«Разлом горизонта: Война наследников „Код 5“»

«Ели… ели подбил».

Он взял перо, обмакнул его в чернила и на чистом листе ниже загадочной фразы начал выводить вопросы, на которые не было ответов в уставных инструкциях ИСБ.

Кто финансирует этих «стариков»? Их листовки – качественная бумага, не из местных тряпичных цехов.

Откуда у них доступ к архивным деталям о структуре настоящего «Единого Порядка», деталям, которые должны быть известны только историкам 30-го уровня допуска?

Что значит «подбил»? Подбил кого? Или что? И почему «ели»? Множественное число? «Они»?

Почему все задержанные, даже под сывороткой правды, повторяют одно и то же: «Он скоро придёт. Архитектор придёт проверить чертёж»?

Элиас отложил перо. Знает ли его начальник, лорд-куратор Малкольм, о этих нюансах? А советник императора по идеологии? Кому вообще можно доверять в этом идеальном, отполированном до слепящего блеска мире, где любое инакомыслие давят в зародыше, но где само сердце машины – её архивы, её финансы, её элита – могло быть уже тихо заражено?

Он не знал ответов. Но знал одно: фраза, выловленная в бреду сумасшедшего, – это не случайность. Это первый симптом. Симптом болезни, которую он должен был диагностировать, пока она не проникла во все органы империи. Пока этот хрупкий фарфоровый мир, этот прекрасный, выстраданный двадцатипятилетний мир, не дал новую, уже не скрываемую трещину.

Или не разбился вдребезги от первого же сильного толчка изнутри.

Он аккуратно сложил лист, спрятал его в потайной карман своего мундира, потушил лампу и вышел в пустой, освещённый холодным светом газовых рожков коридор. За окном башни город спал спокойным сном того, кто уверен в завтрашнем дне. Элиас Вантор этой уверенности был уже лишён. Впереди была только тишина, тень и работа. Бесконечная работа по спасению мира от его же собственных тайн.

Мир после войны, которой не было, затаил дыхание. И в этой тишине первые, самые чуткие начали слышать далёкий, нарастающий гул. Гул, исходивший не с границ, а из самых глубин истории, из-под толстого слоя праха, пепла и благостных сказок.

Глава 1.1 Пролог – бал на вулкане

Торжества в честь двадцатипятилетней годовщины Мира по договору «Наладан» давно перестали быть просто празднеством. Это был ежегодный ритуал кровопускания и гипноза, грандиозный спектакль, призванный подтвердить незыблемость порядка, отлитого из страха и лжи два с половиной десятилетия назад. Каждый год столица одной из держав-гарантов становилась сценой для этого действа. В прошлом году пышность, холодный блеск и железный протокол демонстрировала Валахая, сердце Империи Ларадаль. В этом, юбилейном, 1667 году, честь – или бремя – принимать главный бал Мира выпала Драконису.

Столица королевства, Каэр-Драк («Драконья Крепость»), была высечена в скалах у самого подножия исполинского, спящего вулкана Гулатагас – «Горла Бездны». Его пик, вздымающийся на 6245 метров и увенчанный вечными льдами, был вечным, немым стражем и напоминанием. Напоминанием о хрупкости. Весь город, всё королевство жило в его тени, под роковой условностью: он молчал полторы тысячи лет. Это молчание было фундаментом их уверенности и их вечной, подсознательной тревоги.

Великолепный Тронный зал Скалы дворца Манфрида I был вырублен в толще базальта. Громадные, стрельчатые окна, больше похожие на бойницы собора, были обрамлены тяжелым бархатом и открывали вид в черноту ночи, где лишь ледяное сияние снегов Гулатагаса конкурировало с дрожащими огнями города. Воздух был тяжёл и сладок – смесь дорогих восточных благовоний, виноградного вина, пчелиного воска от тысяч свечей и едва уловимого, знакомого лишь местным, сернистого дыхания горячих источников у подножия вулкана. Звуки струнного оркестра, зажатые каменными сводами, не летели ввысь, а стелились по залу, гудели в утробах присутствующих, создавая иллюзию, что музыку наигрывают сами древние камни.

Дамы, жёны герцогов, графов и столичных сановников, порхали в платьях, на создание которых уходили месяцы труда целых гильдий. Платья не просто сверкали – они звенели тихим звоном вплетённых серебряных нитей и крошечных кристаллов. Мужчины, отполированные до зеркального блеска дисциплиной и амбициями, следовали за ними в сложной, выверенной до микрон хореографии светского ритуала. По неизменной традиции «Наладана», идущей со дня его подписания, все гости, кроме правящих монархов и их наследников, были в масках. Полумаски из бархата, кожи, фарфора, украшенные перьями и позолотой. Они скрывали лица, но обнажали суть: в этих шёпотах, обменах взглядами, в лёгких прикосновениях перчаток рождались и умирали союзы, делились рынки, планировались тихие устранения неугодных. Эти люди, правители мира, были едины в главном: их утопия – это мир, вычищенный от хаоса бедности, болезней и сомнений. Мир, где есть лишь два класса: управляющие и управляемые. Бедность, равно как и память, считалась социальной болезнью, подлежащей искоренению.

На возвышении, под балдахином из чёрного дуба, резьба на котором изображала не цветы, а переплетённые мечи и колосья, восседали два столпа этой иллюзии.

Король Дракониса Манфрид I. Суровый, квадратный, высеченный из того же базальта, что и его зал. Его седая, жёсткая борода, подстриженная щёткой, обрамляла лицо, на котором застыла маска непроницаемого спокойствия. Но глаза – маленькие, глубоко посаженные, цвета воронёной стали – постоянно двигались, сканируя зал. Он выискивал не фальшь в улыбках – её здесь было много, – а слабину. Микроскопический признак неуверенности, жадности, страха. Манфрид был архитектором не побед, а верноподданности. Разрушить род через его же честь, поссорить союзников намёком, вырвать клятву в самый момент слабости – вот его оружие. Он не правил народом. Он контролировал систему страхов и обязательств, в которой каждый винтик боялся соседнего.

Рядом, на троне, чуть менее массивном, но столь же древнем, сидел Император Ларадаля Братимир II. Он наблюдал, но его взгляд был обращён внутрь, взвешивая вероятности, просчитывая последствия на двадцать ходов вперёд. Он был старше Манфрида, и его длинная, белая как снег Гулатагаса борода ниспадала на парчовый, цвета тёмной крови, халат. Но лицо выдавало не возраст, а груз знания. А глаза… Глаза были поразительны. Ярко-зелёные, изумрудные, почти светящиеся зрачки – генетический курьез, аномалия, редчайшая в этом мире. В народе о таких говорили шёпотом: «в них видна старая кровь» или «взгляд, что проходит сквозь время». Эти глаза видели слишком много. Они не доверяли блеску зала, улыбкам, тостам. Они не доверяли даже союзнику в двух шагах. Братимир не привез наследника. Кронпринц был на другом конце империи, возглавляя карательную операцию против пиратов Южного моря. Это был не случайность, а послание: мир – это постоянная война с хаосом на его границах. И истинный правитель всегда настороже.

Их диалог начался внезапно, разрезав многослойный гул зала, как скальпель.

– Сельское хозяйство, – произнёс Братимир тихо, но так чётко, что слова долетели до Манфрида сквозь музыку. Его изумрудный взгляд был прикован к танцующей паре, но видел не её. – Программа обмена. По «Наладану».

Манфрид медленно повернул к нему голову. Мускулы на скулах напряглись.

– Мы не покупаем хлеб у соседей, – отчеканил он. Это была не политика. Это была догма, основа самоидентификации Дракониса, его параноидальная независимость.

– Я не предлагаю хлеб, – парировал Братимир, наконец поворачивая к нему свой холодный, зелёный взор. – Я предлагаю корни. Системы севооборота, ирригации, селекции семян, дающие прирост в три раза. В обмен не на золото.

Он сделал едва заметный кивок. Из-за трона, словно из самой тени, материализовался его советник в простом, тёмном кафтане и бесшумно положил на парчовый подол Манфрида потёртый кожаный свиток.

– В обмен на координаты бухты «Костяной Зуб». Той самой, что вы ищете десять лет, – закончил Братимир.

Лицо Манфрида стало каменным. Только тонкая сеть сосудов на висках выдала яростный прилив крови. Он развернул свиток. Почерк был неровным, торопливым, чернила – дешёвыми. Это был рапорт капитана пиратского шлюпа «Сангар» своему невидимому господину, «Владыке Призрачных Проливов». В нём детально, с циничной профессиональностью, описывалась операция по похищению из прибрежной усадьбы леди Изабеллы, младшей дочери короля. Операция прошла безупречно. Выкуп не требовался. Целью, как язвительно отмечал капитан, было «посадить старого дракона на цепь беспокойства».

Вторая рука советника положила перед Манфридом другой документ – толстый, в пергаментной обложке с оттиском герба Ларадаля. Проект межгосударственного соглашения. Левая колонка была исписана убористым текстом: формулы, схемы, чертежи. Секреты, за которые меньшие королевства отдали бы половину казны. Правая колонка пустовала. В ней предполагалось указать вклад Дракониса.

Король судорожно, почти грубо, свернул пиратский свиток. Его пальцы побелели.

– Это… обсудим в кулуарах, – выжал он из себя, голос потерял стальную звонкость, став приглушённо-хриплым. – Мои агрономы изучат ваши… наработки.

Он передал оба документа ждущему дворецкому, наклонился и прошипел прямо в ухо: «Канцлеру Лиоду. Лично. В руки. Огласки – смерть.» Дворецкий, не меняясь в лице, растворился в толпе.

В этот момент герольд ударил посохом о каменный пол. Зазвучали фанфары. Наступила кульминация ритуала – общий тост за Мир.

Сотни бокалов наполнились густой, почти чёрной жидкостью – «Агас», легендарным и опасным хмельным мёдом Дракониса, от одного глотка которого немели губы, а у неподготовленных сжимало дыхание. Зал взорвался выкриками, отточенными до автоматизма: «За Мир! За «Наладан»! За мудрость коронованных отцов!» Маски приподнялись, губы прикоснулись к краям бокалов. Кто-то пил залпом, бравируя, кто-то с опаской, чуть смакуя. Лязг, гул, ликующий рёв.

Все пили. Почти все.

Император Братимир, с бесстрастным лицом подняв свой бокал в унисон со всеми, лишь коснулся его губами. Он не сделал ни глотка. Его изумрудные глаза, холодные и ясные, как горные озёра, встретились со взглядом Манфрида поверх бурлящего моря праздника. В этом взгляде не было ни праздничного единения, ни дружеского участия. Там была лишь безжалостная ясность сделки. Тихий ультиматум, произнесённый под грохот фанфар. Он напомнил королю-дракону, что даже на вершине власти можно оказаться в цепких лапах. И что цена за семена и чертежи может быть не золотой, а кровавой – и касаться не трона, а самого сердца.

А высоко над ними, за тёмным стеклом окон, безмолвный великан Гулатагас спал. Но в ту ночь несколько придворных геологов, слишком много выпивших «Агаса», поклялись потом, что чувствовали под ногами лёгкую, едва уловимую дрожь. Как тихий, глубокий вздох спящего исполина. Или как первое, ещё неслышное биение сердца, которое вот-вот должно проснуться.

Глава 1.1.1: Вид из кухни

Тронный зал гремел фанфарами, а в недрах скалы, на три яруса ниже, ад уже давно кипел своим чередом.

Кухни Каэр-Драка не строили – их приспособили. Они были наследием иного масштаба. Сводчатый потолок терялся в клубах пара и дыма где-то на головокружительной высоте. Стены, высеченные из того же базальта, но отполированные до зеркальной гладкости, отражали мельтешение сотен фигур. Центром этого исполинского пространства была плита – не печь, а целая геотермальная платформа, гигантская чёрная поверхность, под которой, по легендам, все ещё дремали древние механизмы, гревшие её без огня. Сейчас она раскалялась докрасна от углей, на ней шипели десятки противней с мясом, бурлили котлы, способные вместить целого быка. Размеры всего были нечеловеческими: столешницы по пояс взрослому мужчине, ручки ножей толщиной в запястье, кастрюли, для перемещения которых требовались двое. Это был мир, построенный для существ вдвое выше и втрое шире людей. Мир, в котором нынешние хозяева чувствовали себя карликами, вечными квартирантами в чужом, непонятном доме.

Здесь царил свой, отличный от бальной залы, звукоряд: грохот железа, рёв пламени, пронзительный визг точильных камней, хриплые окрики старших поваров. И под всем этим – непрерывный, низкочастотный гул. Не от деятельности кухни, а от самой скалы. Лёгкая, постоянная вибрация, которую привыкли не замечать. Дыхание Гулатагаса.

Телеги с последними поставками для бала – бочками с «Агасом», ящиками заморских фруктов, тушами молодых барашков – разгружались у огромных, как ворота крепости, дверей кладовой. Работали молча, согнув спины, потомки «Бета» и «Гамма». Их лица, залитые потом и закопчённые дымом, были лишены масок, но на них была написана иная, простая маска – усталости и сосредоточенности.

Двое мужчин, Хардол и Гирт, ворочали бочку с мёдом. Хардол – старый, с лицом, похожим на потрескавшуюся глину, и руками, испещрёнными шрамами от ожогов и ножей. Гирт – молодой, широкоплечий, но с пустоватыми глазами, в которых читалась лишь покорность механизму.

– Тор-ра, вехни, вехни… – прохрипел Хардол, упираясь плечом в тяжёлую дубовую клепку. Слова были странными, гортанными, словно обрубками чего-то большего.

– Вехни. Я вехни, – буркнул в ответ Гирт, напрягая жилы.

Это был их язык. Не официальный язык Дракониса, не дворцовый жаргон. Это был кухонный пиджин, коверканная смесь наречий, в которую, как окаменелости в скальную породу, вкрапливались странные, ни на что не похожие слова. Язык, на котором говорили инстинктивно, на пределе усталости или в моменты особой близости. Язык, который не учили, а впитывали с молоком матери и паром от котлов. Институт Исторической Гармонии назвал бы его «просторечным вульгаризмом, подлежащим искоренению». Но здесь, в подземелье, он был живым.

Бочка с грохотом вкатилась на положенное место. Хардол выпрямился, хрустнув костяшками, и приложил ладонь к холодной базальтовой стене. Его лицо исказилось не болью, а чем-то другим. Страхом.

– Слухай… слухай камень, – прошептал он, вглядываясь в черты молодого помощника.

Гирт безучастно потер поясницу.

– Обычно гудит. Сегодня сильнее. Много бочек привезли, земля трясётся.

– Не от бочек, – Хардол покачал головой, его шёпот стал едва слышным даже в метре. – Раньше… раньше он так не дышал. Ровно. Как спящий зверь. А теперь… с перебоями. Толчок. Пауза. Ещё толчок. Это недобро, Гирт. Сердце у Старика сбилось.

«Старик» – так на кухне, только шёпотом, называли Гулатагас. Не из непочтения. Из древнего, подсознательного ощущения, что гора – не просто гора.

Гирт поморщился. Его обученный, «прошитый» ум отказывался принимать эту чепуху.

– Геолог-придворный сказывал, это пар из глубин пробивается. Всё в порядке.

– В порядке? – старик горько усмехнулся, обводя взглядом гигантскую, чужую кухню. – В этом? Мы в брюхе каменного червя готовим, мальчик. А червь шевелится.

Их разговор прервал звонкий, резкий голос старшего кладовщика, человека в аккуратном, хоть и простом, камзоле с ключами на поясе.

– Чего раззявили пасти? Шевелись! Наверх требуют ещё «Агаса»! Праздник в разгаре, а у них жажда непомерная!

Кладовщики – особая каста. Не повара, не официанты. Они – бухгалтеры подземелья, хранители запасов. Они ближе к цифрам, чем к людям, и потому смотрят на всех свысока, даже на старого Хардола. Их шёпотки были другими – о недостаче, о списанных бочках, о том, что «Альфа» наверху слишком много пьёт и слишком мало ест, нарушая все калькуляции.

Из главного зала кухни, пропахшего жиром и пряностями, вышли официанты. Они были другими созданиями – почти что актёрами. В ливреях, которые хоть и были потёрты на локтях, но всё же блестели позументом. Их лица были бледными от напряжения, а глаза бегали. Они были связующим звеном между двумя мирами: миром тяжкого труда и миром иллюзорной роскоши.

Один из них, юноша с острым лицом, прислонился к притолоке, вытирая лоб.

– Ну и цирк наверху, – выдохнул он, обращаясь к товарищу, который поправлял поднос с хрустальными бокалами. – Пьют эту черную жижу, улыбаются, а глаза… глаза как у волков запертых. Король наш, Манфрид, – он понизил голос до шепота, – видел я, когда тост поднимали. Рука у него дрогнула. У него! Камень-Манфрида!

– Слышал, – кивнул второй, официант постарше. – А император ларадальский… зеленые глаза. Смотрит сквозь тебя. Будто видит, что у тебя внутри вместо кишок. Не пил, между прочим. Бокал поднял, к губам поднёс, но не пил. Будто ждал чего-то.

– Чего ждать-то? – фыркнул первый.

– Не знаю. Но когда они вдвоем смотрели друг на друга… мурашки по спине. Будто не люди, а два шахматиста, и доска – весь наш зал. И мы все на ней – пешки.

– Перестань, – поморщился молодой, но сам невольно вздрогнул, когда из стены снова пришла лёгкая, но отчётливая дрожь, заставившая задребезжать бокалы на подносе. – Опять… И правда, сильнее сегодня.

– Старик Хардол говорит, недоброе что-то, – прошептал старший, оглядываясь.

– Хардолу лишь бы бурчать. Работай.

Они взяли подносы, тяжелые от драгоценного «Агаса», и потянулись обратно к узким, крутым служебным лестницам, ведущим в сияющий зал. Их спины, выпрямленные для презентабельного вида, на мгновение согнулись под тяжестью не только подносов, но и невысказанной тревоги.

Хардол наблюдал, как они уходят. Потом снова положил руку на камень. Вибрация затихла, перешла в ровный, но более глубокий гул. Как стон.

– Видишь? – сказал он Гирту, который уже тащил мешок с луком. – Он чувствует. Чувствует ложь, что наверху льётся рекой. И ему тошно от неё.

Он отвернулся и начал точить свой огромный, унаследованный от отца нож о древний точильный камень, встроенный в стену. Скрип стали по камню сливался с гулом вулкана в одну странную, тревожную мелодию. Симфонию подземелья. Пока наверху пили за вечный мир, внизу, в каменном брюхе исполина, старый повар чуял правду: мир был не вечен. Он был лишь антрактом. И занавес вот-вот должен был дрогнуть от первого, настоящего грома.

Глава 1.1.2: Каменные Счета

Бокал в его руке был тяжёл. Не весом серебра и черного хрусталя – тяжестью символа. «Агас» внутри, густой и непроницаемый, как ночь над Гулатагасом, казался ему теперь не напитком, а жидкой тенью, поданной в чаше. Гул тоста сотрясал зал, и Манфрид поднял свой кубок в унисон со всеми, заставив мышцы лица сложиться в привычную, высеченную из гранита маску одобрения.

За мир. За ложь, на которой он держится, – пронеслось где-то в самой глубине, под слоями расчётов.

Его взгляд, сканирующий зал, превратился в молниеносный аудит. Вот герцог Элрик Вальтурский, «союзник». Его улыбка под маской слишком широка, глаза слишком часто бросаются на ларадальского посла. Слабина. Уже торгует моими портами на востоке. Если покажу, что дрогнул из-за Изабеллы, к утру его требования по пошлине вырастут на тридцать процентов. Это семьсот тонн зерна в год. Или эквивалент в стали для его "нейтральных" дружин.

Графиня Лиора, её смех чуть громче, чем требует приличие. Её муж, мой главный казначей. Если заподозрит неуверенность в троне, начнёт выводить золото в "семейные трасты" в Валахае. Двести тысяч крон. На эти деньги можно было бы год содержать гарнизоны на пиратском побережье. А без гарнизонов контрабанда возрастёт. Потеряем ещё триста тонн зерна в виде неуплаченных налогов и разворованных запасов.

Каждое лицо, каждый жест, каждое покачивание бокала – всё превращалось в цифры. В тонны. В деньги. В силу. Паранойя Манфрида не была истерикой затравленного зверя. Это был холодный, ежесекундный инженерный расчёт прочности дамбы, которую он возвёл между своим королевством и хаосом. Он был главным инженером, каменщиком и стражем этой дамбы. Слабость, страх, неверный шаг – не просто удар по самолюбию. Это трещина в бетоне. А трещины имеют свойство расширяться под давлением. Давление же было везде: голодные рты, жадные взгляды соседей, пиратские паруса на горизонте, вечный, давящий груз Гулатагаса на плечах. Единственный способ удержать мир от расползания – быть твёрже, холоднее, безжалостнее самой скалы. Быть калькулятором, а не человеком.

И на этом фоне Братимир…

Манфрид сделал вид, что отхлёбывает «Агас». Горечь разлилась по языку, но не перебила горечи осознания. Его изумрудные глаза всё ещё были на нём. Братимир был другим типом катастрофы. Не стихийным бедствием, а идеально рассчитанным ударом ледоруба в нужную точку ледника, чтобы вызвать лавину.

Он ненавидел его? Нет. Ненависть была слишком человеческим, слишком расточительным чувством. Манфрид оценивал его. И оценка была пугающе высокой. Братимир не был предателем по прихоти. Он не ломал слово, данное в договоре. Он просто знал, где лежат стыки между буквами договора, и умел вставлять в эти стыки тончайшие лезвия своих условий. Он был змеёй, которая кусает ровно тогда, когда это наиболее болезненно и выгодно, и лисом, которая заботится о том, чтобы курятник, из которого она таскает кур, не разорился окончательно. Его помощь – те самые сельскохозяйственные секреты – была реальной. Не фальшивкой. Она могла спасти Драконис от вечной угрозы голода. Братимир не предлагал пустышку. Он предлагал панацею, замешанную на яде шантажа.

Он держит слово, – думал Манфрид, чувствуя, как свиток в кармане дворцового, жжёт ему бедро, будто раскалённый уголёк. – Если мы сделку заключим, зерно будет. Технологии будут. Пикеты на границах Ларадаля оттянут, чтобы мои войска могли давить пиратов. Он сделает всё, как договорились. И возьмёт своё сполна.

Именно это и было самым страшным. Полная, безэмоциональная предсказуемость в делах. Не нужно было гадать, обманет Братимир или нет. Он не обманет. Но нужно было просчитать все последствия того, что он НЕ обманет. Каждую щель, в которую он заглянет, каждую слабость, которую увидит и прибережёт для следующей сделки. С ним можно было иметь дело. Но после каждой сделки ты чувствовал себя не партнёром, а активом, который только что переоценили и внесли в новую, ещё более сложную таблицу обязательств.

Он вспомнил их первую крупную сделку, десять лет назад, после подавления восстания "Единого Порядка". Ларадаль поставлял сталь для восстановления сожжённых фортов. Сталь пришла вовремя, лучшего качества. А через месяц пришло предложение "совместно патрулировать" торговые пути, которые вели прямиком к серебряным шахтам Дракониса. Братимир не отнял шахты. Он просто предложил "защитить" их. За определённый процент. Это было гениально, цинично и честно. Манфрид тогда, скрепя сердце, согласился. И с тех пор спал чуть спокойнее, зная, что на шахты не нападут. Но каждую ночь ему снилось, как ларадальские солдаты считают его серебро.

Тост стих. Гул разговоров нарастал с новой силой. Манфрид медленно опустил бокал. Его пальцы не дрожали. Он не позволил им. Внутри же бушевала тихая бухгалтерия апокалипсиса. Изабелла… координаты бухты… цена. Цена – не только бухта. Цена – это признание, что у меня есть слабость. Это крючок, который он вгонит мне под ребро и будет дёргать следующие двадцать лет. Но если не приму…

Он взглянул на свиток с технологиями, который уже унёс дворецкий. Там были чертежи ирригации для засушливых долин на востоке. Те самые долины, где в прошлом году урожай погиб, и шесть деревень едва не съели собственный скот, чтобы выжить. Ещё один неурожай – и там начнётся голод. А голод – это бунт. Бунт – это кровь и ослабление гарнизонов. Ослабление гарнизонов – приглашение для пиратов и для таких, как герцог Элрик.

Цифры складывались в безрадостное уравнение. Унижение и стратегическое поражение в долгосрочной игре с Братимиром – или голод и хаос уже в следующем году.

Манфрид оторвал взгляд от императора и обвёл зал. Маски, улыбки, блеск. Бал на вулкане. Он был королём этого вулкана. И он знал: иногда, чтобы не дать лаве сжечь всё королевство, нужно самому проглотить раскалённый камень. Даже если он прожигает душу.

Он дал едва заметный кивок своему канцлеру, стоявшему в тени колонны. Тот кивнул в ответ. Маховик сделки был запущен.

Манфрид отхлебнул «Агаса» уже по-настоящему. Длинный, жгучий глоток. Он не принёс облегчения. Лишь чёткое, холодное осознание:

Игра продолжалась. Счёт был открыт. И в колонке «потери» только что прибавилась ещё одна тонна – тонна его собственного, королевского достоинства, списанная в расход ради спасения следующих десяти тысяч тонн зерна. И ради дочери, которую он, возможно, уже никогда не увидит прежней. Даже если найдёт.

Он поставил бокал. Звук серебра о камень был тихим, но для него он прозвучал, как грохот опускающейся решётки.

Глава 1.1.3: Зелёный Взгляд

Зелёный взгляд Братимира II скользил по залу, и мир рассыпался на составляющие, будто под лучем жестокого анализатора.

Вот герцог Элрик – вихрь алчных микродвижений: подергивание уголка губ при взгляде на чужое золото, учащённое моргание при упоминании долгов, нервный поворот бокала в пальцах при приближении ларадальского посла. Ритм суетливый, прерывистый, как аритмия. Полезный инструмент, не более.