
Полная версия:
Диагноз: Развод (не) избежен!

Диагноз: Развод (не) избежен!
1
- В семерку едем, - кричу Сергеевичу - нашему водителю. - Игорь сегодня на смене, он его вытянет с того света!
Мчим с аварии, лобовое.
Сирена воет протяжно, разрезая ночную мглу, но я уже не слышу её так остро, как в начале смены. Уши заложены от усталости, от постоянного гула мотора, от собственных мыслей, которые кружатся в такт дворникам, смахивающим мокрый снег с лобового стекла.
- Ну, как он? Держится?
- Давление падает, пульс не держится, - моя напарница Дарья Юрьевна, постоянно сверяет показатели с аппаратов
Мы въезжаем на территорию больницы, третий корпус, приемный покой.
Сюда мы всегда привозим самых тяжелых. Здесь я знаю здесь каждый выступ на плитке, каждую выбоину на ступеньках.
- Ургентный звонок? - смотрю на врача, чтобы она подтвердила мои догадки.
- Лер, ты, как всегда, кипишуешь! Давление же держит. Уже десять минут, как можно сказать, стабильный.
В приемной очередь. Люди сидят на пластиковых стульях, кто-то держится за живот, кто-то кашляет в платок. Дежурный врач за стеклом регистратуры выглядит, как робот, который вот-вот перегреется. Он даже не смотрит на меня, когда я завожу карту.
- Принимайте, - говорю громко, чтобы привлечь внимание. - Забрали с ДТП. Острый живот, подозрение на перфорацию.
- Очередь, - бросает он, не поднимая глаз. - Ждите хирурга.
Я знаю эти правила, сама работаю в медицине больше десяти лет.
- Поняла, - киваю.
В этой больнице у меня всегда есть план “Б”. Бегу к лифту.
Нужно найти Игоря.
Два врача-медика в одной семье - похоже на стихийное бедствие. Это как два капитана на одном корабле, который постоянно штормит. Мы привыкли к этому ритму, научились не сталкиваться лбами, проходить мимо друг друга в коридорах жизни, оставляя записки на холодильнике и сообщения в мессенджере.
Но сейчас мне нужно его видеть.
Поднимаюсь на второй этаж. Ординаторская хирургического отделения находится в конце коридора. Я иду по знакомому линолеуму. Свет здесь приглушен, ночники горят только у постов медсестер.
Подхожу к двери ординаторской. Дергаю за ручку, дверь закрыта. Это странно. Обычно ночью она либо открыта, либо прикрыта, но не заперта на ключ. Врачи заходят сюда перекусить, проверить историю болезни, просто перевести дух.
Странно, если Игоря нет в приемной, нет здесь, может, в операционной?
Спускаюсь на пост дежурной медсестры. Молодая девушка, Катя, я видела её пару раз на дежурствах, печатает что-то на компьютере, экран освещает ее усталое лицо.
Она поворачивается в мою сторону, вижу, что узнает, кивает.
- Катя, здравствуйте. Игоря Петровича не видели? Он же сегодня по хирургии дежурит, не могу найти, а у мне бы его срочно увидеть. Два раза набирала, не берет.
- Здравствуйте, Валерия Сергеевна. Нет, не видела. Думаю, он в ординаторской документы пишет.
- Там закрыто. Я стучала. Может, на операции?
Тогда надо искать какой-то другой варианта пропихнуть своего пациента поскорее. Сердце чувствует, что время играет не на нас.
- Плановых нет, экстренных пока не завозили, я только что снизу поднялась, приемный покой никого из наших не вызывал.
- Пойдемте вместе потом, - она пожимает плечами, закрывает тетрадь и медленно встает из-за стола. - Может, спит? Я раньше в неврологии работала, так там один пожилой врач так храпел, что никто уснуть не могу. Утром потом вск, как медузы, один он бодренький, всем новые диагнозы раздает.
Подходим вместе к ординаторской. Я снова звоню Игорю. Из-за двери ординаторской, глухо, сквозь дерево, доносится мелодия. Его стандартный рингтон. Классическая музыка, Бах.
У меня подкашиваются ноги. Телефон внутри. Значит, он внутри. Или был внутри.
- Он там, - шепчу я. - Телефон там.
В голове начинают роиться страшные сценарии. Инфаркт? Инсульт? Он жаловался на давление на прошлой неделе. Я говорила ему: “Сдай анализы, сделай холтер”.
Он отмахивался, все для него ерунда. Врачи всегда самые плохие пациенты, они игнорируют симптомы до последнего, хоть и понимают последствия.
- Может, ему плохо стало? - говорю я вслух, и это звучит как приговор.
Катя бледнеет.
Сердце колотится где-то в горле. Я представляю картину: он сидит на диване, голову склонил, телефон выпал из рук. Или лежит на полу.
- Так, давайте паниковать не будем, у нас на пасту еще один ключ есть, секунду.
Ухо прикладываю к двери, никаких звуков. В голове самые страшные мысли.
Катя бежит к себе в пост. Я остаюсь одна у двери. Прислоняюсь лбом к холодному дереву. Тишина за дверью теперь кажется угрожающей. Раньше это место было нашим убежищем. Мы иногда прятались здесь на пять минут, чтобы просто выпить кофе молча, держась за руки. Теперь эта дверь отделяет меня от неизвестности. Я считаю секунды. Каждая минута задержки может стоить ему жизни. Я думаю о том, что не сказала ему сегодня утром. О том, что хотела предложить поехать в отпуск, хоть на неделю. О том, что мы давно не говорили ни о чем, кроме работы, графика и быта.
Смотрю на телефон, звонит Сергеевич.
- Лерка, ну ты куда пропала? Дарья Юрьевна тут ругается, чтобы мужика нашего скорее приняли.
- Пять минут, бегу уже.
Катя возвращается, дыша часто. В руке бренчит связка ключей.
- Вот!
Мы подходим к двери. Рука у меня дрожит, не могу вставить ключ. Катя видит это, забирает ключ у меня.
- Давайте я.
Щелчок замка так громко звучит в тишине коридора.
Я делаю глубокий вдох. Я готовлюсь увидеть худшее, его бездыханное тело. Готовлюсь начать реанимацию прямо здесь, на полу ординаторской.
Дверь поддается не сразу, словно кто-то держит её изнутри.
Катя тянет на себя, скрип петель режет слух. Здесь пахнет чем-то сладким, цветочным. Дешевые женские духи? Этот аромат мгновенно перебивает стерильный запах больницы, и мой мозг, обученный анализировать симптомы, выдает диагноз раньше, чем я вижу картинку. Это не запах смерти. Это запах чужой женщины.
Дверь почти распахивается. И в этот же момент из узкой щели, как черт из табакерки, в коридор выскакивает девушка. Она почти сбивает меня с ног, плечом ударяюсь о косяк.
На ней смятое платье, колготки со стрелкой на бедре. Она проскальзывает мимо, бормочет какое-то невнятное «извините», и её шаги быстро удаляются по коридору, переходя в бег. Стук каблуков эхом разносится по этажу, словно отсчет моего позора.
Замираю. Рука, которой я собиралась щупать пульс, медленно опускается. Адреналин, который секунду назад гнал кровь по венам, застывает льдом.
Внутри ординаторской полумрак. Свет горит только над столом. Игорь стоит у окна, спиной ко мне, его плечи напряжены. Он медленно поворачивается.
На нем рубашка, которую он судорожно застегивает.
- Лера… ты откуда здесь?
2
- Кать, я думаю, вам лучше уйти, - Игорь подходит к нам. - Лер, давай поговорим.
- Ургентный вызов... под вопросом, - я поднимаю руку, жестом останавливаю его.
Не хочу слышать сейчас ничего: ни объяснений, ни оправданий, ни лжи. В медицине есть понятие “неоперабельный случай”, когда опухоль проросла везде, когда метастазы во всех органах, когда резекция невозможна. Вот сейчас я смотрю на наш брак и понимаю: это неоперабельный случай. Ткань разрушена полностью.
Я смотрю на его руки, те самые руки, которыми он держал меня, которыми делал операции, которыми клялся в верности. Сейчас они трясутся, пытаясь скрыть наготу, скрыть суть.
- Телефон, - говорю я. Голос звучит чужим, плоским.
Он машинально тянется к столу, где наращивая звук, поет его смартфон. Экран светится моим именем. Звонок сброшен.
- Я… я не знал, что ты приедешь, - говорит он, как же странно сейчас звучит эта фраза.
- Ты не знал, что я привезу пациента? Или не знал, что я пойму, что ты не на операции? - спрашиваю я. Не кричу, не истерю, у меня нет сил на это. Крик требует энергии, а я опустошена.
Катя стоит в дверях, прижав ладонь ко рту. В больнице нет секретов, через пять минут здесь будет знать весь этаж. Через день - вся больница.
- Катя! Займитесь своими прямыми обязанностями!
Пробегаю глазами по кабинету.
На старом диване смятая подушка. Чужая сумочка на стуле. Всё так банально. Так пошло. Я представляла себе измену иначе, где-то в командировке, в другом городе, где есть шанс не узнать. Но не здесь, у меня под носом.
Поворачиваюсь, иду к лестнице.
- Лера, стой! - его голос звучит в пустом пролете лестницы.
Я не оборачиваюсь. Ускоряю шаг, врываюсь в приемный покой. Здесь шумнее. Кто-то стонет в углу, санитарка моет пол, пахнет кровью и йодом. Подхожу к кушетке, где оставила пациента.
Ему заметно хуже. Лицо серое, покрытое липким холодным потом. Дыхание поверхностное, частое. Рука судорожно сжимает край простыни.
- Как давление? - спрашиваю у санитарки, которая возится рядом.
- Лер , нам пора ехать. Мы его сдали, теперь пусть больница мужчиной занимается. У нас снова вызов. С тобой все в порядке, ты такая бледная?
- Дайте мне одну минуту. - снова изменяю давление. - Дарья Юрьевна, шестьдесят на сорок. Пульс нитевидный.
В этот момент Игорь вбегает в приемный покой. Он уже застегнут, белая шапочка наспех надета на волосы. В его глазах нет ничего личного, хирург в режиме боевой готовности. Он подходит к кушетке, оттесняя меня плечом.
- Что случилось? - спрашивает он, уже накладывая пальцы на сонную артерию пациента.
- Давление упало, - отвечаю я автоматически. Голос ровный, я прячу дрожь внутри.
Игорь щелкает фонариком, смотрит зрачки. Скидывает одеяло, ощупывает живот. Пациент тихо стонет.
- Доскообразный живот, - бормочет Игорь. - Перитонит. Но почему так быстро?
Он смотрит на меня.
- Анамнез? - спрашивает он коротко.
- Забрали с ДТП, был в сознании, жаловался на боль в эпигастрии. Рвота была однократно.
Игорь кивает. Он берет стетоскоп, прикладывает к груди. Слушает. Его лицо каменеет.
- Аритмия. Тахикардия.
Он выпрямляется, смотрит на монитор, который только подключили. Кривая ЭКГ скачет, зубцы пляшут.
- Это не только живот, - говорит он тихо, но так, что слышит весь приемный покой. - Инфаркт задней стенки. Прободение язвы на фоне инфарта. Двойной удар.
В приемном тишина, это тот случай, когда медицина бессильна перед временем, каждая минута промедления - это отмершая ткань сердца,
- Нужна операционная, - командует Игорь, его голос звучит как сирена. - Срочно. Подготовьте вторую бригаду. Анестезиолога ко мне.
Все вокруг начинают двигаться. Суета становится организованной. Каталку выкатывают в коридор. Колеса гудят по плитке.
- Лерка, ты специалист от Бога. Ты правильно диагностировала транспортировку, - говорит он, не поворачивая головы. Голос глухой в замкнутом пространстве. - Если бы ты задержалась еще на десять минут, он бы не доехал.
Это похвала от мужа после измены - звучит, как издевательство.
- Сделала то, что должна.
- Да, - он выдыхает. - Ты спасла человека, Лерка.
3
- После операции, - говорит он в стену, глядя на свое отражение в кафеле. - Я позвоню.
- Зачем? - спрашиваю я. Мне не нужно его звонков. Мне не нужно объяснений, которые будут звучать, как оправдание. Любое слово сейчас будет ложью, покрытой стерильным слоем профессионализма.
- Чтобы рассказать, как прошло, - ставит росчерком свою подпись в журнале учета операций, лежащем на столе рядом. Это движение настолько привычное, домашнее, что меня передергивает. Он подписывает протокол спасения жизни, а рядом стоит женщина, чью жизнь он только что уничтожил. - И поговорить.
- О чем? - я чувствую, как внутри закипает холодная злость. - О том, кто она? О том, как давно? Или о том, как мы будем делить квартиру?
Вместо голоса вылетает одно шипение. Это я выдыхаю воздух, который вдруг стал слишком плотным для легких.
- О том, как нам жить дальше, - говорит он тяжело. Его плечи опускаются, будто на них повесили свинцовый халат. - Лер, я не прошу прощения сейчас. Сейчас я должен идти туда. - Он кивает в сторону массивной двери, за которой где-то там прячется операционная. - Если я сейчас буду думать о нас, я ошибусь. И он умрет. Ты понимаешь?
Я понимаю. Я знаю, что значит отключить эмоции, чтобы включить голову. Мы учились этому вместе. Мы практиковали это на себе годами. Но сейчас эта способность кажется мне не профессионализмом, а патологией. Как можно быть таким разным?
- Иди, - говорю я. - Спасай его.
Он делает шаг ко мне. Хочет коснуться плеча, но рука замирает в воздухе. Он опускает её. Пальцы слегка подрагивают.
Иду к своей бригаде, еле держусь на ногах, адреналин начал отпускать.
- Лера, у тебя точно все хорошо? - Ко мне подходит Дарья Юрьевна, она меня приобнимает, дает опору, поддерживает. - Мне кажется, мужчина на каталке более румяный сейчас, чем ты? Может, ты беременная? Может, тебе на больничный?
- Я точно не беременная, - говорю из последних сил. - Просто устала. И за столько лет на скорой, никак не привыкну и не очерствею. Поедем, нас ждут, тут уже без нас справятся.
Я разворачиваюсь и иду к выходу. Спускаюсь по лестнице, считая ступени, чтобы не думать о том, что оставляю за спиной. Выхожу на улицу. Воздух холодный, останавливаю, как будто мне не хватает объема легких, чтобы надышаться.
- Так, - Дарья Юрьевна снова включает командный голос, но в глазах у нее тревога. Она видит меня насквозь. - Сергеич, у любого кафе остановись, а то к утру у нас тут еще один пациент будет. Кофе и пончик в шоколаде, хочешь?
Я киваю. Мне нужно что-то сладкое, чтобы перебить горечь во рту. Сажусь в машину, смотрю в одну точку, ничего не могу с собой поделать. Ощущение, что меня вывернули наизнанку. Как будто все, что сейчас было - просто плод моего воображения, галлюцинация от недосыпа. Но запах тех духов все еще стоит у меня в носу. Он въелся в мою одежду, в мою кожу.
Быстро покупаем кофе. Бумажный стаканчик жжет ладони. Едем по вызовам. Город просыпается. Мимо проносятся серые дома, светофоры, люди, спешащие на работу. Они не знают, что мой мир только что рухнул. Для них это обычное утро. Для меня - день после апокалипсиса.
Я работаю на автомате. Давление измерить, вену найти, карту заполнить. Дарья Юрьевна не лезет с расспросами, она просто прикрывает меня, берет на себя общение с родственниками. Сергеич молча водит машину, иногда поглядывая на меня в зеркало заднего вида. Они знают. Конечно, они знают. В нашей сфере новости разносятся быстрее вирусов. Но они молчат. Это лучшая поддержка, которую они могут оказать.
Через три часа снова звонок. Телефон лежит на панели, вибрирует, подпрыгивая на пластиковой поверхности. Смотрю на номер, не помню такого. Поднимаю трубку. Голос дрожит, хотя я стараюсь держать его ровно.
- Валерия Сергеевна, это Катя. - Это та медсестра, которая открывала дверь. - Я вам звоню, чтобы сказать, что я никому не скажу, то видела, я вам просто клянусь. Мне так стыдно…
- Катя, - перебиваю я. - Мне все равно. Спасибо.
- И то, что Игорь Петрович работает, - продолжает она, игнорируя мое желание закончить разговор. - Он просил сказать, что сердце не держит. Но знаете, как ваш муж за него бьется… кажется, если этот мужчина погибнет, вы Игоря никогда не простите.
Я не отвечаю. Просто кладу трубку. Закрываю глаза. Представляю, что там происходит: зажимы, швы, дефибриллятор. Он там один на один со смертью.
Интересно, а что я должна простить? Если случится самое страшное - я знаю, что Игорь хороший хирург, может, лучший в их больнице, но он не Бог. Он не может спасти всех.
А если то "тайное", что стало мне известно, там и прощения не может быть. Диагноз - развод, и так все ясно. Нет смысла тянуть резину, делать биопсию чувств, когда опухоль уже дала метастазы во все органы. Доверие мертво.
Телефон вибрирует в кармане. СМС от Игоря: "Жив, стабилизировали. В реанимацию отправили".
4
Игорь.
- Лера, я за тобой сейчас заеду, - звоню ей, как обычно. Уже много лет, я забираю ее после работы. А сегодня чувствую, что надо сначала согласовать приезд.
- Не надо. Я уже со станции уехала, - Жена разговаривает со мной, как будто я совершенно чужой человек.
- Да, брось.
Лерка бросает трубку. Конечно, обиделась, раздула из мухи слона.
Еду домой, останавливаюсь на парковке. У меня есть время, чтобы придумать легенду, чтобы настроить себя на нужный лад.
Тру лицо, чтобы согнать усталость, чувствую щетину.
Я закрываю глаза и снова вижу ту картину. Ординаторская, только вернулся после обхода. НА столе кипа документов, надо посмотреть истории болезней.
И тут заходит Марина, наша новая сотрудница, будущий хирург. Работает на четверть ставки, совмещает работу и последний год учебы. Красотка неимоверная, манкая, уверенная в себе.
- Игорь Петрович, мне так страшно, - прошептала она тогда. Подошла сзади, положила ладонь мне на спину. От прикосновения я вздрогнул. - Я не справлюсь, я была на вашей прошлой операции, я никогда так не смогу. Вы же просто Вселенной поцелованный!
- Марина, вы, конечно, преувеличиваете, но, да, опыт и навыки у меня есть.
А потом как-то получилось само собой. Я обнял ее, просто чтобы успокоить. Но тело отреагировало иначе, но это не любовь или заинтересованность, просто сбой системы. Накопительный эффект стресса.
Работаю почти без отпуска. Семь лет, мы с Лерой видимся урывками, когда секс планируется между дежурствами, как визит к стоматологу. Это физиология. Химия. Момент слабости, как аритмия у здорового сердца. Один внеочередной импульс, но такой важный, такой приятный. Вот эта необузданность, яркость, какая-то дикость в этой красотке напомнили мне, что я мужик.
Я набираю воздух в легкие, нужно решить, как действовать.
Вариант первый: признать вину и просить прощения. Но это откроет ящик Пандоры, вопросы: “Как давно?”, “Кто она?”, “Любишь ли ты ее?”.
На эти вопросы нет правильных ответов. Любой ответ будет скальпелем, который разрежет нашу жизнь на куски, если я скажу правду, она уйдет. Я знаю Леру, она максималист, для нее нет полутонов - либо все, либо ничего.
Если я признаю измену, я признаю, что наш брак сломанным. А я не могу допустить этого.
Вариант второй: молчать. Сделать вид, что ничего не было. Списать все на ее воображение, на стресс, на галлюцинации от недосыпа.
“Тебе показалось, Лер. Там была медсестра, мы обсуждали пациента”. А то, что ты видела, так это последствия усталости - шею защемило, Марина помогла снять спазм.
Если я буду вести себя обычно, если я буду заботлив, если я накормлю ее - она проглотит это, выберет покой. Мы оба слишком устали для войны, просто продолжим жить. Потом через неделю, через месяц, когда эмоции улягутся, я смогу все объяснить. Или это рассосется само, как гематома.
Я выключаю двигатель. Тишина в салоне давит на уши.
- Все будет хорошо, - говорю я вслух. Голос хриплый. - Мы справимся, мы же врачи и знаем, как лечить раны.
Я выхожу из машины. Подъезд встречает запахом сырости и чужих обедов.
Снимаю куртку, иду на кухню. Нужно создать уют, придумать декорацию нормальной жизни. Если декорации будут убедительными, “актерам” легче вживаться в роли.
Включаю кофемашину. Зерна шумят, перемалываясь, запах кофе - самый домашний запах в мире. Он перебивает запах больницы, запах хлорки и тот сладкий цветочный аромат, который теперь преследует меня, как призрачный шлейф.
Достаю хлеб, сыр, ветчину. Режу аккуратно, бутерброды должны быть идеальными. Как швы. Ровными, незаметными.
Я накрываю на стол, два прибора, две чашки.
Звук ключа в замке заставляет меня вздрогнуть. Дверь открывается, входит Лера.
Она выглядит так, будто прошла через мясорубку. Форма помята, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Она не смотрит на меня, взгляд в пол. Снимает обувь медленно, опираясь рукой о стену.
- Привет, - говорю я. Голос стараюсь сделать мягким, будничным. - Я кофе сварил, будешь?
Она кивает, но не отвечает. Проходит на кухню, садится на стул. Обхватывает чашку ладонями.
Я ставлю перед ней тарелку.
- Поешь. Ты сегодня ничего не ела.
- Не хочу, - говорит она тихо.
- Лер, надо. У тебя еще день впереди, хочется ее обнять, сам накосячил, вот и стыдись.
- Отгул взяла, - отвечает она.
Я чувствую, как напряжение в комнате сгущается, становится вязким.
- Пациент жив, - говорю я. Нужно заполнить тишину безопасными словами. Профессиональными. - Сердце держит. Мы его вытащили. Ты правильно его привезла. Без тебя бы не успели. Лера, ты просто ангел-спаситель, я не знаю, как ты Сергеича уболтала к нам его привезти.
Лера поднимает глаза.
- Да, - говорит она. - Мы спасли человека.
- Вот видишь, - я пытаюсь улыбнуться. Улыбка получается натянутой. - Главное - это жизнь. Все остальное… вторично.
Я жду. Жду, что она спросит про ординаторскую. Жду, что бросит чашку, закричит, выгонит меня. Я готов к защите, готов оправдываться, лгать.
Но она молчит. Отпивает кофе. Ставит чашку на стол. Звук фарфора о дерево звучит слишком громко.
- Я пойду в душ, - говорит она. Встает.
- Лер, может, поговорим? - я делаю шаг к ней.
Она останавливается. Не оборачивается.
- Потом, Игорь. Я очень устала.
- Хорошо, - выдыхаю я. - Иди.
- Давай, когда я выйду, тебя с вещами в этой квартире уже не будет.
5
- Лер, - голос Игоря из спальни.
Он сидит на краю кровати.
- Тебе помочь собрать вещи? - смотрю на него, не понимаю, почему он здесь.
- Лер, - начинает он. - Ты остыла? Тебе не кажется, не очень справедливо, что я должен уйти. Меня все устраивает. И не понимаю, что ты завелась! Что такого произошло, что ты на меня вот так волком смотришь?
Я останавливаюсь в дверях, скрещиваю руки.
- Почему ты должен уходить? - спрашиваю я. - Ты сидишь здесь, ждешь. Я сказала, чтобы тебя не было. Но ты сидишь, значит, ты думаешь, что я передумала. Почему ты должен уходить, Игорь? Что такого я увидела?
Я делаю шаг вперед, вхожу в комнату. Свет падает на мое лицо, и я вижу, как он напрягается.
- Лер, ну зачем ты накручиваешь? - он встает, делает шаг навстречу, но останавливается, видя мой взгляд. - Ты сама себя накрутила. Усталость, нервы, скорая, ночь. Мозг ищет угрозу там, где её нет.Я все понимаю, думаю, я бы и сам так отреагировал поначалу. А потом бы мозгами пораскинул, понял, что это только плод моего воображения. Так и у тебя, я не в обиде, даже немного приятно, что обо мне так печешься. Да и что приревновала тоже, я ж мужик, а не только хирург. А ты мне об этом напомнила.
- Угрозу? - повторяю я. - Или факт? Я все придумала? И даже не сомневаюсь, что Катя может подтвердить твои слова, рабу ей вряд ли хочется менять.
- Фактов нет, - он разводит руками. Жест широкий, открытый. Ложь должна быть масштабной, чтобы в неё поверили. - Я тебе сам расскажу, как все было. Ты видела Марину, она наша практикантка. Ей стало плохо, я её в коридоре поймал. Так крутанулся, что шею защемило, вот сначала я ее доволок, а потом она меня лечила. Смотри, - он делает вид, что поворачивает голову. - Не поворачивается до сих пор. А ты, наверное, думала, что мы на кушетке кувыркались?
Он расплывается в улыбке, смотри, какой я, какую версию придумал!
- Ну, на такой кушетке, как ваша, я удивляюсь, что ты себе шею не свернул. И пигалица твоя слишком резво вскочила, чтобы быть больной. Ну ладно, это все лирика. Ты жив и здоров, я в этом убедилась. А то, дура, боялась, что с тобой что-то случится. Вернее, случились потрахушки, прости, что помешала. Но теперь ты свободен!
- Конечно, Марина споткнулась, когда выбегала, испугалась тебя. Рубашку застегнул, потому что было холодно в ординаторской. Телефон не слышал, ты же знаешь, у меня звук повырастающей, омжет, слишком рано скинула звонок? Я услышал, только когда ты позвонила второй раз, - он тараторит. Версии сыплются одна за другой. - Лера, ты же врач. Ты знаешь, как бывает. Стресс, аффект. Мы не святые. Но измены не было. Понимаешь? Не было.
- Да, любимая, ты же умная женщина придумай версию, чтобы сама в нее поверила, - стараюсь улыбнуться, но это больше похоже на оскал.
Я смотрю на него. И в этот момент мне становится физически больно. Не от ревности, а оттого, что он считает меня дурой.
Для него проблема не в том, что он предал. Проблема в том, что я это увидела, если бы я не увидела, всё было бы хорошо.
- Все понятно, я враг номер один теперь. Ты хочешь верить в худшее, - говорит он. - Тебе так проще. Обвинить меня, чем признать, что ты просто устала и ошиблась.

