Пока мы их помним

Игорь Беленький

Пока мы их помним

Я НАЗОВУ ЕЁ … МОСКВА

Он возвращался всегда один. У него это называлось «трэвл бонус» – последние минуты, которые уже не путешествие, но еще и не дом. Послевкусие. А еще это называлось «коридором возврата». Когда разноголосица постепенно дробилась на отдельные звуки, потом на знакомые слова и, наконец, начинала восприниматься как вполне понятная и привычная родная речь.

– Добрый день, месье. Адрес, пожалуйста, – голос таксиста окончательно вернул к реальности.

Дорога узнаваема до мелочей. Нет, вот оно, новенькое. Бистро и крошечный магазинчик, знакомые с детства и торговавшие круассанами, такими вкусными, каких не доводилось ему пробовать больше нигде. Стоят, понурившись, словно стесняются появившегося на витринах, начавших уже покрываться дорожной пылью, «Продается или сдается в аренду». В больших городах такие объявления – нормальная часть городского пейзажа, в их же глуши… Впрочем, он не собирался задерживаться надолго.

Как всегда, не стал подъезжать к дому, прошел через парк к другому входу. Он никого не предупредил о своем приезде и теперь надеялся, что дома никого нет. Или хотя бы сумеет пройти незамеченным. Не получилось. Как ни аккуратно вставлял ключ, а проклятые шавки учуяли. Ну да, вот и они, бегут навстречу, рыча и толкая друг друга.

– Что б вам… Фу, Рок, уйди от меня. Терпеть не могу, когда ты лизаться лезешь.

Значит, все дома. А, может и не все, отчего еще хуже на душе. Может, отца опять срочно вызвали на рейс. Это когда–то он знал отцовское расписание с точностью до минуты. Сейчас не то – почти все пилоты потеряли постоянную работу и теперь хуже таксистов перебиваются случайными полетами. Уж если не один дома, то встреча с отцом, скорее всего, самое приятное, что ждет его сегодня вечером. Если , конечно, с глазу на глаз. Если нет, то лучше об этом не думать.

На кухне темно. Свет включать не стал – как ни огромна была кухня , все–таки в семнадцатом веке, с которого ведет историю дом, кухни делали с размахом – он с детства мог пройти по ней с закрытыми глазами и ни разу не натолкнуться ни на древнюю печь, ни на многочисленные шкафы и шкафчики, ни на почти промышленного размера холодильник 50–х годов, служивший теперь простым украшением. До которого, благодарение богу, еще не добралась Сабина. В бога он не верил, но, похоже, равнодушие Сабины к кухне можно было считать проявлением разумности Провидения или что там еще регулирует жизнь смертных. Иначе никак не объяснить, почему к кухне так и не приложили руку нанятые ей модные дизайнеры. Которые, дай волю, убрали бы и печь, и шкафчики, и холодильник – проклятый хай–тек, от которого мало что спаслось, воцарился бы и здесь.

– Ах, мадам, какое прекрасное пространство, просто простор для фантазии. Простите за каламбур. Конечно, часть мы сохраним. Ну, например, плиту. Надеюсь вы не собираетесь ей пользоваться. Ха–ха, – быстрая пробежка по кухне. – Может быть, еще часть плитки. И все. Остальное в серебристый перламутр. Это сейчас так актуально. Да, еще оставим часть посуды, так скажем, для цветовых пятнен и исторического колорита. Вы согласны с концепцией?

Холодный синий свет, уродливая мебель с хромом и посуда, в которой никто и не собирается готовить. Сабина не готовит. Она – красавица. Она – воплощение здорового образа жизни. Она – сокровище.

***

Мать… Вот она, еще молодая и улыбчивая, порхает по кухне. Тепло, упоительные запахи и её голос:

– Ги, малыш, не крутись под ногами. Не приведи господи, ошпарю. Скоро, цыпленок, все будет готово, попробуешь. Папа вернется, а у нас тут такие вкусности. Подрастёшь, научу. Хочешь?

– Да, ма . Конечно хочу. И мы приготовим самый–самый вкусный обед и испечем самый–самый большой торт. Правда?

– И всё у нас будет самое–самое. А теперь иди мыть руки.

Не вышло ни самого вкусного обеда, ни самого большого торта, хотя чему–то он от неё научился. Пока … пока она была еще его матерью. Пока не пошло всё кувырком, накрыв как снежной лавиной все детские мечты. Воспоминания он гнал от себя – даже те редкие, которые становились все менее четкими и вскоре должны были бы навсегда стереться из памяти. Если бы не кухня, где иногда в детстве он еще и прятался от дедова гнева.

– Ну иди, иди ко мне. Опять провинился. Что на этот раз? Сознавайся – взял без спроса книгу из дедовой библиотеки? Конечно, можно и не гадать. И что тебе неймется, знаешь же, что устроит дед скандал.

– Угу, а потом будет час читать лекцию об обращении с книгами. Как–будто у меня голова вообще не соображает. Ужас.

– Не сердись на него. Знаешь же, что на книги он сумасшедший. Не сердись, рано или поздно всё твоим будет.

– Ма, пока я этого рано или поздно дождусь, мне уже расхочется.

– Не капризничай. Иди лучше попробуй, какой славный лосось получился.

– Лучше, чем для министра?

– Конечно лучше, цыпленок, ведь я его делала для тебя и для папы.

Он так и не понял, что произошло сначала, а что потом. Сначала Сабина, потом уход матери и её стремительное падение на дно, или просто семейная жизнь его родителей дала трещину, которая, сначала почти незаметная, через какое–то время в один миг обрушила их дом.

– Как дела в школе?

– Нормально.

– Так, значит, всё плохо и даже еще хуже.

– Тебя, ма, не обманешь.

– Опять дискуссии по религии.

– Опять. Я уже объяснять устал, не хочу, не хочу и не хочу учиться в этой школе. Я не католик, я даже не крещенный. Ну и зачем мне всё это? Половина времени уходит впустую. Мало того, что все эти бредни слушать надо, так еще и сочинения писать. И экзамен лишний. Извини за «бредни». Не хотел тебя обижать, случайно сорвалось.

– Ну, положим, не случайно – это ты проговорился, на самом же деле просто так думаешь. В конце концов, дело твоё. Но, пойми же, наконец, Ги, дело не в твоем мнении. Это я про бредни. Что ты не крещен, причину знаешь не хуже меня. Вырастешь, почувствуешь, что тебе это нужно, крестишься хоть в католика, хоть в лютеранина, хоть в православного. Да хоть буддистом станешь. Не захочешь – воля твоя. Школа – совсем другое дело. Это не просто школа, это школа для…, – она на секунду задумалась, – не для всех. Конечно, времена изменились, а вот люди не особенно. Да еще в нашей глуши. Ты как–то правильно сказал, что у нас тут средневековье с мобильной связью. И ты думаешь, что в обычной муниципальной школе тебе будет лучше? Что над тобой там не будут издеваться и делать тебе гадости? Не изобьют в туалете в первый же день. А учитель сделает вид, что он не в курсе и вообще ничего особенного не произошло.

– Почему ты так в этом уверена? Двадцать первый век уже. Напоминаю.

– И что? Ты для них чужой. И никогда не станешь своим. Может, даже будут тебе улыбаться, даже в гости придут, если пригласишь. Интересно же. А потом будут смеяться за спиной. И двадцать первый век тут ни причем.

– Всё равно, как только смогу, перейду в обычную муниципальную школу.

Мать машет рукой, понимает, что его не переубедить. А, может, решив, что набить самостоятельно первые в жизни шишки не помешает.

Он перешел в муниципальную школу. Потом он сменил их пять или шесть. И нигде не нашел друзей, даже не приятельствовал ни с кем. Кроме, Марселя, но он не друг, он больше, чем друг. С учителями было еще хуже, чем в католической : они считали его упрямым идиотом, аристократом, который строит из себя невесть что, высокомерным и неумным. Мать оказалась права – времена меняются быстрее нравов. Но о том, что её опасения и предсказания сбылись, не узнала. Ей было не до него. Да никому тогда не было до него дела. Были скандалы, суды и пересуды. Развод дело невеселое. Он остался с отцом. Это была эпоха «до Сабины». Может быть, самое лучшее, что было в его двадцатилетней жизни. На его школьные проблемы отец смотрел сквозь пальцы, справедливо полагая, что к школе надо относиться как к дождю. Не нравится, но что поделать. Заодно и начальная школа жизни, очень полезная, что бы вовремя расстаться с некоторыми иллюзиями. Так оно и вышло. Очень быстро понял, что большинство из тех, кто его окружает, просто–напросто тупы, нелюбопытны, ленивы, тщеславны и плохо образованы – порой скудость их знаний ставила его в тупик. Он же читал много, жадно, бессистемно, часто просто увлекшись книгой, взятой наугад из огромной домашней библиотеки.

Мать и в этом оказалась права – теперь библиотека в его полном распоряжении. Сабине она нужна только «для престижа». Он даже не уверен, что она читает что–то, кроме модных журналов, какие уж там классики…

Когда он виделся с матерью в последний раз? Кажется, года четыре тому назад. Подумал тогда, как же безжалостен алкоголь, особенно к женщинам. Мать, раньше весьма привлекательная, всего за несколько лет стала почти неотличимой от бомжих, которых он видел во множестве в Париже и Марселе. Конечно, она не ночевала на улице, вроде даже был у неё какой–то «бой–френд»…

В так хорошо знакомом ему платье, когда–то модном и дорогом, а теперь висевшем на ней как на вешалке и, кажется, не очень чистом. Еще сохранив остатки собственного достоинства, старалась сделать вид, что всё в порядке, что все у нее как надо.

Ничего не было в порядке. Кого хотела она обмануть, эта резко постаревшая женщина с сухими обесцвеченными волосами, небрежной косметикой и отечными руками пьяницы.

– Мама, я так тебя хорошо знаю, не надо притворяться, мама. У тебя нет пути назад. Ты погибла, мама. Я люблю тебя, мама…

Больше он с ней не встречался, сбрасывал её звонки. Потом звонить она перестала. Он хотел её запомнить мамой своего детства – улыбчивой и пахнущей чем–нибудь вкусным.

– Иди сюда, цыпленок. Ты у меня самый красивый, самый умный, самый лучший. Не плачь, сейчас мама поцелует, и все пройдет.

– Нет, мама. Ничего не прошло и не пройдет.

Он даже не знает, жива ли она. Но каждый год в день её рождения покупает её любимые чайные розы. Они стоят в её комнате, которую Сабина превратила в одну из гостевых. Сабина любит гостей.

***

Он уже почти привык к внезапным нашествиям её родни – многочисленной, разновозрастной, шумной. Дети с визгом носятся по дому и парку, их бабки не особенно стесняясь инспектируют содержимое буфетов, а мамаши, устроившись в гостиной сплетничают, не утруждаясь призывать отпрысков вести себя поприличнее. Иногда приходили подруги Сабины. С ними было проще, они хотя бы не заполоняли собой весь дом. Чаще всего сидели в столовой за барной стойкой, держались с достоинством, потягивали коктейли и явно заботились о том, какое впечатление производят. Кто–то пытался с ним заигрывать. Все они были для него на одно лицо, он даже имен их не мог запомнить, да к тому же вовсе не в его вкусе. Дамы попытки свои оставили и потеряли к нему всякий интерес.

Как хорошо, что дом такой большой и есть, где укрыться от непрошенных визитеров. Впрочем, это только ему они были в тягость. Отец вида не подавал, общался с ними как радушный хозяин, они даже изобрели свой особый язык: смесь испанского, французского, пиджина, мимики и жестов. Впрочем, взаимное понимание было не самоцелью, похоже, что сам факт пребывания в гостях был достаточен для общего комфорта.

Он любил, когда к ним приезжали старые друзья отца. Шахматы, книги, разговоры обо всем, что, с его точки зрения, только и могло быть предметом обсуждения: литературные новинки, выставки, политика. Чаще всего молчал и слушал. Будучи от природы стеснительным, боялся сморозить глупость или, того хуже, банальность. Получив в ответ снисходительное «да, конечно», за которым бы явственно читались легкое презрение и сочувственное «подрастешь– узнаешь и поймешь». Сабина, привыкшая быть в центре внимания, поначалу пыталась составлять им компанию, но, быстро поняв, что в перечень её достоинств разговор на темы, выходящие за рамки салонов красоты, модных магазинов и семейных сплетен, не входит, с важным видом поприветствовав гостей, неспешно удалялась к себе.

Иногда ему казалось, что некоторые неявно, но недовольны её отсутствием. Все–таки, что ни говори, а красивая женщина, даже не красивая, а просто симпатичная, тонизирует любое общество. Про Сабину же нельзя сказать «красивая женщина». Ослепительная женщина, фантастическая женщина, чья красота заставляет мужчин замереть на месте и от которой у них захватывает дух, будто на русских горках, когда сердце на миг останавливается, а через секунду, как в бездонную пропасть, обрушивается вниз. И уже ни до шахмат, ни до вернисажей, ни до автогонок и уж тем более не до философии и политики. Он очень хорошо понимает, почему и как это происходит.

Он ждет отца с минуты на минуту. Вот, наконец, звук мотора на подъездной дорожке. Он бежит навстречу – и останавливается, словно с разбега налетел на стену. Несколько секунд тишины. Отец слегка смущен. Откашливается:

– Знакомьтесь. Мой сын Ги. Сабина. Сабина Алмейда.

– Очень рад, – ему кажется, он не говорит, а каркает, как простуженная ворона, до того пересохло в горле.

– Очень приятно. Я тоже очень рада, – гортанный акцент, едва тронувшая губы улыбка, взгляд куда–то поверх головы, словно ничто из происходящего не интересует. Она мысленно где–то далеко. А сейчас просто на миг снизошла с Олимпа свой безупречной красоты, вынужденно уделив внимание простому смертному.

Это чуть позже он понял, что эта внешняя сдержанность на грани надменности – не больше, чем одна из её уловок. Попытка компенсировать недостатки образования и боязнь faux pas, свойственная большинству тех, кто хорошим манерам вынужден был обучаться по романам «Розовой серии», журналам и сайтам «Как вести себя в…».

Впрочем, она умна. Умна тем специфическим умом, сродни хитрости, которым обладают некоторые выходцы из среды, которую про себя он называл «дети рабочих окраин». Особый тип восприимчивости ко всем внешним обстоятельствам, помогающий почти безошибочно принять самое верное решение. Самое верное – то есть максимально направленное на собственные благополучие и комфорт. Может быть, это и не ум в традиционном понимании высоколобой публики, выросшей в оранжерейных условиях профессорской среды или с «серебряной ложкой во рту». Может быть, это просто интуиция, дарованная природой тем, для кого доступ к знаниям был чем–то несбыточным вначале, и к чему позже они потеряли всякий интерес, доведя концентрацию эгоцентризма до максимума и сосредоточившись исключительно на достижении понятных и осязаемых благ. Иногда он корил себя за высокомерие, возводящее сложно преодолимую преграду взаимного отчуждения, о которой предупреждала мать.

Хотя гораздо честнее было бы признаться себе самому, что не его высокомерие виной тому, что он старался как мог избегать оставаться с мачехой с глазу на глаз. А обычный страх, какой бывает у робких учеников перед директором школы. Хотя именно в школе робким он не был, позволяя себе спорить не только с однокашниками, но и с учителями, если считал, что они говорят глупости и попросту плохо знают, о чем говорят. Дома же… Поначалу даже узнавал у отца, когда того не будет дома, и заранее готовился «к подполью»: приносил в свою комнату «воду и припасы», что бы из комнаты выходить как можно реже, а лучше и не выходить вовсе, до тех пор, пока не услышит знакомый звук приближающегося авто. Ждал, когда, по его расчетам, отец и его «новая мама» поприветствуют друг друга, потом сам шел к отцу. Скоро понял, что может не ждать. Сабина редко выходила отцу навстречу, предпочитая дожидаться его в гостиной или в своей комнате.

Умела внушить уважение и подчинить себе окружающих.Тихо, исподволь, ни на чём не настаивая, не устраивая сцен и скандалов, которые в последние месяцы совместной жизни так часто закатывала мать, находящаяся на грани нервного срыва и все чаще и чаще эту грань переходившая.

– Ма, кончай реветь, уже невозможно. Ты всё выдумываешь, папа тебя любит, я тоже. Успокойся, от твоего крика всем уже невмоготу, я уже забыл, когда мы нормально разговаривали.

– Заткнись, Ги. Я чувствую, я знаю – я всем вам в тягость. Ждете – не дождетесь, когда вы с твоим отцом меня в могилу сведете. И дом этот ненавижу. Особенно библиотеку твою любимую, – она с ненавистью смотрит на него, хотя ему иногда кажется, что смотрит она так, словно видит за его спиной нечто, скрытое от его взора и чего он не боится просто по незнанию. – Ничего, ты не бойся, я тебя отсюда вытащу, заберу с собой. Цыпленочек мой любимый. Будем с тобой вдвоем. Далеко–далеко отсюда уедем. И будет нам так хорошо вместе. И совсем–совсем не страшно.

– Мам, ты опять забыла лекарства выпить. Подожди, сейчас принесу. А потом поспи. Тебе надо отдохнуть.

Она вдруг замолкает и как–то скукоживается, покорно запивает таблетки и идет к себе. И так до следующего раза. И разы эти становились все чаще и чаще. Пока все, наконец, не закончилось так, как закончилось.

Потом были два счастливые года.

– В шахматы сыграем?

– Пойдем. Только ведь снова мне проиграешь, будешь дуться.

– А вот и не проиграю. В прошлый раз, вспомни, один–два и две ничьи. И вообще, если играть не будем, я никогда не научусь.

– Да идем, идем. Я разве против. Кстати, что читаешь?

– Мы школе проходили Корнеля и Расина. Ну, биография и отрывки. Я решил всё прочитать. Потом Мольера.

– И как? По мне так отрывков вполне достаточно. Уж очень тяжеловесные и нудные.

– Что ты, так здорово написано. Язык просто потрясающий. Я думаю, что иностранцам, которые французский учат, надо обязательно хотя бы «Сида» и «Федру» прочитать полностью.

– Да–да, чтобы они не только французский забросили, а на всякий случай и во Францию ни ногой. Не все же такие как ты ценители классики. Это у тебя от деда – он зачитывался. Правда, Мольера больше любил. Ну, давай, начинаем. Твой ход.

Потом, став старше, как мог привел библиотеку в порядок. Сам вручную восстановил старые дубовые стеллажи, перебрал и почистил все книги, время от времени, сам того не замечая, «зависал» на складной лестнице – зачитывался совсем как дед покойный. Договорился с отцом, чтобы они вместе восстановили старые потолочные балки – вложил все деньги, которые оставила ему мать перед тем, как окончательно от них уйти, и то, что дарили ему дед с бабкой, разумно рассудившие, что деньги –лучший подарок. А внук уже найдет, на что их истратить. Он нашел. Библиотека стала его детищем, его сокровищем, его тихой гаванью. И главное – Сабина не переступала её порог. Никогда.

***

В темноте что–то ткнулось ему в ноги, и он чудом удержал равновесие.

– Фу, Рок, это ты, оказывается. Дурак ты, Рок. Я уж было подумал, что у нас крысы завелись, пока меня не было. Из–за тебя чуть не разбился. И что тебе на месте не сидится, а? – взял собаку на руки.

Рок затих, в выпуклых черных собачьих глазах поблескивали отсветы лампы из коридора.

– А знаешь, ты на хозяйку свою похож. Не красавец, конечно, но что–то общее у вас есть. И глаза у тебя такие же как у неё – большие, черные и пустые.

Внезапно его охватило желание придушить этого крошечного беззащитного пса, словно, свернув ему шею, освободился бы от всего, что мешало ему самому спокойно дышать в доме, который когда–то был для него родным, и куда теперь он возвращался только по необходимости, стремясь как можно быстрее его покинуть.

Пёсик, почувствовав опасность – видимо, сам того не заметив, он все–таки его слегка придушил – жалобно тявкнул.

Поставил его на пол, слегка оттолкнул ногой. Он не виноват, просто маленький и безмозглый.

– Пошел отсюда, что б я тебя сегодня больше не видел. Иди, иди к своей подружке. Она не такая дура как ты. Уже, наверное, на подушках лежит, а не носится по дому. Или хозяева сексом под вечер решили заняться, а тебя выставили, что бы нос свой не совал куда не надо и с советами не лез. Так?

Год назад он тоже вернулся домой вечером, никого не предупредив. А зачем предупреждать, если не очень это кого–то интересует. Поспешил к отцу, по которому очень соскучился. Постучал. Не дождался ответа, распахнул дверь. Как в прошлой жизни. Когда отец любил шутить: «Сначала просунь голову, потом постучи». Они так и делали. В прошлой жизни, которая на то и прошлая, чтобы про неё забыть.

Их он сначала увидел в зеркале. Отца, стоящего к нему спиной. Её – обнаженную, с распущенными роскошными волосами, расслабившуюся в отцовских руках. Отец не слышит, что он на пороге. Взмах пушистых ресниц – она никогда их не красила, подчеркивая, какие он у неё от природы длинные и густые – и Сабина открывает глаза. Качает головой и прикладывает к губам палец с нежно–розовым ногтем. Тише, тише, тише. Он и без неё это понял, она совсем его за идиота держит… Она немного ослабила отцовскую хватку, встала так, что стала ему видна почти полностью. Какие, оказывается, у неё темные соски, а грудь–то уже обвисать начала. Скоро отцу придется на хирурга раскошелиться. А отец уже начал сдавать: лысина довольно заметная, да и мышцы на спине неплохо бы подкачать…

И вдруг, он потом даже засомневался, может быть, ему просто в неясном свете показалось, игра света и тени – она подмигнула ему. Он вздрогнул как от удара. Вышел и тихо закрыл дверь. Не хотелось ставить отца в неловкое положение. Прислонился к стене. Сердце стучало так, что казалось – оно теперь навсегда обосновалось в горле, и теперь главное не дать ему вырваться наружу. И в такт его бешеным ударам: сука, сука, сука. Грязная, циничная, мерзкая, бессовестная сука. Стояла у него перед глазами. С распущенными волосами и темными сосками на белой груди. Ему вдруг подумалось, совсем как украшения на торте, который мать пекла на его день рождения по своему собственному рецепту. Украшения он всегда съедал первыми.

Кончил быстро и зло. Посмотрел в зеркало. Чего она хотела от него? Унизить? В постель к себе затащить? Скорее, ни того, ни другого. Как обычно впечатление произвести. Делает это бессознательно. Всегда самая красивая, всегда неотразимая. Ни один мужчина не устоит. Отец и не устоял. Отца жалко. Его умный и всегда такой рассудительный отец – и вдруг такая пустышка. Опасная, кстати, пустышка, если хорошенько присмотреться. Получит от него по максимуму все, до чего руки дотянутся, а потом бросит. На черта он ей будет нужен. Найдет помоложе или побогаче. А лучше чтоб и то, и другое.

Кстати, не такая он уж и красавица, как всем кажется. Грудь тяжеловата, да и ноги не ах. Когда без каблуков. Интересно, если без салонов красоты, надолго ли её хватит. Хмыкнул тихонько, представив её в косметической маске и с всклокоченными волосами. Красит их уже наверняка.

***

Он больше не боялся.

Утром следующего дня нашел её в гостиной, листающей журнал. Идеальная косметика, волосы забраны в тяжелый черный пучок, надменно–отрешенный взгляд.

– Доброе утор, Ги. Я занята, у тебя что–то срочное?

Ну конечно, она занята. Господи, к чему этот цирк.

– Да, срочное. Я хотел бы попросить тебя ничего не трогать без разрешения в библиотеке. Пока меня не было, кто–то там опять копался. Кажется, я уже много раз предупреждал, не умеете обращаться с книгами, не трогайте.

Неожиданно она вспыхивает, на миг утратив обычное самообладание. Почти визжит. Он смеется про себя. Госпоже красавице не стоит так нервничать, а то морщины появятся раньше срока.

– Да не нужна мне твоя проклятая библиотека. Носишься как идиот со своей книжной рухлядью, как будто она кому–то кроме такого полоумного как ты интересна. Что мне там делать? И по другим причинам тоже не хожу. Но тебе о них знать не обязательно. Повторяю, мне там делать нечего.

С особым ударением на «мне».

– Конечно, я не сообразил. Тебе там нечего делать. Не знаю, можешь ты туда зайти или нет. Не очень, честно говоря, верю во все эти твои мистические россказни про злыдней потусторонних, которые там якобы тебя чуть ли не на месте жизни могут лишить. – усмехнулся, – Так что еще раз повторяю: если что–то там понадобится или заинтересует, в чем я, правда, сомневаюсь, спроси у меня. Я покажу. От тебя, Сабина, у меня секретов нет.

Он почти торжествовал. Готов был рассмеяться ей в лицо. Сдержался.

Почувствовала, что дала слабину. Крик всегда признак слабости. Взяла себя в руки. Заговорила почти спокойно.

– Я поняла. Уверяю, что без тебя туда никто не ходил. Если что–то тебе показалось, то с этим, прости, я ничего поделать не могу. Это, пожалуйста, к психоаналитику. Захочешь, порекомендую тебе хорошего специалиста. Я время от времени пользуюсь его услугами.

Да, конечно, модной даме никак без психоаналитика нельзя. Такой же необходимый аксессуар как приличная машина и новинки от домов с громким именем.

В руках опять журнал. Листает со скучающим видом.

– У тебя еще что–то ко мне?

– Держи своих собак при себе. Что б духу их ни в моей комнате, ни в библиотеке не было.