Пр-приветики-пистолетики… – прошептала Ахико и тут же вспыхнула, осознав, что произнесла коронную фразу Мако.

Сара медленно оторвалась от столба, сняла очки. Её взгляд, чуть прищуренный от дыма и солнца, встретился с взглядом учителя. На её лице промелькнуло что-то сложное – не то признательность, не то проверка.

– Пха! – фыркнула она, но голос её звучал без привычной едкой нотки. – Андо, эта фраза Исуми подходит только для круга друзей, а не для… Хотя, погодите-ка… – Она наклонила голову набок, и в её глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. – Приветики-пистолетики, Такуми-сенсей!

Казалось, он не ожидал этого. На его обычно невозмутимом лице дрогнули уголки губ, а в глазах, за стёклами очков, мелькнула тёплая, живая искорка. Усталость будто отступила на секунду, сменившись почти отцовской, смущённой улыбкой.

– Что ж… Принимается, – произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, непривычная игра. – Но только в неформальной обстановке. При Кагаве-сенсей – никаких пистолетиков, ясно?

Мы закивали, и в этот миг утро стало по-настоящему нашим.

Пока мы ждали посадки, я ловила на нашей группе взгляды. Пластырь на брови Сары работал как магнит. Одни смотрели с любопытством, другие – с осуждением («с ней вечно проблемы», «из-за неё у Сато неприятности»). Сара чувствовала это на спине, словно физически. Она снова надела очки, её поза стала жёстче, плечи – уже. Она не просто стояла – она окопалась, возведя вокруг себя невидимые, но прочные стены. Её посыл был ясен без слов: «Отвалите все».

И тут к нашему островку спокойствия подошла Эмма. Она двигалась по асфальту, как по подиуму, – её безупречная форма, платиновые локоны и лёгкий, уверенный шаг заставляли окружающих невольно расступаться.

Сначала она бросила свой фирменный взгляд – не холодный, а скорее снисходительно-отталкивающий, – на пару зевак-первокурсников, которые открыто пялились на пластырь Сары. Те, словно щенки, отползли в сторону. Затем она, не меняя выражения лица, послала воздушный поцелуй Катаямe, который что-то увлечённо объяснял Ахико. Катаяма запнулся на полуслове, засмущался и, бормоча что-то невнятное, отошёл ещё на шаг дальше от нашего круга, будто пытаясь доказать, что он тут совершенно случайно.

Ловким, почти невесомым движением Эмма взяла Сару за локоть и мягко, но уверенно подвинула её к себе, создав мгновенный, интимный микромир внутри общего шума. Наклонившись, она шепнула так, что слышно было, наверное, только им двоим, но я, стоя рядом, уловила обрывки:

– Сато, как бровь?

В её голосе не было ни ехидства, ни показной жалости. Была деловая, почти сестринская забота.

Сара не отстранилась. Она лишь слегка повернула к Эмме голову, и сквозь тёмные стёкла очков, кажется, мелькнула искорка её старого, дерзкого «я».

– Не парься, Акинава, – её голос прозвучал низко и хрипловато. Она сделала театральную паузу. – Хотя… если сниму пластырь, кровь брызнет. Показать?

Она сделала движение, будто собирается подцепить край белой полоски. Эмма отпрыгнула, как котёнок, её идеально подведенные глаза округлились в искреннем, почти детском ужасе.

– Не, не, не, ты что! – прошипела она, хватая Сару за запястье, чтобы остановить.

И тут Сара тихо хихикнула в кулак. Коротко, сдавленно, но это был настоящий смех – не злой, а почти благодарный. Смех над абсурдом, над её собственной бравадой, над тем, что эта «принцесса» Эмма могла испугаться за неё.

Эмма, оправившись, покачала головой, но в уголках её губ дрогнула ответная улыбка. Она что-то ещё шепнула Саре, отпустила её локоть и, кивнув нам с Ахико, поплыла обратно к своей группе выпускников, оставив после себя лёгкий шлейф дорогих духов.

Наш харизматичный и спокойный учитель вмиг изменился в лице, оно стало из уставшего – веселым, что особенно приятно видеть.

Когда мы наконец двинулись к автобусам, я впервые за это утро почувствовала странное, хрупкое предвкушение. Мир вокруг всё ещё был полон взглядов и намёков, но в нашем маленьком кругу появилась новая, негласная договорённость: мы – свои. И этого, возможно, было достаточно, чтобы выстоять ещё один день.

***

Храм Киёмидзу-дэра обрушился на нас не архитектурой, а ощущением. Ощущением немыслимой древности, вросшей в склон холма, и хрупкой, мимолётной красоты – облаков цветущей сакуры, парящих над массивными деревянными конструкциями. На фоне этой вечности, этого спокойного течения столетий, наши вчерашние слёзы, пощёчины и шёпоты в темноте казались не просто мелкими – они казались не важными.

Мы прошли под двухъярусными воротами Нио-мон, где грозные резные стражи-Нио, казалось, провожали нас свирепыми взглядами, охраняя границу между суетным миром и священным пространством.

В главном зале, Хондо, царил полумрак, пронизанный тонкими лучами солнца сквозь решётки и ароматом старого дерева и ладана. В глубине, в золотистом мерцании свечей, угадывались очертания главной святыни – статуи тысячерукой Каннон. Я стояла, запрокинув голову, пытаясь вдохнуть в себя этот масштаб, когда почувствовала лёгкое прикосновение к плечу.