
Полная версия:
Диагноз: Развод (не) избежен!
- Пациент мертв, Игорь, - говорю я тихо. - Наш брак мертв. Реанимация не поможет.
- А дети? - он выпаливает это как последний довод. Как козырную карту, которая должна перебить все мои аргументы. - Мы же планировали. Тебе уже за тридцать. Время идет, ты все бегаешь по вызовам, рискуешь, мерзнешь. А могла бы быть дома. Заняться собой. Заняться нами, о ребенке всё-таки задуматься.
Только сейчас я понимаю, что мир не дает нам детей с каким-то умыслом . Оба обследованы вдоль и поперек, а просто нет.
-Ты предлагаешь мне родить ребенка, чтобы мне было некогда думать о твоей измене? - спрашиваю я.
- Я предлагаю тебе счастье, - он пытается взять меня за руку.
Охранник рядом с нами закашливается. Только сейчас до меня доходит, что все вокруг слышат наш разговор. В небольшом коллективе и так все на виду, а теперь совсем - сплетни с выездом на дом.
- Семью создают двое взрослых людей, - я отстраняюсь. - А не женщина, мама-инкубатор и мужчина-спонсор. Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в доме, где папа врет маме. Где мама молчит, потому что «так надо». Где любовь измеряется терпением. Я уже жила в такой семье, и мне не понравилось. Я же обычный травматик, вот и тебя такого же кобеля, как мой папочка, притянула.
- Ты эгоистка, - шипит он. Маска заботливого мужа слетает. - Ты думаешь только о себе.. А кто будет рядом, когда ты состаришься? Кто подаст стакан воды?
- Я сама себе подам, - отвечаю я. - Я в состоянии купить себе кулер, и водопровод до самой постели провести. Доставка, в конце концов, от тебя эта вода поперек горла станет.
- Лера, не ломай жизнь, — он снова меняет тон, теперь рядом со мной прокурор-предсказатель. Ищет в чем бы еще меня обвинить. - Ты пожалеешь, когда будет поздно.
- Я уже жалею, - отвечаю я. - Что потратила десять лет на иллюзию.
- Лера, - рядом с Игорем появляется Дарья Юрьевна. - Тебе что жить негде? Поехали ко мне, места всем хватит.
11
Игорь
Какой-то хахаль дарит моей жене цветы, а я должен спокойно реагировать? Сама приняла букетик, а меня в измене обвинила, хоть и фактов у нее не сильно больше.
Я стою в пробке на Садовой, до смены еще час, успею. Включаю радио, новости раздражают. Везде говорят о кризисах, о распаде, о том, как трудно быть вместе. Словно весь мир решил напомнить мне, что я часть статистики.
Паркуюсь у больницы - моё царство, место, где я Бог. От одного движения моего скальпеля зависит жизнь, но сегодня, когда я иду по коридору, я чувствую себя подсудимым.
Кажется, все сотрудники смотрят на меня, осуждают, старые санитарки качают головой.
Медсестры на посту замолкают, когда я прохожу. Даже пациенты в очередях смотрят как-то странно. Слухи в больнице распространяются быстрее вирусов гриппа.
Я расправляю плечи. Белый халат - это броня. Если я буду идти уверенно, они поверят, что всё под контролем.
Теперь она кажется мне не убежищем, а местом преступления. Запах духов выветрился, но память хранит его.
- Как вы думаете, сегодня отдохнуть удастся? - коллега, Илья Васильевич - травматолог с полувековым стажем, смотрит на меня со странным прищуром. Интересно, а под словом “отдохнуть”, что он имеет в виду. - Игорь Петрович, а вас Мариночка искала. Бегала тут с кипой документов, Кате нашей - постовой она не нравится. Что-то наши девы не поделили, то в коридоре лаялись, то в буфете чуть ли не толкались. Не вы ли причина женского оживления в коллективе?
- Без понятия, что там самочки делят. Я женатый человек, сами понимаете. Мне сегодня не до отдыха, надо карты проверить, может, срочное что-то нарисуется.
Дверь открывается, стою к ней спиной. Но уже по аромату духов понимаю, кто рядом.
- Игорь Петрович, - голос, от которого по спине мурашки, еще не привык к нему, но уже узнаю. - Я к вам за советом.
- Так, понятно, старый волк и тут лишний.
Илья Васильевич со скрипом встает из-за стола.
- Вы меня избегаете? - Марина подходит ближе. - Катя ваша и твоя женушка все растрындели. На меня скоро будет пальцем показывать.
Оборачиваюсь. Марина стоит в дверях, на ней форма - слишком большая для её хрупкой фигуры. Волосы собраны в хвост, лицо бледное. Сегодня она не выглядит, как роковая соблазнительница.
- Да, Марина? - стараюсь говорить ровно, отключаю эмоции, чтобы не наделать ошибок.
- Проблемы? - она делает шаг внутрь, закрывает за собой дверь. - Жена, наверное, навтыкала?
Вопрос висит в воздухе.
- Есть немного, - отвечаю устало, опускаюсь на стул. - Пока она ушла, характер показывает. А дальше видно будет.
Марина подходит ближе. Опирается на стол, смотрит мне в глаза. В её взгляде - надежда, смешанная со страхом.
Что со мной происходит. Вокруг всегда были красивые женщины, но такой реакции не было ни на кого. Если бы не был медиком, верил бы в феромоны и всякие так “маркетинговые вещи” вроде “струи бобра”. Или Марина просто неземная женщина, которая разбудила во мне, то, что когда-то было похоронено.
- А вы… - она заминается. - Вы хотите с ней жить?
Мысль, от которой всего передергивает. Может, я разлюбил жену? Может, чувства остыли, улетучились?
Смотрю на Марину - молодую, амбициозную, красивую. И сейчас все мужское во мне снова просыпается.
- Я не хочу обсуждать наши с Леркой отношения. Пусть, это будет благородством за совместно прожитые годы. Сегодня мне нравишься ты, а с женой мы потом сами разберемся.
Лицо Марины меняется. Надежда гаснет, уступая место злости. Она выпрямляется, отталкивается от стола.
- Значит, так? - голос дрожит. - Я для вас просто развлечение? Пока жена не видит?
- Ты всё неправильно поняла, - начинаю я, но она перебивает.
- Я думала, я вам нравлюсь. Вы же сами сделали шаг ко мне, первый залезли под юбку. Мне это всё и не надо! - повышает голос. Слезы блестят в глазах. - Сама вешаться на мужика не буду, я не готова на второстепенную роль, Игорь Петрович. Я не буду прятаться по углам, пока вы решаете, стоит ли моя жизнь вашего спокойствия.
Она разворачивается, чтобы уйти.
- Марина, стой, - говорю я.
Она замирает, не оборачивается.
- А почему бы и нет? - спрашиваю я.
Она медленно поворачивается.
- Что?
- Почему бы не попробовать? - я встаю, подхожу к ней. Вижу своё отражение в стекле шкафа. Усталый мужчина средних лет. - Будет ли мир в семье - неизвестно. А внимания, ласки хочется.
Марина смотрит на меня. Злость уходит, остаётся растерянность.
- Вы эгоист, Игорь Петрович, - тихо говорит она.
- Я врач, - поправляю я. - Мы привыкли спасать тех, кто ещё дышит. Наш брак при смерти, почему я должен умирать вместе с ним?
12
- Мы с тобой не первый год вместе работаем, и ты постеснялась мне сказать? - Дарья Юрьевна ворчит на меня.
Как-то дружба у нас с ней не очень складывалась всегда. Мы прекрасные коллеги, но как-то она сразу обозначила свои границы - о личном не рассказывает, ничем особо о себе не делится. У нас тринадцать лет разницы, вроде и не такая большая, но вот дальше коллег - общение не вышло.
- Да кому мои проблемы нужны. Думала, что справлюсь, сразу решу вопрос, но как-то пока никак не пойму, что делать. Я ушла из квартиры, думала, что у Игоря совесть какая-то заиграет, или хотя бы как подачку мне ключи бросит, а сам съедет. Но нет, прикрылся работой... Или я дура наивная, все верю в мир и джентльменов.
Я еду к Дарье Юрьевне, хоть кто-то решил меня приютить. Катя не в счет.
От подстанции к дому напарницы полчаса. Стандартная пятиэтажка, рядом с подъездом - старая ель. Кажется, такая росла у подъезда бабушки и деда.
- Раздевайся, - командует Дарья Юрьевна. - Тапки вон там, бери жёлтые. Не смотри, что смешные, зато тёплые.
Я послушно снимаю кроссовки. Надеваю жёлтые тапки с помпонами. Они действительно смешные.
- Садись за стол, - она уже гремит сковородой. - Я тебя сначала накормлю, потом будем разбираться, что к чему.
- Я не голодна.
- Врёшь. У голодного врача руки трясутся. А тебе ещё завтра на смену, пирожки, как я понимаю, ты тоже не тронула.
Я сажусь. Кухня маленькая, заставленная. На подоконнике - герань, как у мамы. На стене - календарь с котиками за пять лет, на плите уже чугунная сковорода, на которой шипит картошка.
Дарья Юрьевна режет сосиски. Она бросает их в сковороду. Запах жареного ударяет в нос. Голод просыпается мгновенно. Предательский организм требует еды, хотя душа требует покоя.
- Я, знаешь ли, замужем была два раза, - говорит она, помешивая картошку деревянной лопаткой. - Оба раза неудачно. Первый пил. Второй не пил, но считал, что скорая - это не работа, а так, приложение к пенсии по уходу.
Я молчу, смотрю, как картошка румянится, становится золотистой.
- Так что, - продолжает она, - мужики этого не стоят. Запомни, сама два раза убедилась. И третий раз убеждаться не собираюсь.
Она выключает плиту, раскладывает картошку с сосисками по тарелкам. Ставит передо мной. Рядом - солёные огурцы из банки, чёрный хлеб.
- Ешь.
Я беру вилку. Картошка горячая, с хрустящей корочкой. Я не ела нормальной еды со вчерашнего дня. Слезы сами текут по щекам, так жалко себя - при муже, при родителях, как сирота по чужим углам.
- Не плачь, - говорит Дарья Юрьевна. - Плакать будешь потом. Сначала поешь.
Я слушаюсь, молча жую.
После ужина она ведёт меня в комнату. Кажется, здесь живет девочка-подросток. Со стола беру портрет.
- Это моя старшая, - говорит Дарья Юрьевна. - В другой город уехала, учится на психолога. Представляешь? Психолог. Я всю жизнь людей латаю, а она - головы. Говорит, это наследственное. А младшая в пед поступила, должна на выводных приехать. Так ,кровать расправлена, - она дергает за покрывало. - Бельё свежее. Ложись, поспи, наберись сил. Не надо геройствовать.
- Я не хочу спать, - говорю я. - Я хочу забыть.
- Это одно и то же. Спи.
Она выходит, прикрывает дверь. Я сажусь на край кровати. Падаю лицом в подушку, пахнет порошком. Быстро проваливаюсь в сон, не знаю, сколько я спала, кажется, целую вечность.
Встаю, выглядываю в гостиную.
- Лер, выходи. Чай пить будем. Понимаю, что хочется еще поваляться, а то потом голова будет, как колокол.
Я выхожу на кухню. На столе чай в большой кружке, с мятой, с сушками. Мы сидим напротив друг друга.
- Рассказывай, - говорит она. - Что там твой муженёк натворил. Сплетни ходят, но я прям не люблю в это все лезть.
- Сначала было хорошо. Мы с Игорем познакомились в университете, оба молодые, оба горячие. Мало спали, ели доширак, мечтали. Потом он уходит в хирургию, я - в скорую. Сначала поддерживали друг друга, а потом как будто начали конкурировать. Он всегда считал, что скорая - это второй сорт, - говорю я, откусывая сушку. - Что хирурги - это элита, белая кость. А те, кто в поликлиниках сидят или на скорой - либо недоучки, либо лентяи, которые не смогли стать настоящими врачами.
Дарья Юрьевна усмехается. Наклоняется ко мне через стол.
- Слушай, Лера. Если бы не мы с тобой, у этих «белых костей» работы бы не было. Совсем. Люди бы просто не доезжали. Умирали бы на остановках, в машинах, в собственных ванных. А мы их собираем по кусочкам, латаем, грузим и везём. И хирург получает уже готового пациента - с давлением, с катетером, с протоколом. Мы делаем самую грязную работу. И самую важную.
Она замолкает. Допивает чай.
- Я тоже была молодая. Тоже верила, что если постараться, то можно всё наладить. А потом поняла: нельзя наладить то, что сломано с самого начала. Он тебя не уважает, Лера, ни как женщину, ни как коллегу. А без уважения любовь - это просто гормоны. Рано или поздно уровень падает, и остаётся пустота.
Я киваю. Она права.
- Ты сильная, - говорит она. - Я таких, как ты, много видела. Ты выживешь. А он… он останется с практиканткой, которая через год поймёт, что он обычный мужик с кучей комплексов. Или без неё. Какая разница?
Я молчу.
- А теперь, - она встаёт. - Отдыхай, читай, смотри телек, чувствуй себя как дома. Тебе надо восстановится, пациенты ждать не будут, даже если у тебя развод.
13
- Лера, ты на обед, что будешь? - Дарья Юрьевна уже собралась на смену. Как же неудобно в чужом доме, помимо койко-места, я у нее теперь и столоваться буду?
- Я куплю что-нибудь по дороге. Спасибо за заботу, у меня ощущение, что вы меня удочерили.
- Тогда кладу макароны и сосиски, - она подмигивает, меня игнорирует.
Едем на первый вызов - бабулечка с давлением. Остается два перекрестка, новый вызов - диспетчер кричит что-то о массовом ДТП на тридцать шестом километре трассы. Автобус столкнулся с фурой. Пострадавших много.
- Сергеич, маячки на полную, - говорю я.
- Началась смена, - вздыхает напарница.
Мозг автоматически раскладывает будущую работу на категории: красные - немедленная эвакуация, жёлтые - отсроченная помощь, зелёные - ходячие.
- Сергеич, жми на газ!
- Принято!
Машина шарахается между потоками. Кто-то сигналит вслед, кто-то тормозит на обочину. Плевать, счёт идёт на минуты.
Дарья Юрьевна рядом проверяет укладки: жгуты, катетеры, шприцы, ампулы. Лицо сосредоточенное, брови сведены к переносице. Она знает, что сегодня будет ад. Мы обе знаем. Такие ночи не забываются. Они оставляют шрамы не только на телах пациентов.
- Куда везём? - спрашивает она, не поднимая головы. - Дежурят сегодня “тройка”, “семерка” и вторая БСМП.
- В «семёрку», - отвечаю я автоматически. - Там травматология и хирургия лучшая. Там Игорь…
Осекаюсь.
- Думаю, диспетчер нас направит, - тру переносицу. Дышу тяжело, старюсь не впадать в панику раньше времен. - Но лучше в «семёрку», - повторяю я тверже. - Там дежурит лучшая бригада.
Дарья Юрьевна молчит, только кивает.
Приезжаем на место через двенадцать минут. По навигатору - двадцать. Сергеич выжал из машины всё.
Картина страшная.
Металл, стекло, кровь на асфальте. Автобус лежит на боку, фура влетела в отбойник, прицеп смят в гармошку.
Запах бензина, гари и железа. И ещё один запах, который не спутаешь ни с чем...
Выпрыгиваю из машины, машина не успевает до конца затормозить.
Ноги несут сами. Голова отключается. Здесь нет Леры, которой изменили. Здесь нет женщины с разбитым сердцем. Здесь есть врач Валерия Сергеевна. Фельдшер скорой помощи.
Осмотр. Пальпация. Жгуты.
- Этот в реанимацию, - командую куда-то в воздух, указывая на мужчину с открытым переломом бедра. Кровь фонтанирует, жгут накладываю сама. - Этот сам дойдёт, зелёный.
На месте работают три бригады, каждый врач на полную включатся в ситуацию.
- А эта? - Сергеич кивает на женщину, сидящую на обочине. Она плачет, но дышит, говорит, двигается.
- Зелёный. Второй автобус.
Я заполняю карточки, клею цветные стикеры.
Загружаем первых пострадавших. Красные - вперёд, жёлтые - следом. Сергеич выжимает газ, Дарья Юрьевна в салоне борется за давление.
- Остановка! Качаем! - Она повышает голос, но нет никакой суеты.
Летим в больницу.
Приёмный покой “семёрки”, нас уже ждут.
Коридоры забиты каталками. Главврач бегает с телефоном у уха, орёт про резервные операционные. ь.
Я передаю своего пациента.
- Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать, - докладываю на ходу. - Дыхание самостоятельное, но поверхностное. В сознание не вступает.
Санитар кивает, катит каталку в коридор. Рядом врач. Поднимаю глаза , в углу стоит девица - ее я видела в комнате с моим мужем. Ничего себе проверка на прочность.
- Куда везёте следующего? - спрашивает дежурный администратор, сверяясь с планшетом.
- В операционную номер три, - отвечает кто-то из хирургов, пробегая мимо. - Там Игорь Петрович уже начинает. Третья операция за смену. Мы и Семенова вызвали, и Льговскую, ждем, когда приедут. Ребят, не везите пока к нам, у нас битком. Мы диспетчеру говорим, но вы к нам везете. Я понимаю, что у нас специалисты, выживаемость и выхаживаемость лучше, но люди не должны быть в коридорах. И про блат ваш знаем, но вы же не одни.
Внутри поднимается буря, но сейчас не время давать ей место.
- Добрый вечер, - девица подходит ближе. - Чем я могу вам помочь?
Наглая и самонадеянная. А если я не в себе, и придавлю ее каталкой к стене, в состоянии “аффекта”?
- Я не ваш руководитель, чтобы выдавать вам рабочие инструкции. - Стараюсь держать себя в руках, сейчас работа важнее эмоций. - Если вы медработник - включайтесь.
- Лера, ваша подстанция звонила, еще тяжелого везут. Как там? - к нам подходит Катя. По сравнению с этой девицей она выглядит - народной красавицей, что и в горящую избу, и коню проблем доставит. Как говорила моя бабушка, ядреная, кровь с молоком!
Катя подмигивает мне, намного трясет головой в сторону новой знакомой.
- Это Марина, наш ординатор. Кажется, учится работать под руководством Игоря Петровича, - наконец, выдавливает она.
- Мы уже виделись, - растягиваю губы в спокойной улыбке. - Когда я училась, ординаторы из операционных не выходили, впитывали знания, учились, нарабатывали навыки, чтобы выйти настоящим врачом. А теперь знания передаются иначе... половым путем, так сказать.
Марина как будто вздрагивает, лицо сразу становится острее.
- А вы хамка!
- Да и медицина это не про белый халат и руки в тепле, открою вам секрет. Это еще и кровь, слезы, смерть. Хорошо подумайте, сможет ли ваша трепетная душа выдержать подобное.
14
Под утро поток начинает стихать.
Я стою в приёмном покое «семёрки», заполняю карту. Смена длится уже шестнадцать часов. Глаза слипаются, но я моргаю, заставляю себя смотреть на строчки. Буквы пляшут, расплываются в серые пятна. Мне нужно сосредоточиться, чтобы не допустить ошибку в документах. Ошибка в карте вызова - чревата разбирательствами в суде.
Кофе в автомате закончился ещё в три ночи. Последний глоток тёплой воды из кулера был час назад. Вода пластиковая, безвкусная, но горло пересохло. Желудок сосёт, спазмами напоминает о себе, но есть не хочется. Только спать. И чтобы никто не трогал.
Дарья Юрьевна ушла подписывать документы у главврача. Она выглядит бодрее меня, хотя мы одной крови. Она говорит, что у неё «второе дыхание», но я вижу, как у неё дрожат руки, когда она держит ручку. Просто умеет скрывать лучше, она старше, опытнее. Для неё это ещё одна ночь в карьере. Для меня - ночь, которая добивает то, что осталось от моей личной жизни.
Я застёгиваю планшет, собираюсь уходить. Нужно вернуться на станцию, сдать смену, поспать хотя бы пару часов. Ноги гудят, будто в ботинки насыпали песка.
Опираюсь спиной на стену, на секунду закрываю глаза, тут же в дремоту падаю.
- Девчонки, как вы тут? Еще с ног не валитесь? - мимо меня, к автомату идет анестезиолог.
- Горячая ночь выдалась, просто слов нет. Адреналин был на пределе, сейчас немного отпускает, во и превращаюсь в медузу, - развожу руки, показываю, как расплываюсь от произошедшего.
Звонит телефон.
Вибрация на бедре кажется ударом тока. Я вздрагиваю. Вынимаю аппарат из кармана. Номер не подписан, но комбинация цифр знакомая.
Беру трубку. Подношу к уху, не говоря ни слова.
- Валерия Сергеевна… - Катя, её голос срывается на шёпот, будто она прячется в углу. - Игорь Петрович… на операции… ему стало плохо. Прямо за столом. Он едва упал.
Я замираю.
Время останавливается. Звуки приёмного покоя - стук колёс каталки, кашель пациента в углу, гудение холодильника - всё это уходит вдаль, становится фоном. Остаётся только её голос и ледяная игла в груди.
Сердце делает кульбит. Потом ещё один. Ритм сбивается, как на кардиомониторе при фибрилляции.
- Что значит «упал»? - спрашиваю я.
Внутри тревога. Понимаю, что он подлец и предатель, и, может, что его накрыла карма, вполне справедливо, но в один день человек не может стать абсолютно чужим.
- Он оперировал, сказал, что голова закружилась. Потом просто… осел. Ему помогли выйти из операционной.
Я слушаю и не слышу. Слова долетают, как сквозь вату. Случилось то, чего я боялась в ту ночь, когда стояла под дверью ординаторской. Только тогда я думала, что у него инфаркт. Я тогда молилась, чтобы ему было плохо физически, потому что это проще понять, проще простить.
Теперь инфаркт, кажется, пришёл по-настоящему. Ирония судьбы такая чёрная, что хочется выть. Я спасала пациентов всю ночь, чтобы он спасал их вместе со мной. А теперь он сам стал пациентом.
Где-то внутри колет, в том самом месте, которое я пытаюсь вырезать уже неделю. Оно ноет, пульсирует, напоминает о себе. Мой ещё недавно любимый человек чуть ли не при смерти.
Как мне поступить? Бежать спасать его? Бросить всё, забыть про обиды, про Марину, про запах чужих духов в ординаторской?
- Кать, он же в больнице, - говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал жестко. Как броня. - Думаю, вы не дадите ему умереть. … Ну, укол ему в задницу всандальте побольше, чтобы ещё полгода сесть не мог, - я слышу, как говорю эту гадость и ненавижу себя за это, но боль требует выхода. Если я не укушу, то завою. - Тоже мне медработник. Не умеет следить за своим давлением. Ну, так у него Марина есть, она его успокоит, первую помощь, я думаю, она уже умеет оказывать. А если все плохо будет, и Игоря надо будет от аппаратов отключить или усыпить, чтобы не мучился - звони, приеду, и как самый близкий родственные подпишу все бумаги.
- Валерия Сергеевна… - начинает она снова.
Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к холодной стене. Броня трескается. Сарказм не работает. Страх просачивается сквозь трещины.
- Кать, - перебиваю я, голос тише. - Ответь мне честно.
Я делаю вдох.
- Он же жив? Опасности нет?
15
- Конечно, живой, - выдыхает Катя в трубку. Голос становится тверже, профессиональнее, словно она переключается с испуганной девушки на старшую медсестру. - Кто же ему помереть-то даст? Чаю налили, глюкозки дали.
Я закрываю глаза.
Давно ли у нас людей от смерти лечат глюкозой? Или снова "у страха глаза велики", а у Кати - сильное преувеличение опасности?
- Он просит вас, - добавляет Катя тише. - Сейчас трубку передам.
Я не успеваю возразить. В динамике щелчок, шуршание, и потом его голос.
- Ну, жена! Ну, ты, блин, даёшь! Лера, - голос бодрый, кажется, "пациент" точно больше жив, чем мёртв. - Не думал, что ты меня усыпить решила.
Я выпрямляюсь. Прижимаю телефон плотнее к уху. В коридоре приёмного покоя снова начинается движение, привезли нового пациента. Громкий голос Дарьи Юрьевны перекрывает мой разговор.
- Да я и не собиралась, - отвечаю я. - Мне всё равно.
- Ты спросила про опасность, - продолжает Игорь. - Я надеялся, что в твоём каменном сердце хоть немного тепла и сочувствия для меня осталось. А нет.
Он делает паузу. Я слышу, как он отхлёбывает чай.
- Может, ты надеялась на обратное?
- Игорь, да иди ты в задницу!
Я говорю это громче, чем планировала. Несколько санитарок оборачиваются. Мне плевать.
Терпеть не могу эти кошки-мышки. Эти полунамёки и игры в "а вдруг я умру, и ты пожалеешь".
- Смотри, - говорит он спокойно, почти философски. - Я сгорел оттого, что светил людям. Мне кажется, ты тоже недалека от этого. Побереги себя, приходи в ординаторскую. Тебе чаю будет полезно попить. Согреться. Поговорим на нейтральной территории.
Я закрываю глаза.
Если гипертония его не добьёт, то это сделаю я.
Нейтральная территория...
Фу. Если бы не работа, я бы никогда больше в его кабинет не зашла. Тот диван. Та подушка. Тот запах дешёвых духов, который до сих пор стоит в носу, стоит мне только закрыть глаза.
- Игорь, - говорю я спокойно. Очень спокойно. Так спокойно, что самой страшно. - Территория не может быть нейтральной, если на ней трахаешь свою сотрудницу. Это твоё логово. Я женщина приличная, по таким местам не шастаю. Но ты не печалься, тебя есть кому согреть, кому кипяточку подлить.
В трубке повисает тишина.
Я слышу его дыхание. Прерывистое. Раздражённое.
- Ты опять за своё, - он вздыхает. В голосе проскальзывает раздражение. Усталость делает его нетерпеливым. - Лера, ну какая сотрудница? Марина ушла. Всё кончено. Я лежу здесь, почти… почти при смерти, а ты о своём.
Поворачиваюсь к стене, прикрываю глаза рукой. Усталость наваливается, сил нет стоять.
- Я, конечно, не оперирующий хирург, а врач от сохи. Но кое-что из медицины знаю. Ты чай к голове прикладываешь или через клизму вводишь, что он тебя так живительной силой наполняет? То ты почти на смертном одре, а то уже за юбками готов волочиться. Так зачем тебе чай? Зачем разговоры? Лежи, лечись. Восстанавливай ритм.
Я слышу, как он скрипит зубами. Или, мне кажется.
- Да не при смерти я, не при смерти, - ворчит он. - Голова закружилась, рука дрогнула, но уже шили. Я думал, у тебя сердце мягче: разволнуешься, придешь, обнимешь… Мы же семья, в конце концов. А тебе плевать.

