«Разлом горизонта: Война наследников „Код 5“»

Спор накалялся, грозя перейти во вражду. И в этот момент дрогнул пол.

Не сильно. Лёгкая, почти неосязаемая вибрация, будто где-то далеко, под самим городом, качнулась гигантская плита или вздохнуло спящее чудовище. Пиво в кружках затряслось, заставив на мгновение смолкнуть всех. Старый Ульрик поднял голову, его слепые глаза казались смотрящими сквозь пол, в самую толщу земли.

«– Слышите? – прошептал он. – Старик… недоволен. Когда начинают ломать старое, фундамент стонет.»

Все замерли, прислушиваясь. Но вибрация стихла, оставив после себя ещё более гнетущую тишину и холодок по спине. Это была не дрожь от телег на улице. Это было что-то иное.

В дальнем, самом тёмном углу таверны, закутанный в потрёпанный плащ путник, до этого момента не подававший признаков жизни, медленно поднял голову. Его лица не было видно в глубине капюшона, но на мгновение из темноты блеснул отблеск – не от огня, а холодный, словно отполированный металл или камень. Он положил на стол несколько монет, встал и бесшумно вышел, растворившись в ночи за дверью. Никто, кроме старого Ульрика, не обратил на него внимания. А Ульрик лишь покачал головой, снова уставившись в огонь.

«– И слушатели уже здесь, – пробормотал он так тихо, что только пламя могло расслышать.

Кай, сбитый с толку дрожью земли и словами старика, всё же собрался с духом. Он обвёл взглядом таверну – разделённую, напуганную, полную сомнений.

«– Решать всё равно нам, – сказал он, но уже без прежней уверенности. – Собрание мастеров и подмастерьев через три дня. Там и решим – вступать или нет.»

Боргар тяжело вздохнул, отодвинул свою пустую кружку.

«– Решать… – повторил он. – Да, мальчик. Решать. Только вот беда: когда тебе предлагают договор, где все пункты расписаны красивыми буквами, а главный – мелким шрифтом в самом конце, – это уже не выбор. Это иллюзия выбора. А мы, кузнецы, по старой памяти всё ещё думаем, что можем отковать свою судьбу. Но нас уже давно положили на наковальню. И чей-то молот уже занесён.»

Он надел свой потрёпанный кожан, кивнул угрюмо знакомым и вышел. За ним потянулись другие. Таверна пустела, но тяжёлый осадок спора, страха и той странной подземной дрожи висел в воздухе, гуще пивного перегара.

План сира Альбрехта, холодный и безупречный алгоритм из королевского дворца, только что столкнулся с горячей, живой, непредсказуемой материей человеческих жизней. Он начал делать свою работу – не только объединять, но и разделять, не только защищать, но и порабощать. И где-то глубоко под «Тремя молотами», в тёмных пластах забытого мира, что-то древнее и могучее, будто потревоженное этими мелкими человеческими раздорами, подало свой первый, едва слышный голос.

Фаза «Кристаллизации Каркаса» началась не с подписания указа, а с ропота в таверне. И фундамент этого каркаса, как и фундамент самого города, оказался не таким уж и прочным.

Глава 1.3.2: Лицо под маской

Покои сира Альбрехта фон Грюнвальда в королевском замке Вальтура были образцом сдержанной, почти аскетичной функциональности. Ничего лишнего. Высокий камин из тёмного гранита, в котором весело потрескивали поленья орешника. Массивный дубовый стол, заваленный не свитками пергамента, а аккуратными стопками белых полимерных листов и расчерченными схемами. Строгие стеллажи с книгами, большинство из которых не имели золотых тиснений на корешках, а лишь лаконичные кодовые обозначения. И одинокая, узкая кровать, больше похожая на походное ложе. Здесь жил не вельможа, а оперативник, архитектор, Ткач.

Дверь за его спиной закрылась с глухим, уверенным щелчком. Внешний контур – харизматичного советника, почти отца нации, человека с тёплым взглядом – испарился, как пар от дыхания на зимнем стекле. Он стоял посреди комнаты, неподвижный, и лишь тень от пляшущего пламени камина шевелилась на его непроницаемом лице.

Потом он медленно, с почти механической осторожностью, поднял левую руку. Взгляд упал на массивный серебряный перстень с идеально огранённым нефритом. Камень, холодный и безжизненный, казался сейчас инородным телом, паразитом, впившимся в плоть. Он сжал пальцы правой руки, взял перстень и с силой стянул его.

Раздался тихий, влажный звук – не металла о кожу, а скорее отлипания. Из-под широкого основания кольца, там, где оно плотно прилегало к мизинцу, показалась полоска неестественно гладкой, глянцевой кожи, резко контрастирующей с нормальным телесным цветом.

Альбрехт негромко выдохнул, и его плечи, всегда державшиеся с идеальной, почти военной выправкой, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он положил перстень на стол, рядом с чертежами будущих гильдий. Потом, движением, в котором сквозила давно заученная, но оттого не менее мучительная процедура, он поднёс руки к вискам.

Его пальцы нащупали почти неосязаемую линию, скрытую в волосах у самого края роста, провели по ней к затылку, к месту под основанием черепа. Последовал тихий щелчок, едва слышный даже в тишине комнаты.

И тогда маска – тончайший, эластичный слой биополимерного композита, повторявший каждую черту, каждую искусно воссозданную морщинку лица «сира Альбрехта» – начала отслаиваться. Он стянул её медленно, как снимают перчатку, но не с руки, а с души. И под ней открылось лицо.

Это была топография личной катастрофы. Левая половина – от линии подбородка, через скулу и почти до самого виска – представляла собой ландшафт обугленной плоти. Кожа, сведённая жаром невообразимой силы, застыла в мертвенных, стянутых складках и буграх, отливающих болезненным, восковым багрянцем и грязно-розовым цветом свежего рубца. Веко левого глаза было неестественно вытянуто, приоткрывая узкую щель, в которой тускло мерцал зрачок. Ухо на этой стороне было бесформенным комком хряща. Следы пламени лизали даже губы, исказив их естественный контур в вечную, горькую полуулыбку-гримасу.

Правая сторона уцелела. Там были те самые черты, которые женщины при дворе называли «мужественно-благородными»: прямая линия скулы, твёрдый подбородок, гладкая кожа. Но эта сохранность лишь подчёркивала чудовищность левой половины, делая лицо не целым, а склеенным из двух разных реальностей: «до» и «после».

Альбрехт стоял, дыша неглубоко и часто, глядя своим целым глазом в глубь комнаты, но не видя её. В уцелевшем глазу плескалась волна эмоций, которых никто и никогда не видел. Глухая, выжженная дотла усталость. И под ней, как раскалённая магма под тонкой коркой вулканического шлака, – отвращение. Не к своему лицу. К чему-то большему.

Он повернулся от стола и подошёл к единственному предмету в комнате, который не вписывался в её безупречную логику. К маленькому, простому мольберту, стоявшему в нише у окна, затянутой тяжёлым занавесом. На мольберте – не карта и не схема. Портрет.

Молодая женщина. Не ослепительная красавица, но с лицом, в котором читались ум, мягкость и тихая, внутренняя сила. Каштановые волосы, собранные в простую причёску, тёплые карие глаза, смотревшие с портрета с безграничным доверием и… лёгкой грустью. Элинор. Он не произнёс имя вслух. Он давно разучился это делать. Имя осталось там, в пепле.

Он протянул руку – руку с обгоревшими, искорёженными суставами на левой половине – и едва прикоснулся кончиками пальцев к краске на холсте, к линии её щеки.

Пожар. Не в замке. В их скромном, но уютном доме в родовом поместье Грюнвальдов, которое к тому времени было не более чем грудой долгов под выцветшим гербом. Не шторм, не молния. Хаос. Старая, ветхая печь, которую они не могли позволить себе починить. Недобросовестный угольщик, подмешавший сырую породу. Засорённый дымоход, за ремонт которого требовали сумму, равную полугодовому доходу. Цепочка мелких, нищенских, унизительных случайностей, порождённых системой, в которой талант его отца-оружейника ничего не стоил, а долги копились, как снежный ком.

Он помнил яростный хруст балки, рухнувшей с потолка прямо на дверь в спальню, где спала Элинор и их новорождённая дочь. Помнил бешеные, бесплодные удары обугленными руками по раскалённому дереву. Помнил её крик – не ужаса, а… предупреждения. Потом тишину. И всепоглощающий, пожирающий плоть и душу жар. Он выжил чудом, выброшенным взрывом горящего воздуха через окно. Выжил, чтобы увидеть, как руины дома остывают в пепел, смешанный с костями всего, что он любил.

Хаос. Глупый, бессмысленный, мелкий хаос. Не грандиозная катастрофа вроде Разрыва, а бытовое, банальное зло, порождённое миром, где нет порядка, где слабый отдан на милость случайности, жадности и глупости. Миром, которым правят такие, как прежний король, как старые лорды, думающие лишь о своих привилегиях. Миром без Системы.

Его пальцы сжались в кулак, боль от натяжения рубцовой ткани была острой, почти сладкой. Она напоминала.

Он отошёл от портрета, подошёл к умывальнику и наклонился над тазом с холодной водой. В тёмной, дрожащей поверхности он увидел своё отражение – настоящее. Лицо из ада. Лицо жертвы хаоса.

– Я уничтожу тебя, – прошептал он своему отражению, и его голос, лишённый маски-резонатора, был хриплым, изуродованным, как и лицо. – Я сожгу тебя дотла. Не оставлю ни кирпича. Ни шанса. Чтобы ни один… ни одна…

Он не договорил. Слишком больно. Слишком лично.

Он выпрямился, устало вытер лицо – настоящее, обгоревшее лицо – грубым полотенцем. Боль утихла, сменившись привычным, леденящим холодом решимости. Отвращение к хаосу переплавилось в чистую, беспримесную убеждённость. План Братства, «Золотые Оковы», фаза «Кристаллизации Каркаса»… Это не просто амбиции. Это месть. Месть хаосу, убившему Элинор. Месть миру, который позволяет таким вещам происходить. Он построит систему, в которой не будет места старой, гниющей неопределённости. Где всё будет просчитано, предсказано, защищено. Где никто не умрет из-за засорённого дымохода или жадности угольщика. Потому что дымоходы будут проверять по графику, а угольщики станут частью гильдии со строгим уставом.

Он снова подошёл к столу, взял в руки холодную, совершенную маску сира Альбрехта. Надел её. Лёгкий щелчок у затылка. Небольшая регулировка у висков. И снова перед зерцалом на стене (которое он ненавидел) стоял безупречный, спокойный, отечески-мудрый советник. Лицо, которое нужно миру. Лицо архитектора будущего.

Он поднял перстень с нефритом. Взглянул на камень. Внутри него, если смотреть под определённым углом при свете пламени, можно было разглядеть не природные включения, а мельчайшую, искусную сетку микроскопических проводящих каналов. Артефакт. Инструмент контроля и связи. Он надел его. Холодок металла и камня слился с холодком его решимости.

Он был Ткачом. Его личная трагедия стала нитью в безличном, грандиозном полотне, которое он ткал. Он ненавидел старый мир до глубины своей обугленной души. И ради того, чтобы его больше не существовало, он был готов стать чудовищем. Стать Архитектором ада для одних, чтобы создать, как ему казалось, рай для других. Рай без пожаров. Рай без хаоса. Рай, построенный на костях старого мира и… на подавлении любой спонтанности, любой свободы, которая могла бы породить новый, не просчитанный хаос.

Он потушил все свечи, кроме одной. Сегодня он не будет работать. Он подошёл к портрету, взял его в руки и отнёс к узкой кровати. Положил на соседнюю, холодную подушку. Лёг и долго смотрел в тёплые карие глаза на холсте, пока усталость не сомкнула его единственное зрячее веко.

Под маской оставался человек. Но человек, чья душа, как и его лицо, была навсегда искажена и опалена огнём. И этот огонь теперь горел внутри, подпитывая холодную, безжалостную машину его воли.

Глава 1.3.3: Первая нить паутины

Тишина в кабинете после отправки основного отчёта была иной – не пустой, а насыщенной, подобной затишью перед броском. Пепел от полимерного листа остыл в свинцовой коробочке, но работа Ткача на сегодня не была завершена. Основной канал связи с Архитектором использовался для стратегических сводок. Для тактических приказов, для тонкой настройки механизмов на местах, существовали иные нити.

Альбрехт подошёл к камину. Не к огню, а к самой каменной кладке. На уровне его глаз, в шве между двумя тёмными базальтовыми блоками, была едва заметная трещинка, больше похожая на природную неровность. Он приложил к ней нефритовый перстень.

Камень на миг вспыхнул изнутри тусклым салатовым свечением, и полимерная сеть внутри него ожила, передавая сигнал. Трещина на камне ответила едва слышным высокочастотным писком, который ощущался скорее вибрацией в костях, чем звуком. Это был локализованный резонатор, настроенный на единственный приёмник где-то в городе.

Через минуту в камин упала, словно сброшенная невидимой рукой, маленькая, скрученная в трубочку полоска того же белого полимера. Альбрехт подхватил её. Это был не доклад, а чистая страница для приказа.

Он вернулся к столу, взял стилус. Его мысли, ещё минуту назад отягощённые призраком Элинор, теперь работали с холодной, хирургической точностью. Устав Гильдии, который он так красочно расписывал королю, был лишь оболочкой, скелетом. Сейчас нужно было вплести в этот скелет нервную систему. Систему, которая сделает гильдию не братством, а идеальным инструментом контроля.

Он начал писать, его почерк был быстрым и лишённым всяких украшений:

«Код: Вальтур-Ткач-7. Под оперативнику «Зигфрид». Приоритет: немедленное исполнение. Задача: внедрение протокола «Взаимная Оптика» в первичную ячейку Гильдии Кузнецов (квартал «Три Молота»).»

Он сделал паузу, обдумывая формулировки. Нужно было создать не грубый аппарат шпионажа, а нечто более изощрённое, саморазвивающееся.

«1. На этапе выборов в совет гильдии продвинуть кандидатов, лояльных нашим агентам. Ключевые посты: инспектор по качеству, казначей, руководитель арбитражного комитета.

2. В устав внутреннего распорядка включить пункт о «Коллегиальной гарантии качества». Формулировка: «В целях поддержания высочайшей репутации Гильдии и защиты честных мастеров от недобросовестной конкуренции, каждый член Гильдии обязуется способствовать выявлению отступлений от утверждённых стандартов среди коллег. Бездействие при явном нарушении приравнивается к соучастию».

3. Создать механизм «анонимных сигналов». Ящик для жалоб в гильдейском доме. Шифр для отметок на накладных. Любой донос, ведущий к штрафу или исключению нарушителя, приносит доносчику процент от взысканной суммы или преимущество в распределении выгодного сырья.

4. Первая цель для применения протокола – мастер Боргар (описание прилагается). Его риторика на собраниях деструктивна, он символ старой, независимой модели. Его необходимо нейтрализовать, представив как жулика, нарушающего собственные стандарты ради наживы. Подготовить компромат: подмешать брак в его партию товара, подкупить одного из его подмастерьев для «свидетельских показаний». Раздуть скандал публично, на гильдейском суде.

5. Цель протокола – не просто наказание. Создание атмосферы всеобщего подозрения. Разрушение горизонтальных связей между мастерами. Страх перед соседом заменит страх перед гильдейским начальством. Солидарность должна быть направлена не друг на друга, а на систему, которая якобы «защищает». Гильдия из сообщества должна превратиться в поле битвы всех против всех, где наша администрация – единственный арбитр и спаситель.

6. Результаты доложить через стандартный канал. Да пребудет с нами холодный разум.»

Он перечитал написанное. Это была классическая тактика «разделяй и властвуй», но доведённая до уровня алгоритма, встроенного в ткань повседневности. Не солдаты с мечами, а соседи с шёпотом в спину. Не указ сверху, а внутренняя гниль.

Он снова поднёс лист к нефритовому перстню. На этот раз камень не светился, а лишь слегка нагрелся. Стилус в его руке стал вибрировать. Он провёл им по написанному тексту, и серые знаки начали бледнеть, словно впитываясь в материал, оставляя после себя лишь чистую, матовую поверхность. Информация была считана и закодирована в резонансный импульс, который перстень отправил обратно в трещину камина.

Дело было сделано. Первая, невидимая и ядовитая нить будущей паутины была протянута.

В ту же ночь, в крохотной задней комнатушке над свечной мастерской в двух кварталах от «Трёх Молотов», человек по кличке Зигфрид вздрогнул от внезапного жжения на запястье. Под простой кожаной манжетой у него была татуировка – геометрический орнамент, сейчас слабо светившийся салатовым. Он поспешно отодвинул рукав, приложил к татуировке небольшой медный диск с выгравированными рунами. Диск на мгновение стал тёплым.

Зигфрид – на самом деле его звали Фолькер, и он был скромным бухгалтером в конторе по торговле железом – вздохнул. Он не был фанатиком, как Архитектор, или убеждённым строителем будущего, как Альбрехт. Он был прагматиком. Братство платило хорошо, очень хорошо, за его скромные услуги – снабжение информацией, организацию «случайных» встреч. Но приказы, подобные этому, заставляли его кожу покрываться мурашками.

Он расшифровал импульс с помощью простого шифровального блокнота. Прочитал. Протокол «Взаимная Оптика». Доносы. Подставка Боргара… Фолькер знал Боргара. Суровый, честный упрямец. Не самый приятный человек, но кузнец от Бога. И он должен был пасть, чтобы запустить эту… эту машину страха.

Фолькер на мгновение закрыл глаза. Он вспомнил, почему вообще согласился на это. Долги. Больная дочь, которой нужны были дорогие лекарства из Ларадала. Братство заплатило. Спасло. И теперь держало за горло. Он был не архитектором, не ткачом. Он был мелким винтиком, который должен был крутиться, куда его направят. Или его выбросят и заменят другим.

Он сжёг расшифрованный листок в пламени свечи (обычная бумага горела отлично), стёр с медного диска тепловую память, спрятав его под половицу. Потом сел и начал обдумывать план. Как подкупить подмастерья Боргара? Может, того самого дерзкого Кая? Нет, тот слишком идеалистичен, может не согласиться. Нужно найти кого-то слабее, жаднее. У Боргара был племянник, ленивый и любящий выпить… Да, с него можно начать.

Фолькер чувствовал себя грязно. Но чувство долга перед дочерью и животный страх перед Братством были сильнее. Он взял чистый лист и начал набрасывать список первых шагов. Механизм был запущен. Протокол «Взаимная Оптика» переставал быть текстом на полимерном листе. Он начинал жить своей собственной, уродливой жизнью, превращая будущее братство мастеров в поле для охоты, где охотником становился каждый, а добычей – любой, кто выбивался из строя.

В своей комнате, глядя на последние угли в камине, Альбрехт представлял себе именно это. Он не видел лица Фолькера, не знал о его больной дочери. Он видел схему. Видел, как яд подозрения начинает течь по только что созданным каналам гильдии, как он разъедает доверие, заменяя его выгодой и страхом. Это была первая, пробная нить его паутины. Скоро их будет тысячи, и они опутают всё королевство, превратив его в идеально управляемый, бесшумный улей, где каждый будет следить за каждым, а настоящая власть останется невидимой.

Он был на шаг ближе к миру, в котором больше никогда не будет пожаров, вызванных человеческой халатностью. К миру, построенному на тотальном контроле. И ради этого он был готов плести эту паутину, нить за нитью, даже если эти нити были пропитаны ядом.

Глава 1.4: Семена и Сталь

12 год эры «Наладанского мира»

Воздух в портовом городе Восточного Ларадаля, Кара-Тобе, был густым и солёным. Он смешивался с запахом смолы, рыбы и далёких специй. Именно здесь, на самом краю империи, кипела жизнь, которую император Братимир назвал «становым хребтом будущего». Здесь же, почти незаметно для всех, «Братство Ткачей» плело свои сети.

Анатолию было тридцать, когда он с шестилетним сыном Игорем на руках стоял перед массивными дубовыми дверями новой Портовой Гильдии «Восточный Ветер». Гильдия, получившая личную хартию от императора, обещала работу и стабильность. Для Анатолия это был шанс выжить после неурожая в родной провинции. Для «Братства» – ещё один винтик в механизме.

«Запись в реестр. Анатолий, бывший землепашец. Принят в гильдию «Восточный Ветер» на должность грузчика и учетчика. Его сын, Игорь, 6 лет, переведен на воспитание и обучение в гильдейскую школу».

Жизнь Игоря с тех пор была расписана по часам. Утро – грамота, счёт и история Империи. День – основы ремесла: он учился обрабатывать дерево, знакомился с металлом, помогал в портовой конторе. Вечером – гильдейский устав и рассказы о «великом будущем, которое строят все вместе». Мальчику с живым умом нравилось учиться. Ему, как и отцу, внушали, что Гильдия – это его семья, его опора и его будущее.

Столица Империи, Валахая.

В то время как на востоке учили детей, в сердце Ларадаля умирали советники. Смерть лорда-канцлера Олдреда от внезапной болезни была объявлена трагедией. На его место встал молодой, энергичный протеже, воспитанный в гильдейских школах Вальтура. Старый маршал, отвечавший за восточные границы, погиб в результате несчастного случая на охоте. Его преемник был известен своими тесными связями с торговыми гильдиями.

Император Братимир, его зелёные глаза, казалось, видели всё больше теней, отдавал приказы своей Службе Безопасности. Элиас Вантор, теперь уже начальник отдела, вёл тихую войну. Его агенты находили следы: исчезнувшие документы, странные совпадения в торговых сделках, «самоубийства» мелких чиновников, пытавшихся докопаться до сути гильдейских отчётов. Но следы обрывались, упираясь в непробиваемую стену легальности и имперских хартий. «Братство» действовало не как заговорщики, а как добропорядочные бюргеры, и это делало их неуязвимыми.

Королевство Драконис, Каэр-Драк.

Король Манфрид, дочь которого была чудесным образом спасена от пиратов «усилиями лаraдaльской разведки», был вынужден соблюдать условия сделки. В его столицу прибыл клан Вальтури – якобы дальние родственники правящей династии Вальтура, с щедрыми дарами и предложениями.

«Ваше Величество, – говорил их глава, человек с неприметным лицом и дорогим перстнем, – мы предлагаем не просто таверны и фабрики. Мы предлагаем будущее. Наши агрономы вывели новые, устойчивые к засухе сорта пшеницы. Наши инженеры разработали систему орошения для ваших засушливых плато. Мы построим это за свой счёт, а вы получите урожай и независимость от продовольственного кризиса, который, как наши расчёты показывают, может наступить через… примерно 23 года».

Манфрид, всё ещё помнивший унижение перед Братимиром, ухватился за этот шанс. Он не видел, как его королевство медленно, но верно опутывается сетью текстильных мануфактур, таверн и ферм, управляемых из единого центра. Он также не видел связи между этим кланом и планами относительно своих двадцати дочерей. План «Братства» был изумителен в своём хладнокровии: принцессы воспитывались как драгоценности, не ведая, что их будущие браки станут финальным аккордом в завоевании двадцати королевств, не требующим ни одного выстрела.

12-й год. Лаборатории Ларадаля и Дракониса.

Мир услышал гром. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий. Сначала робкий, как хлопок, потом – оглушительный, как удар молнии в ясный день.

Инженеры обеих держав, подстёгиваемые конкуренцией и щедрыми инвестициями из непонятных источников, почти одновременно совершили прорыв. Родилось огнестрельное оружие.

В Ларадале это были тяжелые, неуклюжие «огненные трубы», способные разнести вдребезги крепостную стену. В Драконисе – более лёгкие и длинные «пищали», которые мог нести один солдат. Империя сделала ставку на мощь, Королевство – на мобильность.

По всему миру стали появляться первые стрелковые полки. Их набирали не из знати, а из простолюдинов, способных выучить сложную, но не требующую многолетней тренировки механику выстрела. Это был тихий переворот. Аристократия, чья власть веками держалась на умении владеть мечом и доспехах, с тревогой наблюдала, как её военное превосходство тает на глазах.

«Братство» наблюдало за этим с удовлетворением. Огнестрельное оружие было великим уравнителем. Оно ломало старую феодальную иерархию, создавая идеальную почву для новых, более управляемых силовых структур. И они уже готовили свои кадры – будущих командиров наёмных компаний, которые будут охранять их интересы, и будущих лидеров оппозиции, которые будут рвать страны изнутри.

18-й год. Кара-Тобе.

Игорю исполнилось восемнадцать. Долгие годы гильдейского обучения сделали его идеальным винтиком системы. Ему предложили выбрать путь. Он видел кузнецов, чьи лица были черны от копоти, капитанов, уходящих в опасные рейсы, и инженеров, пахнущих серой и сталью. Его живой ум, отточенный на составлении отчётов и работе с цифрами, тяготел к порядку.

«Я выбираю административное управление», – сказал он гильдейскому начальнику.

Тот одобрительно кивнул. «Мудрый выбор, юноша. Строить – хорошо, но управлять строительством – лучше».

Игоря определили в городскую администрацию Кара-Тобе. Его проекты были просты и важны: регулировать товарооборот, выдавать разрешения, следить за исполнением указов. И время от времени – помогать своей же гильдии.