Пока мы их помним

***

«Через пять минут наш самолет совершит посадку в аэропорту «Шереметьево». Дамы и господа, просим перевести кресла в сидячее положение и пристегнуть ремни», – бесстрастный голос стюардессы вывел его из полусна, в котором он пробыл почти весь полет. Отдыхал от дома. В последний момент показалось, что мачехин силуэт промелькнул в библиотеке. Мог и ошибиться, уже сидел в такси, смотреть пришлось через стекло террасы, далеко. Да и пошла она, Сабина, куда подальше. Много чести, столько о ней думать. Гораздо сложнее было отделаться от мысли, что дом стал ему совсем чужим, а нового, который мог бы стать своим, не просматривается даже в очень отдаленной перспективе.

Странно, Москва показалась ему не такой приветливой как раньше. Наверное, нервы. Напряжение последних дней на родине дает о себе знать. Не очень убедительно, но других объяснений у него нет. А вот и Владимир, приехал встречать его в аэропорту, это очень кстати: московские таксисты с иностранцами не стесняются, обдирают безбожно. В дороге почти все время молчали, неловко молчали. Это потому, что долго не виделись. Это бывает, это почти нормально. Вот сядем за стол и, как говорит отец Вована, «по рюмочке за приезд». Он этот тост уже выучил по–русски. И станет всё хорошо…

Хорошо не стало. Что–то в нем сломалось, похоже, раз и навсегда. Он заскучал. Понял, что сказано уже все, что можно было сказать. Что надоела еда, которая казалась такой вкусной вначале, а теперь тяжелым жирным комом падает в желудок. Надоели постоянные разговоры о политике. О том, как все плохо на родине и хорошо «у вас там», где они несколько раз были туристами и решили, что все про это мифическое «там» поняли. Надоела примитивная музыка, которую они слушали почти целыми днями. Надоела мрачная погода: ни осень, ни зима, а какие–то постоянные мокрые сумерки. Старался как мог мрачное настроение скрывать от «своих москвичей», боялся обидеть.

***

– Катя, извини, у вас там совсем ночь. Разбудил?

– Без проблем, для тебя в любое время. Да, к тому же я поздно ложусь. Что–то не так?

– Все не так, – заговорил тише. Как ни плохо Вован знает английский, а слышать ему разговор не нужно. – Я не могу здесь, Катя. Чужие люди вокруг. Чужой город, чужое всё, чего я не понимаю и никогда, скорее всего, не пойму. И, главное, не хочу понимать. Не обижайся, не о тебе речь. Ты для меня стала, как бы тебе сказать, вне России. Понимаешь?

– Понимаю. Гражданка мира.

– Не смейся.

– Я не смеюсь, я совершенно серьезно. Не обижайся, что напоминаю, но говорила я тебе, Ги, Россия – это иллюзия. Иллюзия открытости, иллюзия свободы, иллюзия понимания. Всё и все – иллюзия. Дальше продолжать?

– Не надо. И спасибо за откровенность.

– Что собираешься делать c этим своим открытием? Есть возможность улететь раньше?

– С этим как раз без проблем. У меня же отец пилот международных авиалиний. Он летает, а я пользуюсь его привилегиями, у меня билет с открытой датой.

– Тогда ближайшим самолетом. Когда?

– Надеюсь, в воскресенье, если будут места.

– Не тяни. И … не забывай, что есть я.

– Обещаю. Я позвоню тебе, когда прилечу.

– Вот еще что… помнишь наш разговор про твой дом. Тогда я не была готова и, чувствую, для тебя с этого разговора толку мало вышло. Так вот, я много думала об этом с тех пор. Теперь слушай внимательно, – голос неожиданно строгий, говорит почти как отец, когда учит его жизни. – Все, о чем ты мне рассказал, это правда и выдумка в одном флаконе. То есть в твоей голове. Но это очень опасно. Знаешь почему? Потому что ты сам себя, как бы тебе лучше это объяснить… разрушаешь изнутри. Своим страхом, своей нелюбовью к дому, своими частыми и ненужными отлучками. Хочу увидеть мир – не тянет как отговорка. Разберись в себе самом. Если дашь себе труд подумать, поймешь, что «мой дом – моя крепость» не самая дурацкая банальность. Возвращайся быстрее, но без твоих этих обычных рефлексий. Как у нас говорят, раскрой дому свою душу. Чтобы он стал твоим. Внутри себя активируй программу «это мой дом», тогда все встанет на нужные места. Потом, кстати, расскажешь мне поподробнее про ваши семейные легенды. Жутко любопытно. Да, и еще. Узнай, что с матерью. С ней необязательно общаться, просто узнай. Это важно. Взрослей уже, Ги.

– Все это верно, не поспорить. Но я как подумаю, что в доме, кроме отца…

– Так, – она не дала ему договорить, – кажется, я ясно выразилась – без рефлексий. Кстати, Сабина твоя – обычная не очень счастливая тетка. Не дура, понимает, что ничего, кроме внешности у неё нет, а красота не вечна, сколько в салонах ни сиди. Боится каждый день, что замена ей найдется без проблем. А тут еще ты, то еще сокровище. Не злись на неё все время, сразу легче станет. Пригласи в библиотеку, кофе попить.

– Ну уж нет. За совет, конечно, спасибо. Но как–нибудь попозже. Хотя, в этом что–то есть. Катя… спасибо тебе. Без тебя…

– Поняла. Давай без долгих прощаний. А то разговор грозит затянуться.

Он слышит её смех, потом отбой. Решение принято. Спасибо, Катя, мой ангел–хранитель. Единственный ангел, в которого я верю.

***

Пришлось что–то придумывать в оправданье срочного отъезда. Получилось не очень ловко, он не мастер на такие выдумки. В последний вечер решили устроить ему «отходную». Кажется, это называлось так.

– Ги, а ты нашего Гребенщикова слышал? – отец Владимира не очень трезв, поэтому непривычно общителен. – Я тебе сейчас поставлю. Что вы слушаете, все не то. А это музыка моей молодости, лучше ничего не было. Понимаешь, что я говорю?

Он соглашается. Больше–меньше, уже все равно. Скоро его здесь не будет.

– Вот, это я люблю больше всего. Это одно из его последних. «Соль» называется. Гребень и сейчас молодец. Понимаешь, что такое соль?

Он кивает, он знает, что такое соль.

– Вот эту песню. Ритуля, переводи, ты у нас мастер, а то с моим английским мне не осилить.

Стандартная гитара. Не очень затейливо, скорее, с претензией. Русским, кажется, было бы лучше остановиться на классике. Хотя он слышал и хуже.

– « Закрой за мной, я не вернусь» , – Рита переводит старательно, но он уже многое понимает и без перевода. Ему почти понравилось. Литература русским удается явно лучше музыки.

***

Он заходит в «свою» комнату. Ему пора собираться. Хотя он и привык путешествовать налегке, но предпочитает не откладывать сборы на последний момент. Отцовская школа.

Рита и Вован. Сидят на кровати и рассматривают его вещи. Замечают его не сразу, но, похоже, его присутствие их не смущает.

– Ой, какая книжка классная, – она хватает книгу в белом кожаном переплете. Одно из его приобретений для библиотеки. Кожа, малый тираж, прекрасные иллюстрации. Дед его бы понял.

– Рита, – он старается говорить спокойно, – аккуратнее, пожалуйста, с книгой. По–хорошему, такие книги берут в специальных перчатках, все–таки белый переплет. И не надо её так сильно раскрывать, книги от этого портятся.

– Господи, чего ты так трясешься над этой книгой, – Владимир берет книгу из ритиных рук и небрежно бросает её на кровать. – Подумаешь, захотела Ритка книгу посмотреть, а ты уже так разволновался, как будто она у тебя её украсть хочет. Странные вы все же люди, европейцы. Все у вас с какими–то сложностями.

– Между прочим, ты у нас в гостях, – Рита встает с кровати, отталкивает ногой его сумку. Она пьяна, и, кажется, неадекватно обижена. Её лицо, раньше оно казалось ему симпатичным, искажается от злости. – Мы к тебе со всей душой, хотели как лучше, а ты вот как. Да что с тобой говорить… Фрик он и есть фрик.

– Извини, я не хотел тебя обидеть, но эта книга…

– Да не хочу я больше ничего слышать об этой книге. И к тому же, ты не осилишь её ни в жизнь. Стишки такой же фрик вроде тебя писал сто лет тому назад. Так что пошел ты … И книгу свою драгоценную не забудь прихватить. Я все сказала.

– Ребята, не ругайтесь, – Вован пытается спасти ситуацию. – Ги, я тебя завтра в аэропорт отвезу, ты не беспокойся, у меня завтра свободный день на работе. Так что без проблем.

– Вован, спасибо тебе, но я уже такси заказал, – гнева уже нет. Только усталость. И пустота.

– Ну, как знаешь. Как у нас говорят, наше дело предложить.

– Пошли отсюда. Они же такие гордые. Им ничего от нас не надо. – Рита тянет его за рукав. – Всё, Ги, пока–пока. Надеюсь, больше не увидимся.

Он старается на неё не смотреть. Ему все равно. Пусть бесится, к тому же, похоже, она отчаянно нетрезва. Странно, раньше он не замечал, как быстро и некрасиво она напивается. А, может, и притворяется более пьяной, чем есть на самом деле. Русские пьяным прощают легче, чем трезвым. Хороший повод сказать все, что думаешь.

Он ушел рано утром, пока еще все спали. Оставил записку с благодарностью. Прощания бы он не выдержал. Лучше лишний час в аэропорту.

Самолет выруливает на взлетную полосу. «Закрой за мной, я не вернусь». Со стихами у русских всё хорошо.

***

– Пап, привет, я прилетел.

– Отлично, не ждали тебя так рано, но это здорово, что ты вернулся. Как раз вовремя, сегодня Эммануэль с Аленом у нас. Так сказать, шахматный мини–турнир. Надеюсь, ты еще не забыл , как в шахматы играют.

– Не забыл. Пап..

– Что?

– Я так соскучился.

На этот раз он подъехал к главному входу. В окне второго этажа едва заметно дрогнула занавеска. Конечно, Сабина наблюдает. Он помахал рукой её силуэту в окне. Не ждала, что ж, отныне это её сложности. Он приехал домой. К себе домой. Надолго. А лучше навсегда.

***

– Марго, привет, это Ги. Как дела?

– Ох, Ги, привет. Наконец –то, а я уже думала, ты старых друзей совсем забыл. У меня всё супер. Как ты?

– Отлично. Предлагаю на днях встретиться. Ты не против?

– Конечно, не против. У нас тут новый бар открылся, классное место. Не Париж, конечно, зато уютно и можно поговорить спокойно. Я уже в твоих маршрутах запуталась, но ты, кажется, в России был. Расскажешь про Москву?

– Расскажу обязательно. И даже фото покажу. Хотя самые интересные у меня в Сибири получились. Их Байкал – просто фантастика. Сама увидишь. Лу говорит, у тебя скоро кошка приплод принесет.

– Ну Лу и болтушка. Как–будто кроме кошки говорить больше не о чем.

– Я сам спросил. Хочу котенка взять. Обожаю кошек, давно хотел, но все время в разъездах был, а теперь вот решил осесть.

– А как твоя мачеха? Ну, то есть я хотела сказать, у неё же, кажется, две собаки.

– Это только так называется, собаки. Не собаки, а недоразумение. Придется им привыкать, ничего не поделаешь. Да и дом большой, всем места хватит. Ты мне девочку самую красивую оставь. Договорились?

– Сам лучше выберешь. Я тебя первого позову. Кстати, ты уже имя придумал, как назовешь?

Секунду помедлил.

– Я назову её …Москва.

Я ПОЗВОНЮ ТЕБЕ В ПЯТНИЦУ

– Ги, Ги, иди сюда скорее, – Сабина зовет его, кажется, из гостиной. Голос мачехи обычно глубокий, бархатный, сейчас срывается на крик. Господи, ну что там опять случилось. Он нехотя ставит чашку на стол.

–Забери, скорее свое чудовище. Хорошо, что я вовремя пришла, а то они опять бы подрались.

Она прижимает к себе свою крошечную собачку. Рок явно трусит, но марку старается держать – рычит и скалит зубы. Чувствует, что на руках у хозяйки ему ничего не грозит. Его Москва равнодушно смотрит в пространство. Еще в кошачьих глазах снисходительное презрение – она презирает трусов и ябед.

– Надо закрывать двери в гостиную, что бы они сюда вообще не ходили. Да, кстати, твоя кошка опять пыталась точить когти о диван. Купи ей, наконец, когтеточку. – Сабина идет к двери, она любит, чтобы последнее слово оставалось за ней даже в мелких бытовых стычках. Сегодня он не в настроении спорить.

– У неё хотя бы лапы чистые, по улице не шатается.

Он возвращается на кухню. За окном парк в клочьях мокрого тумана. Он хотел сегодня спокойно позавтракать. У него на сегодня никаких планов. Сегодня день, который не нужно расписывать по минутам, а можно просто наслаждаться ничегонеделанием, вернее, делать то, что захочется делать, здесь и сейчас. Не вышло. Шаги Сабины за спиной. Она недавно встала, еще не успела толком привести себя в порядок, но в последнее время не очень его стесняется.

– Извини, что оторвала тебя от кофе. Но я твою кошку боюсь. Как–то не хотелось, что бы она меня поцарапала. В прошлый раз недели две заживало. Кроме тебя она никого не признает. На тебя похожа.

Мачеха права. Кошки больше похожи на хозяев, чем собаки, хотя и принято думать иначе.

– Когда приедут твои русские гости?

– Послезавтра. И не гости, а гостья. Вы с отцом уезжаете, поэтому я и пригласил, чтобы всем было спокойней.

– Да уж… В прошлый раз, когда к тебе приезжали… Не запоминаю я эти русские имена… Отец с сыном. Им ничего, а твоего отца я потом еле в порядок привела.

Положим, насчет имен привирает, память у неё цепкая. Делает вид, что не воспринимает всерьез. А вот насчет отца, к сожалению, права. Отец тогда перебрал изрядно, недооценил силу русского самогона. Володин отец сам гонит на даче под Москвой. В первый раз попробовав, он и сам оказался не в лучшем виде, поэтому теперь осторожен. Но Сабину посвящать во все эти подробности излишне.

– Она красивая?

– Кто? – вопрос застает его врасплох.

– Твоя гостья, разумеется, – Сабина стоит к нему спиной, достает из холодильника свой утренний смузи. Это очень кстати – он никак не научится контролировать внезапно накатывающий румянец, который может выдать его в самый неподходящий момент.

– Нет, – ответил даже более резко, чем хотел. – Она умная.

– Конечно– конечно. Не всем же быть красивыми, должен же быть кто–то умный. – У Сабины, которая до сих пор очень хороша, явное преимущество. – Хотя умная женщина для мужчины настоящая катастрофа. Ну, тебе видней. Ты же у нас особенный. Кстати, у нас еще есть кофе? Сегодня хочу устроить себе праздник.

– Да, еще есть. Я недавно купил. – Он рад, что разговор опять становится «ни о чем». Сабина – последняя, с кем бы он был готов говорить о Кате. Ждал её с волнением и нетерпеньем, много чего хотел ей рассказать. Кстати, поблагодарить за совет: он первым сделал шаг к примирению, и теперь, если отношения с мачехой и нельзя назвать особенно теплыми, то в доме хотя бы относительно спокойно. Отсюда теперь почти не хочется бежать подальше и на подольше. Да и не может он теперь такого себе позволить. Москва кошка с характером, обидится. Сядет к нему спиной, делая вид, что он для неё не существует. Потом нехотя простит, когда выдержит достаточную с её, кошачьей, точки зрения, паузу. Кошек он уважал за гордость и независимость. Не то что собаки, готовые терпеть от хозяев все что угодно и беспрекословно слушаться. Сам он подчиняться не любил и редко когда это делал, даже если и сознавал, что не вполне прав и настаивает на своем исключительно из упрямства.

– Когда вы с отцом уезжаете?

– Он завтра утром, а я еще не знаю когда. Скорее всего, не позже пяти вечера.

– Вы разве не вместе?

– Нет, не вместе. – Он не понимает, чего в её голосе больше, грусти или упрёка. – Понимаю, Ги, ты привык, что мы всегда вместе. Но если бы ты был повнимательнее к тому, что вокруг тебя творится, то заметил бы, что мы теперь часто разъезжаемся в разное время и в разных направлениях. Отец по делам. Говорит, что в Париж. А я съезжу к сестре в Бордо. Не беспокойся, уеду до приезда твоей подруги. Не буду вам мешать.

– Ты не мешаешь, – он отвечает не думая, скорее, просто из вежливости. Конечно, ему хотелось бы остаться с Катей вдвоем. Одним в доме. Но сначала он поведет её гулять в парк, а может, если погода позволит, он покажет ей их семейную ферму. Она давно просила. Они немного замерзнут. Тем приятней потом будет сидеть у камина, чей живой огонь уютно подмигивает им в темноте. Он не будет зажигать свет. Только потрескивание огня, медленно пьющееся вино и неторопливая беседа. А потом они просто будут молчать. Им хорошо молчать вместе. Редкое качество в человеке, когда молчать с ним не менее приятно, чем говорить.

– Хорошего дня, Ги. Мне надо еще будет сделать кое–какие покупки перед отъездом. – Сабина возвращает его к реальности. – Пока.

Обернувшись на пороге, машет ему рукой. Но кажется, вот–вот расплачется. Ему даже стало её немного жалко. Первый раз за все время. Похоже, Катя и в этом была права: Сабина не навсегда. После матери у отца было много женщин, хотя Сабина единственная, кто задержался у них надолго. Возможно, скоро это надолго может перейти в плоскость прошедшего времени. Впрочем, это его мало касается. У него своя жизнь или, если честнее, должна быть своя. Пока он просто плывет по течению, не очень хорошо себе представляя куда. Ему бы с собой разобраться, а они решат свои проблемы без него.

***

Он любил этот звук. Чуть шершавый звук шин авто, подъезжающего по гравиевой дорожке к главному входу. Звук закончившегося ожидания. Раньше это был отец. Теперь Катя. Наконец–то.

В первый момент не понял, что происходит. Катя не одна.

– Здравствуй, Ги. Знакомьтесь. Моя подруга Инга.

Дежа вю. Три года назад. Отец, слегка смущенный, и она, Сабина. Снизошедшая до знакомства с олимпа своей красоты. И он, Ги, от этой красоты почти потерявший дар речи и с трудом поборовший внезапно охватившее его желание убежать от этой красоты, спрятаться у себя в комнате, чтобы никогда с той, которой эта красота досталась, не встречаться взглядом, не перемолвится словом, не столкнуться ненароком в их огромном доме.

Ощущение прошло быстро. Этой до Сабины как до Луны, хотя довольно симпатичная. Правда, как и многие русские, переусердствовала с косметикой, да и черные волосы явно недавно покрашены. Наверное, свой собственный – обычный «пепельно–русый», который отец, небольшой поклонник славянской красоты, называет мышиным. Слегка суетится, похоже, понимает, что неожиданный визит без приглашения не всегда приятный сюрприз для хозяина. И где они только находят эти тряпки? Смесь попугая с городским сумасшедшим.

–Проходите. Прямо по коридору вход в гостиную. Занесу ваши вещи в дом и присоединюсь к вам.

Катя слегка отстала. Пытается что–то ему объяснить.

– Извини, тысячу раз извини, – говорит непривычно быстро. – Это моя бывшая однокурсница. Чтобы вышло подешевле, поехали во Францию вдвоем. Это моя вина, я так расписала ваше … твой дом, что Инга прицепилась как репей. Я совершенно не могла от неё отделаться.

– Без проблем, но ты хотя бы мне позвонила. – Кажется, голос звучит слишком взволнованно и сердито. Что плохо, он ничем не хотел выдавать обиды и разочарования. Он так ждал этого дня. Вот тебе и прогулка по окрестностям, вот тебе и тихий вечер у камина под вино и откровенный разговор. Подумал, что присутствие отца или Сабины было бы как нельзя кстати. Отец расцветает в обществе молодых женщин невзирая на красавицу жену. А Сабина, судя по всему, нашла бы прекрасного собеседника для обсуждения последних новинок из глянцевых журналов и модных сайтов.

– Что будем делать? Я думал тебя на ферму сводить. Но теперь, судя по шпилькам твоей подруги, прогулка исключается.

– Извини, – она чуть не плачет.

– Не расстраивайся, – он говорит уже намного мягче, понимает, что не всегда от нас всё зависит, и свои планы часто приходится менять. А уж мечты и подавно. – Съездим в ресторан. У нас недавно открылся, там очень приятно. Может, даже встретим кого–нибудь из моих бывших одноклассников. Согласна? Только вот что, и прошу тебя без обид: скажи своей подруге… кстати, забыл, как её зовут… – классный прием от Сабины, – что бы сняла свои каблуки, а то у нас не так могут понять. Глушь, ничего не поделаешь.

– Глушь тут ни причем. Думаешь, я не понимаю, что у вас это просто не очень прилично, считаешь, если я из Сибири…

Зря он, конечно, к каблукам прицепился. Это все из–за матери. Она комплексовала из–за своего, как ей казалось, маленького роста и даже по парку гуляла на шпильках. А потом, уже после развода, на тех же шпильках тайком пробиралась в парк, благо ограда низкая, и шпионила за отцом. Признаться, это было самым невинным в перечне её нервных расстройств, но с тех пор он не любит женщин на слишком высоких каблуках. И вот теперь досталось Кате, которая и без того чувствует себя не в своей тарелке.

– Тихо, тихо, тихо… Ничего я не думаю, но ты все–таки попробуй. А то вдруг… – неожиданно для самого себя прыскает от смеха.

– А то вдруг – и тебе придется взять на себя роль рыцаря и защищать честь девушки, которая, откровенно говоря, в этом не очень нуждается.

Он любит её смех. Искренний и красивый. Давно заметил, что мало кто умеет смеяться красиво. Сабина тоже умеет. Впрочем, она всё делает красиво.

***

Вечером было почти хорошо. Инга, сначала явно скучавшая в их обществе, быстро нашла общий язык с его бывшим одноклассником. Интересно, о чем они говорят, если учесть, что у обоих английский далек от совершенства. Подумал об этом вскользь, поблагодарив случай за то, что именно сегодня он привел в ресторан Марселя, который бывал тут не очень часто. Они же с Катей получили возможность остаться почти наедине. Не так, конечно, как дома перед камином. Но лучше так, чем никак.

– Кстати, как у тебя дела с мачехой? Если не хочешь отвечать, не отвечай, понимаю, что это сугубо личное.

– Спасибо тебе. Воспользовался твоим советом. Хотя не решался довольно долго. Дело даже не в том, что надо было преодолеть гордость и обиды. Про гордость и обиды мне тогда так казалось. Элементарно не мог найти тему для разговора. Москва помогла.

– Москва? Прости, не поняла. Ты начал с того, что поделился впечатлениями о России? И, конечно, с Москвы. Мне даже как–то обидно. Москва – обычный город. Особенно центр – всего лишь беспомощная копия Европы. Лучше бы про наш город рассказал. Вот уж где экзотика. Даже для москвичей, а уж для европейцев…

– Забыл тебе сказать. Москва – это моя кошка. Потом познакомитесь. Она просто чудо, хотя и не очень любезничает с незнакомыми.

– Москва… да, неординарно. Это как минимум. А как максимум, крепко же тебя Москва зацепила. Это плохо. Так что постарайся ограничиться кошкой. С ней безопасней. Впрочем, ты же все равно все сделаешь по–своему.

– Неправда. Я же тебя послушал и пригласил Сабину вместе кофе попить. Ты бы знала, чего мне это стоило в первый раз. Вот Москву и обсуждали. Он тогда еще совсем котенком маленьким была. А потом почти в привычку вошло. Я про утренний кофе.

– С отцом у них как?

– Не знаю, я теперь с отцом реже вижусь, хотя почти все время дома. Мне кажется, что какая–то связь между нами порвалась. Причин понять не могу, но все идет не так. Хотя четко даже не могу сказать, что это за «всё» и как оно должно идти «так». Мы отдалились друг от друга. И Сабина тут совсем не виновата. Кажется, что–то у них с отцом перестало ладиться. Но я буду последним, кто об этом узнает. Просто поставят перед фактом. Мне и обидно, что меня игнорируют, и спокойнее. Участвовать в решении их проблем нет никакого желания. Сами разберутся. Кстати, похоже, нам пора домой, а то вдруг придется вспомнить о рыцарской чести, а мне этого совсем не хочется. Понимаешь, о чем я?

***

Он уже собирался лечь, когда в дверь постучали. Москва, уже задремавшая в ногах кровати, недовольно вскинула голову и вопросительно на него посмотрела.

– Не смотри на меня так, я сам не знаю, кто это может быть. Хотя, кажется, догадываюсь.

Он ошибся. Не Катя. Инга стояла перед ним, в майке и коротеньких шортах, но на тех же неизменных шпильках. Интересно, спит она тоже на каблуках и при полном макияже?

– Что–то случилось?

–Нет, извини, просто не могу справиться с телефоном. Никак не переходит на местного оператора. Поможешь?

– Боюсь, что нет. Я в телефонах не очень разбираюсь. Давай до завтра подождем, съездим в город, в их офис.

– Ты совсем дурак или просто претворяешься?

Ногой в шпильке захлопывает дверь. Наверное, останется след, – последнее, о чем успел подумать. Это, не считая оправдательного «почему бы нет».

Все оказалось быстрее и скучнее, чем хотелось бы. Фигура у нее, конечно, почти безупречная, но какая–то девушка оказалась неповоротливая, да и стонет как актриса в дешевых порнофильмах, которые они малолетками тайком смотрели в доме его школьного приятеля. Он едва сдержался, чтобы не рассмеяться и не сказать что–нибудь обидное. И что теперь ему делать? Почему–то стало стыдно перед Катей. Хотя чего он должен стыдиться. Это, в конце концов, её подруга, которую он, как помнится, не приглашал. Стало еще поганее, потому что понимал, все эти отговорки гроша ломаного не стоят, да никто их и не ждет. Просто самому противно.

Она первой нарушила молчание.

– Курить у тебя есть?

– Нет, в нашем доме никто не курит.

– Понятно. А у вас тут классно. Мне Катька столько рассказывала, но я себе даже не представляла, что так круто.