«Разлом горизонта: Война наследников „Код 5“»

Воздух в подвале, и без того насыщенный холодным светом и тишиной, натянулся, как струна, когда тонкий стержень из сплава орихалка в руке Архитектора коснулся первой точки на карте – Ларадаля.

Не было вспышки. Не было грома. Был лишь едва уловимый, высокочастотный звук, больше похожий на звенящее напряжение, чем на звук как таковой. Кончик стержня оставил на пергаменте крошечную, тлеющую золотом точку.

Но это было не все.

Стены погреба – древние, высеченные из базальта ещё гигантами, с идеально гладкими, отполированными временем и технологией поверхностями, – отозвались.

Тихий, глубокий гул прошел по камню, не как вибрация, а как вздох. Он не слышался ушами; он ощущался кожей, костями, наполнял грудную клетку низким, почти музыкальным резонансом. Это был не случайный шум. В нём была структура: нарастание, кульминация и тихое, печальное затухание. Как эхо забытой мелодии, отражённое от стен тысячелетней давности.

Вечные светильники Волатариаса, висевшие неподвижно и дававшие ровный белый свет, на мгновение дрогнули. Их сияние не погасло, но пульсировало в такт этому гулу, словно на долю секунды они стали не артефактами, а живыми светлячками, откликнувшимися на зов сородича.

Все замерли.

Семь человек в подвале почувствовали это. Логист инстинктивно отпрянул, его рука потянулась к груди, где под одеждой, казалось, отозвалось сердце. Ткач замер с планшетом в руках, его аналитический взгляд мгновенно стал осторожным, изучающим. Счётчик затаил дыхание.

«Что это было?» – прошептала Пряха. Её сладкий голос дрогнул, в нём впервые зазвучала не наигранная, а настоящая, леденящая тревога. Она смотрела не на стержень, а на стены, как будто ожидая, что они сдвинутся. «Оно… живое?»

Этот вопрос повис в воздухе, тяжелее любого обсуждения планов.

Архитектор не шелохнулся. Его рука в перчатке по-прежнему держала стержень, но пальцы сжались чуть сильнее. За полированной маской ничего нельзя было разглядеть, но его плечи напряглись под плащом. Молчание длилось дольше, чем следовало.

«Нет, – наконец произнёс он. Его металлический голос был тщательно откалиброван, чтобы выровнять любые посторонние вибрации, но самый внимательный слушатель мог бы уловить в нём тончайшую щель, микроскопическую задержку. – Это не жизнь. Это инерция. Эхо. Как камертон, который продолжает звучать после удара, пока колебания не затухнут в материи».

Он медленно, с преувеличенной осторожностью, перенёс стержень к точке Дракониса и снова коснулся карты. Вторая золотая метка вспыхнула. И снова – тот же ответный гул из стен, чуть тише, словно первый резонанс уже потратил часть энергии камня. Светильники снова пульсировали.

«Эти помещения, эти артефакты – части огромной, мёртвой системы, – продолжал Архитектор, его голос теперь звучал как лекция, обращённая и к ним, и, возможно, к самому себе. – Они сохраняют следы прежних функций, как меч сохраняет следы ударов о щит. Резонанс – просто физическое свойство правильно обработанного материала на определённую частоту. Стрежень орихалка активирует эти остаточные колебания. Ничего более».

Он закончил нанесение меток. Гул затих окончательно. Светильники вернулись к своему мертвенному постоянству. Но в воздухе осталось ощущение. Ощущение, что комнату на мгновение наполнили. Что в камне проснулось что-то древнее, безразличное к их мелким заговорам, и на миг напомнило о своём существовании.

«Инструмент не должен иметь воли, – заключил Архитектор, кладя стержень обратно на стол. Звук металла о камень был резким, окончательным, приземляющим. – Наша задача – использовать его свойства, не впадая в анимистический вздор. Страх перед «ожившим камнем» – удел примитивных культов и тех, кто не понимает механики мира».

Он повернулся к ним, его стеклянная маска отражала их замершие, слегка побледневшие лица. «Запомните этот момент. Это полезный урок. Мир полон эхо-сигналов прошлого. Шумов. Наш разум должен фильтровать их, извлекать полезные данные и отбрасывать мистический фон. То, что вы почувствовали, – это не дух и не воля. Это колебания. И колебаниями можно управлять. Можно гасить. Можно использовать. В следующий раз будьте готовы и не отвлекайтесь.»

Его слова восстановили порядок. Ткач кивнул, делая новую пометку: «Зафиксировать резонансный отклик среды на активацию артефакта класса «орихалк-маркер». Внести в параметры безопасности». Логист медленно выдохнул, но в его глазах, привыкших видеть пределы прочности, осталась тень. Он видел, как дрогнула рука Архитектора. Он слышал ту микроскопическую задержку в ответе. Инструмент не должен иметь воли. Но что, если воля была не в инструменте, а в самой материи, которую они пытались покорить?

Пряха не задавала больше вопросов. Она лишь обвела взглядом стены, и в её глазах, всегда вычисляющих выгоду и влияние, промелькнуло нечто первобытное и неуютное – древний, инстинктивный страх перед пещерой, которая может оказаться чревой.

Архитектор продолжил брифинг, как будто ничего не произошло. Но когда его взгляд под маской скользнул по оставленным на карте золотым точкам, а затем по стенам, в его сознании, лишённом места для суеверий, пронеслась холодная, чисто аналитическая мысль: Резонанс был структурированным. Эхо – симметричным затуханием. Вероятность случайного совпадения с акустическими свойствами помещения – менее 0,7%.

Он отбросил мысль. Данные требуют перепроверки. Эмоциональные реакции персонала – фактор риска, требующий коррекции.

Но где-то в самых глубинах его расчётного разума, в том месте, куда даже он заглядывал редко, остался неприятный осадок. Ощущение, будто, прикасаясь к инструменту мёртвых гигантов, он невольно постучал в дверь. И из-за этой двери, пусть на секунду, кто-то или что-то приложило ухо, с другой стороны, отозвавшись гулом пустоты, которая, возможно, была не совсем пустой.

И это было хуже, чем любая воля. Это было равнодушие системы бесконечно большего масштаба, в которой их заговор, их Братство и их мечта о контроле были не более значимы, чем жужжание мухи в соборе – жужжание, на которое собор иногда, чисто механически, отвечает лёгким, неодобрительным эхом.

Глава 1.3 Доверие

Воздух в Тронном зале Вальтура был густ, как застывший мёд, и тяжёл, как свинцовые покровы. Пыльные столпы света, пронизанные мириадами золотистых пылинок, падали с тридцатиметровой высоты через витражи, изображающие славные, но полузабытые битвы. Блики скользили по потускневшей позолоте гербов, по холодному, отполированному веками мрамору пола с инкрустированной розой ветров, но не могли согреть главную фигуру в зале.

Король Эдгар II восседал на троне из чёрного, возрастом в триста лет, дуба, увенчанного резным грифоном с глазами из тёмного янтаря. Мужчина в расцвете сил, с густой каштановой бородой, скрывавшей упрямый подбородок, и с глазами, в которых усталость от власти уже начинала брать верх над искрой былой отваги. Он слушал, подперев щёку ладонью, а его взгляд блуждал где-то за спинами министров, будто искал там выход из лабиринта скучных цифр и вечных проблем.

Проблема, как всегда, упиралась в золото. Вернее, в его вопиющее отсутствие. Королевская казна, растрясённая на подавление последних очагов «ереси Рассвета», содержание пограничных гарнизонов и щедрые, неотменяемые субсидии старым аристократическим родам, напоминала решето.

Лорд-канцлер Олдред, существо, казалось, целиком сотканное из пергамента, желтизны и холодного расчёта, монотонно, как заупокойную службу, выводил свою партию:

«– Народ ропщет, Ваше Величество, – его голос был тонок, сух и опасен, как лезвие скрытого стилета. – Но ропот – ветер. Недостаток золота – стена, о которую разбивается государство. Без новых поступлений дороги станут колеями, мосты рухнут, а почта перестанет ходить. Торговля задохнётся. Предлагаю повысить акциз на соль, вино и чугунное литьё. Боль с распределением.»

Граф Вильгельм, чья тучная фигура, закованная в парадные, но уже тесноватые латы, едва умещалась в кресле, фыркнул. Звон скреплений прозвучал мрачным аккомпанементом:

«– Прежде чем торговля задохнётся, мой король, вздохнут последний раз мои солдаты. Им третий месяц платят жалование просроченным зерном и обещаниями. Вы хотите, чтобы я усмирял следующий бунт голодными людьми с дубинами? Они сначала переломают рёбра сборщикам ваших новых налогов, а потом придут за нами.»

Король Эдгар закрыл глаза на мгновение. Он был храбр в седле, твёрд в бою. Но эта бесконечная, удушающая арифметика власти… Он мечтал о простом решении. О волшебном ключе, который отопрёт сундук с несметными богатствами, не требуя крови и слёз.

И в этот момент из тени колонны шагнул тот, кого он недавно возвысил за «невероятный взлёт ремесленного дела в его личных владениях» – сир Альбрехт фон Грюнвальд.

Альбрехт был пришельцем. Не в смысле рождения – его род был старинным, но обедневшим. Он был пришельцем в этой системе. Лет сорока, с лицом, не испещрённым морщинами интриг, а отмеченным лёгкими шрамами, которые могли быть от щепок или осколков. Его глаза – серые, пронзительные, с тёплым, почти отеческим огнём внутри – видели не титулы, а функции и потенциал. Он был одет не в парчу, а в безупречный камзол из тёмно-серого вальтурского сукна высшей выделки, без единого вышитого герба. Единственное украшение – массивный серебряный перстень с крупным, идеально огранённым нефритом на мизинце левой руки. Он не совершил низкого поклона, лишь склонил голову в уважительном, почти академичном жесте.

«– Ваше Величество, мой король, уважаемые члены совета, – его голос был негромок, но обладал странным свойством – заполнять паузы, вытесняя посторонние шумы. – Позвольте предложить иной вектор. Не отнимать последнее, но дать возможность создать новое. Наполнить сначала кошельки наших людей, а следом – и королевскую казну.»

Все взоры, от скептических до заинтригованных, устремились к нему. Король, словно утопающий, увидевший щепку, жестом разрешил продолжать.

«– Вы знаете мою историю, – начал Альбрехт, и в его тоне зазвучали тёплые, доверительные нотки. – Отец мой, скромный оружейник, от зари до зари трудился у горна. Его клинки славились на всю округу. Но продавал он их за гроши, ибо не мог тягаться с ценами ларадальских мануфактур. Он тонул в долгах у местных ростовщиков. Как и тысячи ему подобных по всему Вальтуру. Кузнецы, ткачи, гончары, кожевенники… Талантливые, трудолюбивые, но разрозненные. Каждый сам за себя. Каждый слаб перед оптовиком, перед перекупщиком, перед заморским конкурентом.»

Он сделал паузу, давая этой знакомой, почти бытовой картине отпечататься в сознании.

«– А если объединить их? – спросил он риторически. – Не указом сверху, а договором о взаимной выгоде. Я предлагаю учредить Королевские Единые Гильдии.»

В зале пронёсся сдержанный ропот. Леди Изабель, молодая, с острым умом и амбициями, превышавшими её опыт, насторожилась.

«– Гильдии, сир Альбрехт? Это не ново. Цеха существовали веками. Часто они лишь душили новшества и взвинчивали цены.»

«– Существовали, леди Изабель, но не в том виде, какой я вижу, – парировал Альбрехт, и в его глазах вспыхнул огонь созидателя. – Я говорю не о цехах-монополистах. Я говорю о системе. Единая Гильдия Кузнецов всего Вальтура. Единая Гильдия Ткачей. Каждая – со своим Уставом, утверждённым короной, со своей внутренней иерархией, избираемой самими мастерами. Это не кабала, а братство во имя силы.»

«– И что это даст, кроме новых дыр в казне на содержание этой бюрократии?» – проворчал граф Вильгельм.

«– Это даст синергию, ваша светлость, – уверенно ответил Альбрехт. – Вообразите: Гильдия Кузнецов от имени всех своих мастеров договаривается с рудниками Дракониса. Закупка в тысячи тонн – цена падает втрое. Она же распределяет сырьё, устанавливает честные стандарты качества и справедливые, но выгодные цены. Она находит рынки сбыта – не только здесь, но и в Ларадале, и в Орлове. Конкурировать с одиноким кузнецом из глухой деревни – просто. Конкурировать с корпорацией, контролирующей всю цепочку от руды до клинка на вашем поясе, – невозможно. Мы вернём нашему товару вес и престиж.»

Лицо короля Эдгара начало светлеть. Он уже видел это: могучие, слаженные гильдии, поток качественных товаров, золото, текущее в казну…

«– Казна, – вкрадчиво напомнил лорд Олдред, впиваясь в Альбрехта взглядом старого кремня, высекающего искру подозрения. – Как именно это наполнит казну?»

Альбрехт улыбнулся – улыбкой человека, открывающего простой и элегантный секрет.

«– Самый главный вопрос. Гильдия – не благотворительность. За свою работу – за организацию, гарантии, сбыт – она взимает небольшой, фиксированный процент с оборота каждого мастера. Скажем, одну-две монеты со ста. Эти средства копятся в кассе Гильдии. Часть – на её нужды: развитие, больницы для членов, пенсии старикам, школы для учеников… А оговорённая доля, например, десять процентов от общего сбора, перечисляется прямо в королевскую казну. Единым, крупным, предсказуемым платежом. Без сборщиков, без недоимок, без задержек. Чем богаче гильдия – тем богаче корона. Это не налог. Это партнёрский дивиденд.»

Идея была ослепительна в своей кажущейся простоте. Стабильный, растущий доход. Король откинулся на спинку трона, и в его взгляде впервые за долгое время появилось нечто, похожее на надежду.

«– Вы говорите о… системе? – спросил он, подбирая слово. – О чём-то прочном?»

«– Именно так, Ваше Величество, – Альбрехт склонил голову. – Более того: сильные, зажиточные гильдии создадут новый класс – класс преуспевающих, лояльных мастеров. У них будут свои больницы, свои школы, своя пенсия. Им будет что терять. Они станут самой надёжной опорой трона, естественным буфером между знатью и простонародьем. Это и есть основа истинной стабильности. Ремесленник, чей труд ценится, чьё будущее обеспечено, – последний, кто пойдёт на баррикады. Он будет охранять этот порядок.»

«– Гениально! – воскликнул король, хлопнув ладонью по дубовому подлокотнику. – Вы слышите, господа? Вот он – путь! Не давить, а возвысить! Не отнимать, а создавать!»

«– Ваше Величество, детали… – попыталась вставить леди Изабель, её ум лихорадочно искал подвох в этой идеальной картине. – Концентрация такой экономической мощи… Кто гарантирует, что гильдии не превратятся в государство в государстве?»

«– Разумная осторожность, – кивнул Альбрехт, демонстрируя полное понимание. – Ответ – в Уставе. Он будет написан так, чтобы защищать интересы мастера, покупателя и короны. Во-вторых, самоуправление. Совет гильдии избирается мастерами. Корона лишь утверждает правила игры и получает свою долю успеха. Мы должны доверять нашим людям, леди Изабель. Мы должны верить в их мудрость, когда она направлена в верное русло. А мы направляем.»

Его речь была безупречна. Логична, обоснована, полна заботы о «простом человеке» и верности короне. Даже Олдред, перебирая в уме цифры, не находил изъяна. На бумаге – а Альбрехт уже разложил перед ними безукоризненно составленные проекты уставов – всё выглядело чистым, прозрачным и невероятно прибыльным.

«– Желаю, чтобы эта прекрасная теория стала практикой Вальтура, – объявил король, и в его голосе звучало давно забытое решение. – Сир Альбрехт, вам поручается возглавить работу. Начнём с Гильдий Кузнецов и Ткачей. Подготовьте указы. Я их подпишу.»

«– Служу Вальтуру и Вашему Величеству, – Альбрехт склонился в почтительном, глубоком поклоне, скрывая лицо. В его глазах не было триумфа. Был холодный, ровный свет завершённого вычисления.

Когда совет разошёлся, и эхо их шагов растворилось в каменных гулких коридорах, Альбрехт остался один в опустевшем гигантском зале. Он подошёл к окну, глядя на раскинувшийся внизу город – лабиринт крыш, дымов мастерских, суету рынков. На его губах, лишённых теперь приветливой улыбки, играла едва уловимая, геометрически точная кривая удовлетворения.

Глубокой ночью, в своём кабинете, пахнущем воском, старым пергаментом и запахом орешника, горящего в камине, он действовал методично. Погасил лишние свечи, проверил дверь, прислушался к тишине. Затем отодвинул тяжёлое кресло, нащупал на нижней стороне столешницы почти неосязаемую неровность и надавил. С лёгким щелчком открылся потайной ящик, обитый свинцом.

Оттуда он извлёк не пергамент, а тонкий, гибкий лист матово-белого полимерного материала – артефакт, неподвластный времени и влаге. И не гусиное перо, а тонкий стилус с наконечником из чёрного алмаза. Он был «Ткачом». Агентом Братства. И его миссия в Вальтуре только что совершила квантовый скачок.

Стилус заскользил по поверхности бесшумно, оставляя тёмно-серые, нестираемые знаки. Доклад Архитектору. Код: Вальтур-Ткач-7.

«Фаза «Проекция Тени» в сегменте Вальтур завершена. Сегодня заложен краеугольный камень структуры «Золотых Оков» первого порядка. Королевский указ о Единых Гильдиях будет подписан в течение недели.

Через внедрённый механизм гильдий мы получаем:

1. Полную картографию всех производственных мощностей королевства (сырьё, навыки, объёмы).

2. Рычаг управления ценами на ключевые товары и, следовательно, инструмент управления инфляцией и социальным напряжением.

3. Легализованный канал для вливания и отмывания наших средств через «королевский процент» и гильдейские «фонды развития».

4. Идеальную сеть вербовки и идеологической обработки: гильдейские школы, больницы, пенсионные кассы станут нашими питомниками для следующего поколения.

Объект «Король-Эдгар-2» демонстрирует прогнозируемую психологическую модель: усталость от сложности, жажда простых решений, желание видеть лояльный средний класс. Он слеп к системным рискам концентрации экономической власти вне контроля короны. Он верит, что получает дивиденды с успешного предприятия, не понимая, что подписывает договор, по которому предприятие в перспективе будет владеть им.

Следующий шаг: создание при Гильдиях внутренних расчётно-кредитных касс. Подготовка почвы для внедрения общих банковских билетов. Начало фазы «Кристаллизация Каркаса» в данном сегменте прогнозируется в течение 3-5 лет.

Система работает. Паттерн подтверждается. Да пребудет с нами холодный разум. Ткач-Вальтур. Конец связи.»

Он поднёс лист к пламени свечи. Материал не загорелся, а начал таять, съёживаясь в маленький, твёрдый, не поддающийся горению шарик пепла. Он убрал его в специальную свинцовую коробочку.

План, рассчитанный на полтора века, сделал ещё один бесшумный, необратимый шаг. И сир Альбрехт фон Грюнвальд, верный алгоритм Братства, только что стал архитектором не просто гильдий, а клетки для целого королевства. Клетки, дверцу в которую король собственноручно, с благодарностью и облегчением, только что запер на самый сложный и хитрый из всех возможных замков – замок собственной короткой мысли и жажды покоя.

Глава 1.3.1: Ропот в таверне

Воздух в таверне «Три молота» был густым коктейлем из запахов: едкая гарь от не до конца протопленной печи, сладковато-горький дух перебродившего ячменного пива, смолистый дымок гаснущих лучин и вездесущая, въевшаяся в дерево и кожу миазма пота и металлической пыли. Таверна, расположенная в самом сердце ремесленного квартала Вальтура, недалеко от звонких наковален и воющих мехов, была больше чем питейным заведением. Это был клуб, биржа новостей, суд и парламент для тех, чьи руки были исчерчены ожогами, а спина гнулась под тяжестью настоящего железа.

В этот вечер обычный гул затих, уступив место напряжённому, рваному бормотанию. Центром вселенной стала смятая, залитая пивом и иссечённая ножами прокламация, прибитая к центральной опорной балке. Её печать – королевская роза, оттиснутая в красном сургуче – казалась каплей свежей крови на старой, потёртой коже мира.

У стойки, опираясь на локти, словно на рукоять молота, стоял Боргар. Мастеру было под пятьдесят, и каждый год из них был выкован в его облике: широкие, как двери амбара, плечи, шея, влитая в туловище без намёка на талию, руки с пальцами, похожими на стальные капканы. Его лицо, обожжённое жаром тысячей горнов, напоминало потрескавшуюся от зноя землю, а в небольших, глубоко посаженных глазах тлел недобрый, подозрительный огонёк.

«– Объединение, – прошипел он, и его голос, привыкший перекрывать грохот металла, заглушил пол-таверны. – Красивое словцо. Знаете, что оно значит на языке тех, кто в замках сидит? Ошейник. Единый, королевский, позолоченный, но ошейник.»

Он ткнул толстым пальцем в сторону прокламации. «Читали? «Единая Гильдия Кузнецов Вальтура». «Стандарты». «Централизованные закупки». «Партнёрский дивиденд короне». Я сорок лет молот в руке держу. От отца перенял, он – от деда. Сам покупал руду у странников с востока, сам договаривался о цене с оружейниками, сам знал, кому и за сколько мой клинок продать. Я – хозяин. А теперь что? Теперь я буду «членом». Буду получать сырьё из какой-то общей кучи, по какой-то «справедливой» цене, которую там, наверху, посчитают. Буду клеймо гильдии ставить, а не своё. И от каждой заработанной монеты отщипывать процент на «общие нужды» и в королевскую мошну. Самостоятельность? Похоронили.»

В углу, за столом, где трое молодых подмастерьев – их лица ещё не успели покрыться сетью морщин от жара, только сажей да юношеским пушком – потягивали дешёвое пойло, раздался сдержанный, но дерзкий голос. Это был Кай, парень лет двадцати с острым, голодным взглядом и руками, уже знавшими силу, но ещё не познавшими мастерства до конца.

«– А по-моему, шанс, мастер Боргар, – сказал Кай, и его товарищи напряглись, ожидая взрыва. – Шанс выжить. Ты силён, у тебя имя, клиентура. А я? Я третий год у старика Хельги на побегушках. Он мне за день платит столько, сколько сам за обед в трактире оставляет. А руду мы покупаем у того же ларадальского перекупщика, Вектора. Знаешь его цену? Она каждый месяц растёт, будто он сам железо из воздуха делает. А если не согласен – иди на все четыре стороны, других поставщиков нет. Конкурировать с тобой? Смешно. Конкурировать с ларадальскими мануфактурами, где десятки таких как я работают за миску похлёбки? Невозможно.»

Он встал, его движения были резки, полны энергии невостребованности. «Гильдия даст вес. Мы сможем давить на этих Векторов всей массой. Сможем требовать честной цены. А ещё школа при гильдии, где будут учить не только как мех качать, но и как сталь булатом делать, как узоры вытравливать… Больница. Чтобы если руку ожёг или молот на ногу уронил – не помирать в нищете, а чтобы было куда обратиться. Пенсия для стариков… Разве это плохо?»

«– Мечты щенка, – отрезал Боргар, но в его тоне появилась трещина – не злобы, а усталости. – Тебе говорят о школе и больнице, а ты не видишь ценника. Свобода, мальчик. Твоя свобода. Завтра гильдия скажет: «Кай, булат делать не надо, рынок перенасыщен. Делай гвозди. По три монеты за бочонок». И что ты сделаешь? Уйдёшь? А куда? Все кузницы в гильдии. Клиентам без гильдейского клейма товар не покупать. Ты станешь винтиком. Удобным, предсказуемым, смазанным. И перестанешь быть кузнецом. Станешь… придатком к наковальне.»

За столиком у камина, где сидели двое стариков, чьи руки, даже в покое, лежали на столе сжатыми в привычные кулаки, один из них – Ульрик, почти слепой, но с памятью, острой как шило, – заговорил, не поворачивая головы. Его голос был похож на скрип ржавых петель.

«– Боргар прав в корне, но недоговаривает. Не просто ошейник. Это… переплавка. Раньше каждый мастер был мелкой нотой. Кривой, фальшивой, но своей. Теперь нас хотят сложить в один аккорд. Красивый, мощный, удобный для слуха тех, кто дирижирует. Но в аккорде нет места отдельной ноте. Её не слышно. А если она фальшивит – её вырезают. Я помню… старые сны.» Он замолчал, его мутные глаза уставились в пламя. «Хоровые сны. Там тоже были аккорды. Но там… каждая нота была живой и нужной. А это… это подделка.»

В таверне наступила тягостная пауза. Даже Кай смолк. «Хоровые сны» – это было из другого словаря, из полузапретных, стыдных разговоров у огня о временах «до Потопа», о чём-то, что жило в крови у некоторых и прорывалось в творчестве, в странных озарениях, в чувстве, что камень или металл может «дышать».

«– Я не знаю про сны, – угрюмо сказал Кай. – Я знаю про пустой желудок и про то, что мой труд ничего не стоит. Гильдия даёт структуру. Защиту. Шанс стать частью чего-то большего.»

«– Большего, чем ты сам? – тихо спросил Боргар. – Вот в чём ловушка, парень. Они продают тебе чувство принадлежности, отнимая суверенитет. Ты готов променять своё право на ошибку, на свой уникальный почерк – на гарантированную похлёбку и крышу над головой в больнице?»

– Трещина пошла. Не по стенам таверны, а по сообществу. За другими столиками начался ропот. Чей-то голос, хриплый от многолетнего кашля кузнеца, поддержал Боргара: «Мой дед говаривал: «Лучше свой горб, чем общий воз». На том возу тебя раздавят, и никто не вспомнит!» Молодой ткач, зашедший выпить с кузнецами, горячо вступил в спор: «Да вам просто страшно новое! Мир меняется! Нужны союзы, а не одиночки!»