Пока мы их помним

– Чем тебе собаки не угодили? Ах да, какая же я бестолковая. Возьмут без спроса Мольера почитать, – «Мольера» подчеркнуто театрально, – да и попортят. Ты этого не переживешь. Понимаю.

Он начинает закипать. А вот этого как раз и нельзя. Пауза.

Она явно ждет, что он, как обычно, сорвется, наговорит того, чего не следует. Как же приятно потом небрежно пожаловаться: твой сын опять мне нагрубил. Кажется, я ничего ему плохого не сделала. Не понимаю, почему он так со мной. Я уже от этого устала. И наблюдать, как муж краснеет и что–то лепечет в оправдание.

Сегодня такого удовольствия он ей не доставит.

– От собак грязь. Ты же не моешь их каждый раз, как они с улицы прибегают. Шатаются неизвестно где и неизвестно, что сожрали. Особенно Рок. Помнишь, как его рвало на диван, на котором ты лежишь. А потом туда же и пропоносило. Это когда он мышь дохлую сожрал. Тебе, может быть, все равно. А я, видишь ли, брезглив.

Она едва заметно ёрзает на диване. Опять срывается на крик.

– Да, тогда собаке было плохо, и что? Мы с твоим отцом так разволновались из–за этого, хорошо, что ветеринар вовремя успел. А в тебе, Ги, ни капли жалости. Уж не ты ли отравил? А?

– Кажется, Сабина, если бы кому–нибудь из нас стало плохо, ты бы меньше волновалась. И еще подумала бы, вызывать врача или немного повременить. На всякий случай. Может, и образуется всё. Так, как ты хочешь.

– На что ты намекаешь? – в глазах на миг испуг. Хотя могло и показаться. Желаемое принял за действительное

– Я не намекаю. Просто строю предположения.

– Оставь свои предположения при себе. Извини, теперь все. Хочу дочитать статью до того, как Лорена придет. Она сегодня обедает у нас. Надеюсь, ты не против.

– Нет, не против. И да. Теперь, когда я буду уезжать, моя комната будет заперта. Убирать там не надо. Сегодня к обеду меня не ждите.

Она пожимает плечами и делает вид, что углубляется в чтение.

Он уже почти вышел, когда услышал за спиной:

– Мы думаем кое–то переделать в доме. Боюсь, придется побеспокоить твою драгоценную библиотеку. Немного её, как бы это сказать, подвинуть. Нужно место для маленького бара. Это будет так стильно. Но ты не беспокойся, книги твои не пострадают. Отец даже согласился нанять местного библиотекаря на время. Он перенесет книги и проследит, что бы классики не были в обиде.

В умении наносить удар ей не откажешь. Сердце опять забилось в горле. Опять приготовилось вырваться наружу.

– Я не беспокоюсь, – постарался, что бы голос его не выдал. – Просто этого не будет, и все. Так что передай отцу, что с библиотекарем не стоит договариваться. А вообще–то я с отцом сам поговорю.

Уже в дверях резко обернулся. Она, забыв про журнал, смотрит ему в спину.

– Сабина, я давно хотел тебе сказать. Точнее, просто тебе напомнить, что это не твой дом. Вернее так. Не только твой дом. Или пока не твой дом. Так что ты напрасно об этом забываешь. Ты напрасно забываешь про меня. А я есть. Так что не сбрасывай меня со счетов. И будь добра согласовывать свои прожекты не только с твоими дизайнерами, но и со мной. – он даже слегка поклонился. – Буду крайне признателен.

Улыбается ему лучезарной улыбкой.

– Ги, дорогой, я всё поняла. Поделюсь с тобой первым.

– Вот и хорошо. Пока. Лорене привет.

И тут неожиданно для себя он подмигнул ей. Кажется, если бы он дал ей пощечину или кинул в неё чем–нибудь, эффект был бы меньший. Порой интуиция позволяет нам бить противника его же оружием. На этот раз он попал в цель.

Библиотеку он отстоял, хотя разговор с отцом был не очень приятным. Чуть не поссорились единственный раз в жизни. Отец первым пошел на попятную. Какой же он все–таки необыкновенный, его отец. И как же с ним могло случиться то, что случилось. А вот взяло и смогло. И теперь им обоим с этим надо жить, причем так, чтобы не сгорели от случайной спички мосты понимания и приязни, которые были между ними всегда.

***

Прошел по темной кухне, вышел в коридор. Струсивший Рок решил улизнуть и не попадаться ему на глаза хотя бы этим вечером.

В полутемном коридоре он не сразу её заметил. Она стояла к нему спиной, в темном пеньюаре в пол, с распущенными волосами. Услышав шаги, повернулась.

– Привет, – голос тихий, её фирменное бархатное контральто. – Ты, как всегда, без предупреждения. Я просто заметила, что Рок носится как сумасшедший. Решила, что он хотел тебя поприветствовать первым. Как видишь, не ошиблась.

Чертов пес. Надо было все–таки его придушить. Предатель несчастный.

– Добрый вечер, Сабина. Отец дома?

– Нет, срочный полет. Уехал часа два тому назад. Хочу с тобой поговорить, Ги. Не против?

– Извини, очень устал. Может быть, завтра?

– Сегодня. Сейчас. Давай в библиотеке, в гостиной холодно. А там всегда тепло. Как видишь, на книгах мы не экономим.

Берет его за руку. Рука нежная, сухая и теплая, почти горячая. Он слегка упирается, но выхода нет. Покорно идет за ней. В библиотеке полутемно, как и в коридоре. И очень тихо.

Она ведет его за собой. Она идет спиной вперед, она смотрит ему в глаза. Еще немного и он не выдержит этого взгляда. Она никогда не смотрела не него так: пристально и обжигающе. Наконец, она упирается спиной в письменный стол. Он невольно замечает, что в его отсутствие к столу никто не подходил. Замечает по ему одному известным признакам, но сейчас ему все равно. Её руки у него на шее. Какая, оказывается, она сильная. Дорожная сумка с глухим стуком падает на пол. Обнимает её, зарывается лицом в густые волосы, пахнущие чем–то незнакомым и волнующим. Она отталкивает его, и быстро, он даже не успевает сообразить, что произошло, садится на стол – пояс от пеньюара летит на пол. Вот они, украшения на торте. Он всегда начинал с них. Господи, как же хорошо. Гибкое, жаркое, жадное.

Голова закружилась неожиданно. Пол начал уходить из–под ног. Откуда вдруг такое холодное дуновение? Словно кто–то открыл дверь в дождливую ноябрьскую ночь. Почему так странно пахнет мокрой листвой? И звуки: голоса, шёпоты, плач. Ему кажется, кто–то слегка толкнул его в спину. Отпрянул от гибкого, жаркого, жадного, ставшего на короткий миг таким желанным. Услышал знакомый голос:

– Ги, цыпленок. Осторожней, ты обожжешься. И будет больно. И ты будешь плакать, хотя ты уже большой мальчик. Но мама всегда с тобой. Тебе только надо её слушаться. – говорит что–то еще, но все тише и тише, он уже перестает понимать.

– Ты что, что с тобой? – в шепоте нотки обиды и разочарования.

Шепот возвращает его к реальности. До боли нажимает пальцами на веки. Открывает глаза. Она уже соскочила со стола, поднимает с пола пояс, с силой запахивает пеньюар. Еще немного и нежный шелк не выдержит. Она на полпути к двери.

– Придурок ты, Ги, – говорит тихо, в голосе жалость и презрение. Может быть, ничего из того, что случилось дальше, и не было бы, если бы не эта снисходительность.

– Чего тебе надо? Ты, хитрая, мерзкая, похотливая сука, – от гнева слова звучат отрывисто. Тебе мало моего отца, решила мной заняться. Со скуки или секса тебе не хватает? Понятно, к старости сексуальные аппетиты растут. Да и новенького чего–то захотелось.

Она рванулась к нему, пощечину хотела дать. Это же так красиво выглядит со стороны, даже если из зрителей только старые тома на книжных полках. Он перехватил её руку.

– Идиот, больно же, – она уже кричит. – Думай, что делаешь. Чокнутый.

– Похоже, я в точку попал. Здорово ты придумала, Сабина. И удовольствие получить. И меня на коротком поводке держать. Молодец. Один раз ноги разведешь, с тебя не убудет, а потом верти мной так и сяк, на любой вкус.

– С тобой–то удовольствие получить? Ха, не смеши. Ты себя давно в зеркале–то видел? Кому ты нужен, урод. Кто на тебя позарится. У тебя вообще кто–нибудь был или до сих пор кроме правой руки никого.

– Кроме левой руки, Сабина. Забыла, что я левша? И что ты там мне пела про то, что тут в библиотеке упыри, или кто они там, чуть ли не на твои жизнь и честь покушались. А ты у нас натура нежная, так что больше сюда ни ногой. Про это тоже забыла? Сегодня привидения погулять пошли и тебе об этом сообщили?

– Ты дурее, чем я думала. Маленький, ты и вправду решил, что я могу поверить, в ту ахинею, которую твоему отцу твоя безумная мамаша наплела. В сумасшедшем доме ей самое место, видать…

Она не смогла договорить. Потом он не так и не вспомнил, что было важнее. Напоминание о матери или это вот простецкое «видать». Схватил под горло за воротник, сжал так плотно, что она едва дышала. Выплевывал слова в ненавистное лицо, словно надеялся, что каждое его слово оставит отметину на этой ухоженной коже, превратит его в уродливую маску.

– Только попробуй еще раз что–то вякнуть про мою мать. Убью. И если из–за тебя, сука, что–то случится с отцом, убью. Так и знай. Что б сидела с этого дня тихо, как мышь. Надеюсь, ума у тебя хватит молчать о том, что здесь было. И моли бога, что бы я держал рот на замке. Предупреждаю, если какую–то гадость опять замыслишь, я все скажу, чего бы мне это ни стоило. И тогда прости–прощай салоны красоты, модные тряпки и курорты. Опять окажешься там, откуда тебя мой отец вытащил. – заговорил спокойнее. – Напоминаю, что ваш контракт составлял хороший друг нашей семьи. Так что немного тебе перепадет при разводе. А теперь пошла вон.

Оттолкнул её так, что она ударилась плечом о дверь. Вскрикнула, хотела что–то сказать, передумала. Уже в дверях:

– Ну, смотри, гаденыш, теперь уже точно, кто кого. Не думаю, что у тебя есть шанс.

– Не играй с огнем, Сабина, ресницы опалишь. Да, вот еще что: если у тебя проблемы с нижним бельем, ты скажи. Могу из Москвы привезти. С серпом и молотом. Лорена от зависти с ума сойдет. И, кстати, живот тебе надо немного подтянуть. Да и грудью заняться. Возраст есть возраст.

***

В комнате темно. Бросил сумку в угол, разберет ее завтра, всё завтра, всё завтра… рухнул на постель одетым, хотя раньше никогда так не делал. Отец, в прошлом кадровый военный, приучил его к порядку, любил повторять, что без дисциплины и порядка в мелочах не будет и порядка в мыслях. Внезапно накатил гнев. Отец, тебе ли рассуждать о порядке в голове. Если бы не ты… Да, это ты, папа, всегда такой рассудительный, рациональный, хладнокровный, привел в дом эту гадину. Вспомнил, как она держала его за руку, и его передернуло, словно коснулся чего–то холодного и липкого, хотя и знал точно, была мачехина рука теплой, сухой и нежной. Сразу же остыл. Папа, понимаю тебя. Всё понимаю. Да, отец, в отличие от него, почти нелюдимого, человек общительный и не терпящий одиночества. После ухода матери вечерами зажигал свет во всем доме, включал музыку, слонялся из угла в угол с потерянным видом и в себя приходил только тогда, когда собирался в полет.

Мама, мама, мама. Где ты сейчас, мама? Вздрогнул от внезапной догадки. Нет больше его мамы. Иначе кто бы удержал его на самом краю. Не дал ему плюхнуться с размаху в грязную лужу.

А, может и пригрезилось ему всё? Нет, не Сабина, с ней–то как раз все было ясно. Незатейливая оказалась дама, хотя и хитрая, а вот уровня её бесстыдства он явно раньше недооценивал. Про его отношения с женщинами, надо признать, почти угадала. Она права, у него никого не было, а он об этом и не задумывался, считая, что пусть все идет как идет. Несколько интрижек с однокурсницами в университете, откуда он ушел после двух лет, осиленных через «не могу», можно в расчет не принимать. Они были настолько случайными и короткими, что теперь он, скорее всего, и не узнал бы своих бывших подружек, случись им столкнуться на улице нос к носу.

В женщинах старался видеть друзей, более тонко чувствующих, понимающих, готовых слушать и слышать, не донимающих шутками «ниже пояса» и такого же уровня признаниями о своих собственных похождениях. Пожалуй, в женщинах, с которыми он был знаком, ему иногда недоставало интеллекта и того, что принято называть общими знаниями, хотя к своим собственным он относился довольно скептически. Только мать считала его совершеннейшим эрудитом, ходячей энциклопедией, но именно в этом мнению матери, чей круг чтения недалеко выходил за рамки журналов для домохозяек и сентиментальных романов, доверять не следовало.

Впрочем, одну женщину, с которой можно было говорить обо всем, он, кажется, нашел. Звали женщину ласковым именем Катя. Она смеялась над тем, как он произносит её имя «Катья» – никак не справляясь с этим русским «я». Смеялась искренне, по–доброму и совсем не обидно. Но на Кэти или хотя бы Кати не соглашалась. Она жила в далеком сибирском городе, который открыл для него отец дет пять тому назад, когда взял его с собой в полет. Далекий сибирский город, где уже стоят холода, а над величественной замерзшей рекой висит красно–лиловый солнечный диск, при взгляде на который становится еще холоднее. Город, где стылый воздух кажется почти осязаемым, а снег так пронзительно скрипит под ногами прохожих, что хочется крикнуть им: «Стойте!», лишь бы только не слышать этого режущего слух визга. Но прохожие не замечают грозного солнца, не задыхаются от ледяного воздуха, грозящего ранить легкие, не слышат пронзительных снежных воплей. Они привыкли. Катя тоже привыкла.

С Катей можно поговорить обо всем. Но обо всем ли? Конечно, о том, что произошло только что между ним и Сабиной говорить он не будет. Ему стыдно, да и обсуждать тут нечего. Повторение избитого сценария для плохого сериала. Если хватит духу, он расскажет ей о том, что сам, казалось, уже почти забыл.

Он и раньше относился к таким рассказам скептически, списывая все на материну впечатлительность и увлечение всем таинственным: семейными преданиями и легендами, которых за трехсотлетнюю историю их дома набралось достаточно, впору отдельную книгу издавать. Изредка он даже позволял себе подтрунивать над матерью, предлагая ей в шутку взяться за «хроники старинного дома с призраками и привидениями». Мать сердилась, пыталась убедить, что все это не досужие выдумки для «пикантности» (у нас тут не гостиница, в которую туристов байками заманивают), а самая что ни на есть правда. Что живут в их доме души тех, кто появился на свет и ушел в мир иной задолго до его, Ги, появления на свет. И задолго до того, как появилась на свет она, его мать. И даже до того, как родилась её мать, а его бабушка, которая не очень жаловала дом и предпочитала при каждом удобном случае уезжать в их парижскую квартиру, ссылаясь на здешние заброшенность и скуку. Особенно не любила библиотеку. Он сам, заставший бабку уже глубокой старухой, помнил, как ворчала она, когда дед целыми днями возился на стеллажах, любовно перебирал книги и, наконец, выбрав что–нибудь из «старенького», усаживался в свое любимое кресло, уже продавленное за десятки лет дедова книгочейства. И все в доме знали, что лучше его не трогать.

– Опять засел до ночи. Это не кончится никогда. Слава Богу, что еще с лестницы не свалился. – она ругалась, скорее, по привычке. Но никогда сама в библиотеку не заходила, предпочитая, вконец заждавшись деда к столу, звать его с порога: «Ты скоро? Тебя все ждут. Имей совесть, мы не начинаем без тебя. Твои книги от тебя не убегут, если за столько лет никуда не убежали, а вот все труды Ивонны, извини за грубость, но псу под хвост» – «Начинайте без меня,» – отмахивается дед, не отрываясь от книги. Бабка еще некоторое время стоит на пороге, потом машет рукой и уходит, что–то недовольно бурча себе под нос.

– Бабуля, а почему ты не можешь зайти и вытащить дедушку из библиотеки, как меня из детской, – он еще совсем мал, и бабушкино могущество кажется ему безграничным.

– Потому что не могу, – она прибегает к обычному приему взрослых, когда они не могут или не хотят говорить правду. – Не могу и всё. И хватит задавать глупые вопросы. Быстро к столу.

Потом он начал приставать с расспросами к матери, которая держалась до последнего, но единожды не устояла перед его настойчивостью. – Видишь ли, раньше на месте нашего дома был монастырь. Впрочем, тебе это и без меня известно. Библиотека – самая старая часть нашего дома. Она, конечно, перестраивалась и переделывалась не раз и не два. Даже на моей памяти дед в ней кое–что переделал. Но это не главное. – А что тогда главное? О чем все молчат, что это за секрет такой? – Да, секрет. Одним словом, женщинам лучше туда не ходить. Бабушка рассказывала, а она, естественно, не сама это придумала, слышала от своей родни, что постарше. Так вот, когда–то, еще когда здесь был монастырь, одна монахиня, – она задумывается. – Он не понимает, пытается ли она подыскать нужные слова или на миг погрузилась в свои фантазии, у неё слишком живое воображение. – Короче говоря, то ли ее повесили, то ли сама она повесилась, не скажу наверняка, я разное слышала… Но душа её так и не успокоилась. До сих пор пугает всех женщин, кто порог переступает. Некоторых проклинает. Однажды я сама её видела. Больше не хочу, одного раза достаточно. – Мам, ну мы же современные люди. Как можно верить этим россказням, да еще их и бояться. Не понимаю, честное слово. – Я и не сомневалась, что ты не поймёшь. Ну, я тебе рассказала, а дальше как знаешь. Давай договоримся, на эту тему больше никаких вопросов и никаких разговоров.

Он забыл об этом надолго. Просто стер из памяти как нечто, к нему не имеющее никакого отношения. И вот так вот неожиданно к этому же и возвратился. С Сабиной вопросов у него нет. Скорее всего, отец пересказал ей семейные придания, которые, как правильно говорила мать, придают пикантности. А она, не будь дура, воспользовалась. Замечательное алиби. Я в библиотеку не хожу, потому что не хожу никогда. И подружкам есть, что рассказать. Да и черт бы с ней, с Сабиной.

Мама, мама, мама. Где ты? Не даёшь мне обжечься. Только теперь все сложнее. Не горячая сковородка, куда всегда пытался залезть, не дожидаясь, пока остынет. Мама, мне страшно, мама. Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, где теперь мой дом. Я не знаю, кто друг, кто враг. Я не могу теперь разговаривать с отцом, как раньше. Когда ты ушла, мама, отец стал мне другом. Единственным человеком, которому я мог доверять. Потому что ты предала меня, мама. Ты оставила меня, мама. У меня не было никого, кроме тебя, мама. А теперь нет и отца. Мама, смотри на меня оттуда, где ты теперь. Ты же всегда верила в Небо. А я не верил. Так смотри на меня, смотри внимательно. Не оставляй меня, мама. У меня есть только ты.

Остро почувствовал одиночество. Не то одиночество, которое он любил. Когда все разъезжались, и он оставался один в их огромном доме. Понял сейчас, то было не одиночество, то был покой. Одиночество – это страх. Одиночество – это лежать одетым на кровати и бояться пошевелиться. Одиночество – это один на один со своими мыслями. Одиночество – это разговор с тем, кого нет рядом. Одиночество – монолог в темноте. Театр абсурда, где актер и зритель одно лицо и постоянно путают роли.

Какой же он дурак… Ему есть, с кем говорить. Катя. Катья из далекого города в Сибири, где всегда зима и даже солнце пугает своим ледяным лиловым светом. Она поймет. Он завтра обязательно позвонит ей. Он расскажет ей обо всем. О матери. О семейных байках. Даже о Сабине расскажет. У него не будет от нее секретов. Почему–то верил, что эта русская девушка с немного раскосыми глазами – у них в Сибири многие имеют в роду предков из местных – поможет ему. Скажет ей все, что помнит. Про библиотечные страхи бабки и матери, про непонятный камень, который они нашли в потолочных перекрытиях, когда реставрировали балки. Про странные звуки, которые он для своего же спокойствия объяснял причудами акустики старого дома. Про собак, которые заходились лаем перед библиотечным камином.

Признается, как не по себе становится ему иногда в родном гнезде. И как раз от разу тяжелее становится возвращаться на родину, где все дальше отдаляется он даже от тех немногих, кого раньше считал друзьями. Где нельзя сказать, что думаешь, потому что надо соблюдать приличия и не выхолить за рамки общественного договора о толерантности ко всему и вся. Где основным становится лицемерие даже между друзьями. А те, кто не хочет быть «как все» слывут личностями экстравагантными, что в переводе на нетолерантный называется попросту чокнутыми. И, в конце концов, становятся так же похожими друга на друга в своей инаковости, что сложно сказать, кто скучнее. Обо всем об этом он расскажет ей завтра. А сейчас – в душ и спать. Завтра же надо будет заняться российской визой, ему надо туда вернуться.

***

В Россию он влюбился с первого своего приезда пять лет тому назад. Влюбился в эту странную страну, где от бескрайних просторов захватывает дух и теряется ощущение реальности, где сто километров – не расстояние, а дома стоят так близко друг к другу, словно пугаются этой бескрайности, которая особенно остро ощущается зимой, когда снега и небеса сливаются в одно, а мир сокращается до вида из окна, разрисованного морозными узорами. Влюбился в страну, где реки могучи, леса темны и непроходимы, и кажется, что поезд, затерявшийся на этих пространствах, не остановится никогда. Никогда не доедет до конечной станции, потому что этой станции и нет вовсе, а есть только дорога в бесконечность. И разговоры с попутчиками, с которыми он с горем пополам объяснялся на английском, когда после нескольких рюмок водки все начинали понимать собеседника с полуслова. Заодно учил русские выражения, которые, как смеясь объяснила Катя – она смеялась часто и охотно – абсолютно необходимы в русской жизни, но которые употреблять публично не следует. Он удивлялся открытости этих людей, иногда ему казалось, что она граничит с почти детской наивностью. Удивлялся и их спокойному отношению к скудости быта, особенно в глубинке, где мобильная связь и интернет мирно уживаются с выгребным туалетом и колодцем.

Ему еще многое предстояло открыть для себя в России. Он хотел увидеть Петербург, о котором так восторженно отзывался отец. Пока же «его» городом была Москва. Москва… Ему нравилось здесь всё: широкие «сталинские» проспекты, кривые переулки Арбата и Замоскворечья, соседство шикарных салонов с забегаловками и магазинчиками , в которых, как ему думалось, мало что изменилось с брежневских времен. Нравилось метро, поразившее его роскошью отделки, грохотом непривычно длинных поездов и насыщенностью людского потока. Нравились московские храмы так непохожие на себя «фотографические». Нравились люди. Всегда спешащие, как в любом мегаполисе, на ходу набирающие сообщения в гаджетах, не обращающие внимания на соседей в вагоне метро или в кафе, чаще не очень любезные и такие непохожие на неторопливых и солидных сибиряков.

Московских друзей было двое. Маргарита и Владимир. Ритка и Вован. Так проще, так они называют друг друга. Он тоже их называет так, они не против. Его ровесники, с ними легко и хорошо. Конечно, совсем не так, как с Катей. Но она старше и она … это она. Нет, он не был влюблен. Хороший друг, с которым откровенность легка и приятна, потому что единственным следствием открытости и искренности станет добрый совет или просто молчание, которое чаще лучше любых слов. С ней легко было молчать. Они не чувствовали неловкости от пауз в разговоре, знали, что это не от того, что нечего или страшно сказать, а от того только, что понимают все и без слов. Словами можно неосторожно все испортить, утопив в них и смыслы, и эмоции. С москвичами не то. С ними хорошо гулять по Москве, слушать музыку, с Вованом они даже пытались дуэтом играть на гитаре. Кажется, неплохо получилось. Рита тоже классная и очень симпатичная. Живая и непоседливая, с ней не соскучишься, благодаря ей он узнал город. Про себя он называл их прогулки «Нетуристическая Москва».

Он только приехал, а его уже тянет назад.

***

Визу делали как всегда долго. Наконец–то готова. Два месяца дома, а уже так хочется уехать. Сабина с ним подчеркнуто вежлива, делает вид, что никогда и не было ничего. Временами ловит на себе её настороженный взгляд. Боится. Это хорошо. Бойся, Сабина, бойся. Не доверяй мне. А я тебе. Отец, кажется, ничего не замечает. У отца своих проблем выше крыши, не до их разборок. Он унес свой письменный стол из библиотеки. Не мог оставаться там, вспоминал все время. И еще. Теперь ему казалось, что в библиотеке он никогда не бывает один, иногда даже оборачивался резко, словно кого–то боялся увидеть у себя за спиной. Этого еще не хватало. Проклятая баба. Когда был откровенен сам с собой, понимал, что Сабина – только самооправдание, от которого перед собой же стыдно.

Он боялся. Даже не очень помог разговор с Катей. Сначала он не решался с ней говорить. Сказалось присутствие на родине. Вдруг решит, что у него просто с головой не все в порядке, или скажет что–нибудь дежурное вроде «брось, тебе просто показалось, сам себя не накручивай и все будет окей». Но и помочь не смогла. Сказала просто: «Ты держись». Конечно, лучше, чем ничего, но он на нее рассчитывал. А, может, она и права. Это его дело. Только его, и никто ему не поможет, кроме него самого. Он держится. Хорошо, что держаться осталось не очень долго, скоро в Москву, а там видно будет.